Письма

Игра не стоит свеч. Да, жаль, но слишком поздно — я не хочу беречь твой хрупкий эго-мир. Мне наплевать, по правде, на серьезность твоих обид, задроченных до дыр. Мне нет нужды в твоих распухших веках, в расшатанных словах с потрескавшихся губ — ты в них звучишь, как раненое эхо, зарывшееся в кровянистый струп. Непросто вычеркнуть больное из сознания; еще сложней сквозь страх его принять. Мой кутильер — синдром маниакальный — решит вопрос: прибить или обнять. И все-таки теперь я нас прощаю, чтоб не таскать, как горб, в себе тебя. Хоть памяти твоей не умаляю, взамен прошу: не умоляй меня оставить якорь — мы уже на грани. Давай, как взрослые, совместно разорвем все эти путы, что надели сами, и, сбросив их, в молчании уйдем. Давай забудем склоки на минуту и на мизинцах, будто мы друзья, помиримся (или смиримся): в лютой вражде жить дальше нам никак нельзя. Ты был мне важен. Впрочем, даже ныне трепещет в глубине истерзанной души (и, если честно, двигает в уныние) тепло к тебе. Но больше не пиши. И не звони. Поверь, так будет лучше. Я ставлю точку, закрывая дверь. Ведь каждый по заслугам да получит. Au revoir, мой одинокий зверь.