Но что есть скорбь

4 апреля 1983 года Тринити-колледж, Кембридж «И что ты в нем нашла… — тоскливо думала она, не замечая красоты роскошного парка, по которому без энтузиазма плелась за оживленно переговаривавшейся парочкой. — Голова как яйцо (и почти такая же лысая!), взгляд рассеянный, голос гнусавый, фигура щуплая…» Член Королевского исторического общества в свои тридцать два, он влюбил ее в себя первой же лекцией. Она, разумеется, уже давно не была глупым восторженным подростком, и подозревала, что увлечена больше его блестящим умом, чем им самим, но до сих пор вздыхала, вспоминая, как они вдвоем, профессор и жадная до его внимания и хранящихся в его голове знаний первокурсница, часами напролет сидели за дневниками королевы Виктории. Читая написанные восемнадцатилетней королевой пассажи, полные восхищения и откровенного любования мужчиной, который был намного старше, опытнее и умнее нее, она невольно сравнивала себя с объектом своих исследований. И чем больше она читала, тем больше по душе ей приходилась эта девушка, изливавшая все свои эмоции и чувства так искреннее и свободно. «Представляю, что написано в оригиналах. Вы ведь в курсе, что эти издания содержат отредактированные дневники? Их правила младшая дочь Виктории, Беатриса. Не приведи Господь бросить тень на светлый образ ее величества», — отозвался профессор. Она захихикала. «А как же белые кашемировые бриджи принца Альберта, под которыми ничего не было?» Профессор улыбнулся, поправляя сползшие с носа очки в металлической оправе. «Ну, в конце концов, он был ее законным мужем. Разумеется, королевская семья всячески старалась подчеркнуть, как сильно Виктория его любила. К тому же, это показывает, что королевам не чуждо ничто человеческое». И посмотрел на нее так… ей показалось, что со значением. А потом вдруг взял и женился. Слабая дурацкая надежда, что жена не будет понимать его так, как понимает его она, будущий историк, истлела, когда выяснилось, что молодая супруга тоже историк, и не менее именитый. Закончились сравнения с королевой Викторией, о которой она теперь думала с завистливым раздражением: вот ведь, лорд М то, лорд М сё, а потом бац! — и белые кашемировые бриджи и сто тысяч описаний прекрасных глаз. И где только носит ее собственного Альберта? Она залила слезами две подушки, исписала и изорвала несчетное количество бумаги, и решила наконец, что у нее есть гордость и что с нее хватит. И тем не менее, оказалось, что стоит профессору К. заговорить своим гнусавым голосом, она по-прежнему готова следовать за ним хоть на край земли, и даже в Сомерсет. Даже если профессор взял в поездку жену. — Но позвольте, это шутка какая-то! — недоуменно воскликнул профессор, опуская книжечку в зеленом переплете на стол. — Тут то слезы, то призраки, то эротические рассказы… — Иногда всё сразу, — рассмеялась его жена, пролистывая несколько страниц. — Какая прелесть. Пока профессиональные историки убеждали управляющего имением, что так называемый дневник никак не мог быть написан никем важным и ни исторической, ни литературной ценности не представляет, третий член Кембриджской делегации с любопытством и интересом вчитывалась в слегка выцветшие слова, подмечая, как меняется почерк автора в зависимости от ее (а автор несомненно был женщиной) настроения: твердые, почти агрессивные нажимы пера, полные энергии размахи восклицательных знаков, томные завитки, дрожащие заглавные буквы… — Ну, я, конечно, не ученый, профессор, но в этом доме огромная библиотека и я много чего прочел, зимой тут особо заняться нечем. Мне кажется, что вот там на сорок восьмой странице… Она усмехнулась, думая, что управляющий, пожалуй, читал больше «Дэйли мэйл», чем того, что стояло на бесконечных полках в библиотеке старинного дома. И всё же, строки, мелькающие перед ее глазами, все эти даты и густо вымаранные места — явно имена и названия — будто шептали ей что-то, что-то подсказывали. Казалось, еще немного, и головоломка сложится… — …пойдемте, — голос профессора вернул ее в реальность. — Нам еще пять часов трястись в поезде обратно в Кембридж. Вы уж простите, — добавил он теплее, — что так бездарно потратил ваше время и сорвал вам воскресные планы. Уж не знаю, что я надеялся здесь найти. Она беспечно пожала плечами и прощебетала что-то о том, что это честь для нее — сопровождать светил исторической науки, что она всегда пожалуйста, а потом просидела пять часов с каменным лицом, стараясь не смотреть на их сплетенные руки. 20 июня 1983 года Тринити-колледж, Кембридж Молодой человек искрометно шутил и был очень даже недурен собой. Двух этих обстоятельств и общей праздничной обстановки пышного Майского бала ей хватило с головой, чтобы уверенно постановить, что он прямая противоположность профессору К., и это замечательно. Последний неуклюже вел в вальсе счастливо улыбающуюся супругу, которой, казалось, ничуть не жаль ни собственных ступней, ни хорошеньких красных лакированных лодочек. Вместо традиционно следующего за балом похода по пабам она очутилась в кампусном фонтане, в который Марк — а именно так звали молодого человека — затянул ее в отместку за слишком быстро прервавшийся поцелуй. Ну а потом ей ничего не оставалось, как позвать его к себе в комнату. Одной ей нипочем было не справиться с хитроумной застежкой платья. — …я смотрела архивную видеозапись ее похорон, такие масштабы, это уму непостижимо! Ты понимаешь, — отчаянно жестикулировала она, замотавшись в простыню, — ее практически боготворили… Но почему? Почему она так много для них значила? Почему миллионы людей переживали ее смерть, как личную трагедию? Что такого она совершила в своей жизни? Или это больше из-за того, что она собой олицетворяла? И почему мы сегодня должны помнить эту женщину, которая не была ни великим мыслителем или ученым, как, скажем, Дарвин, ни великим государственным деятелем, как, например, Черчилль? По общепринятым стандартам, как бы это сказать… величия, она ведь ничего… Что? Растянувшись на боку и подперев щеку рукой, Марк смотрел на нее с таким же восхищением, с которым она, наверное, смотрела на своего профессора, и это и было приятно до дрожи, и вызывало смутное чувство вины, хотя она совершенно точно не вспоминала о профессоре уже несколько часов. — По-моему, это было бы отличное введение для твоей дипломной. Запиши, пока не забыла, — ответил он, изворачиваясь и стягивая с прикроватной тумбы блокнот. Из покачивающейся стопки книг выскользнули и шмякнулись на пол «Рейнские пилигримы» Булвер-Литтона. Она хотела прочесть все книги, которые королева Виктория упоминала в своих дневниках. — Ох ты ж… Сейчас, погоди. Он сполз с кровати, поднял и отряхнул маленький томик. Закружил в пыльном воздухе и медленно опустился на пол лист бумаги. — «21 января 1901 года»… — прочел он, сосредоточенно морща лоб. — Ничего себе. Смотри, Ди. Это что-то важное? Чуть дыша, боясь измять трясущимися руками бумагу, она прочла рукописный текст от начала и до конца, перечитала еще раз. И еще раз. И еще. А потом прогнулся под тяжестью второго тела матрас, вернув ее в действительность, и она вздрогнула. Головоломка сложилась. Головоломка была до чрезвычайного странной и невероятной, но зов ее был слишком силен. Внезапно развеселившись, она обхватила лицо своего ночного гостя обеими руками и смачно поцеловала его в губы. — Какие у тебя планы на завтра?