Не стой под моим окном

О Господи! В каком же совке остался Фёдор! Пора понять, что люди в его возрасте совершенно другие! От Коли он узнал, что уже семнадцатилетние презервативы покупают, бухают не какой то там разбавленный, а реальный крепкий алкоголь, ну и, как говорил Гоголь, "классик": курение, прогулки за гаражами, игры в карты, совместное прослушивание музыки из каких то там восьмидесятых – так называется "юность", оказывается. – А ты чем занимался в своём Питере? – Коля особо важно произносит последнее слово. Действительно, а что там было? Тюрьма. Каземат у Фёдора в крови. – Ну... Там... Юность! – добавил Гоголь, не услышав ответа. – Юность. Красивое слово, – лишь это ответил Фёдор, внимательно смотря на свои ботинки, что давили снег. – Чего вы остановились? Пойдёмте же... – Давай на ты! – наконец сказал шокированный Коля. – Давайт... Д-давайте... – Достоевский уставился взглядом в землю. – Ну так пошли, Федя! – Гоголь подбежал к сугробу,слепил рыхлый снежок и кинул в Достоевского,отчего на пальто осталась пока ещё белая крошка. Что? Федя? Нет-нет, не послышалось, именно. Не Фёдор Михайлович, не Достоевский,и даже не Фёдор! – Федя! Федя,блин! – Николай...? – хотел переспросить Достоевский. – Можно Коля! – перебил Гоголь. – Повтори: Ко-ля! – Ни... Ко... Ни... Да черт с ним,с этим именем! Мне удобнее Ни-ко-лай! Конечно же,Феде хотелось говорить Коля. Коля-Коля! – Рипит афтер ми: Ко-ля! – Ко-ля... – испуганно проговорил Фёдор. – Коля. Коля... – Ну вот и умница! – крикнул Гоголь, улыбаясь. Федя, умница, обращение на ты – такое, конечно, на своём примере Достоевский слышит в первый раз. И с тех пор только Федя. Только "ты". Он засыпал и думал,почему именно Федя, и улыбался. Пока никто не видит, можно. Как чудесно улыбаться, оказывается, только щёки потом болят. Наверное, с каждым днём Фёдор разучивался боятся чужих и своей улыбок. Достоевский теперь не может слышать холодное и грубое "Фёдор" в свою сторону, а имя Коля не забудется никогда. Коля. Коль-Коля. – Когда, говоришь, уезжаешь? – спросил Коля, когда в очередной раз гулял с Достоевским. – Весной. Но хочу никогда. – Ага-а-а-а! А я говорил, что не захочешь! – Гоголь потряс Фёдора за плечо. Да при чем тут место, долбоящер?! Слепому видно, здесь замешана любо-о-овь! Стоп, что? О чём Фёдор только что подумал? О любви, и не стыдно было даже переубеждать себя в мыслях, так, для вида чуть отталкивал – хотя, для какого вида? – никакого. – Да не боись, Бог в тюрьму не посадит! Ты и так в ней всю жизнь, а Господь такого не любит, насколько знаю! – Коля приобнял друга. Фёдор сначала дрогнул, ведь подумал, что этот юноша читает мысли. Ах, точно, он про Петербург! А может, и не про Питер... Фёдору не понять: сейчас ему стыдно, и стук сердца перекрывает все мысли. – Может, домой? – спросил Достоевский, который промок, как в том стихе: "Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка..." – Ну нет! – всё ещё смееться Коля, слепив новый снежок. – А не надо было меня в снег кидать! – Фёдор первый кинул снежок. – Своих не бросаем! – Гоголю удалось увернуться от пули. Фёдор никогда не играл в снежки. На полном серьёзе, никогда. Как же бедный Достоевский удивился, когда услышал про аллергию на мандарины! – таким способом, быть может, мать берегла Феденьку от аллергии, не давая ему зимние фрукты? Достоевский не знал, что такое веселье, новогодняя ёлка, подарки, дорогая еда, зато знал, что такое молитвы, вечная апатия, и книги. Быть может, Федя вообще не дышал там, у себя в Питере?! – Даже икры не ел? – Даже икры, – вздохнул Фёдор. – Тю, квартиру в Питере позволить можете, а икры банку нет, – пожал плечами Коля. – Так может, это, ко мне заглянешь на Новый год? – Давайте лучше вы ко мне, – ответил Достоевский. – Вопросы есть? Вопросов нет. Я икры захвачу, кило пять мандаринов, салатов, картохи, мяса, ты какое любишь? – Да мне бы не сырое... – ... Котлет, блинчиков, пирожков, зраз, и ёлку захвачу! – последний пункт прозвучал чуть громче. – У меня ж знакомый, этот... Дровосек! – Коля изобразил руками топор. Фёдор от такой менюшки прихуел. С таким расписанием, учитывая все праздники, Достоевский приедет в свой голодный край не палочкой, какой он сейчас, а ёбанным яблочком. Коля не был толстым, но было видно, что не голодает от слова совсем: он может лишь своим дыханием сбить бедную спичечку Фёдора с его малюсеньких ножек. – А я жить буду...? – Да ты собакой полицейской станешь, пф, львом! А, точно, соленых огурчиков баночку прихватить? – Н-нет! Почему ваша матушка должна готовить ради какого то Фё... – Да не боись, Бог не накажет! – Да причём тут Бог?! – выкрикнул Федя неожиданно. – ... Прости. Прости, Федь... – Н-нет, вы... Простите, Николай... Ни... Блять!! – Фёдор закрыл лицо рукой, пытаясь изменить ситуацию. – Да всё нормально! – Коля схватил Достоевского за плечи и развернул к себе лицом. – Блять, будь проще! Всё нормально! Тебя никто тут не сожрёт! Это твоего Питера как до Плутона пішкодрани! Федь, пошли, Федь... Фе-е-е-едя-я-я... Если Коля ещё раз повторит "Федя", тот либо захерачит в лицо Гоголю, либо поцелует его в засос прямо тут, посреди улицы. Третьего слова не послышалось, не понятно, к счастью, или к сожалению. Фёдор задумывается, что его аристократические, интеллигентные черты размазались соплёй по стене напрочь. Гоголь говорит, что Бог не накажет, значит, что так и есть. Но Достоевский всё же боится представить, что будет ему от отца. Наверное, хуже кары Божьей. А может, его семья – и есть кара Божья? А Коля его освободитель, от слова Свобода. Фёдор, наверное, никогда не узнает, что это – он привык. Привык к своей неволе, что не может теперь дышать на свободе. "Рядом с тобой я забываю, как дышать" – думал Достоевский, когда в очередной раз гулял с Колей в зимнем дворе. Очень интересно, что в голове у этого юноши. Фёдор молчал, а Гоголь тараторил – Достоевский не смог противостоять своему знако... Другу. Уже другу. Коля рассказывает о том, как скучновато летом в селе – а Федя никогда там и не бывал. Какие вкусные арбузы, прямо с баштана – но как их сложно, чёрт возьми, растить! – арбузы... лето... Коля показывает фотографии с Одессы, где он с кукурузой – неужели, веселье и правда существует? Вот оно, во всей красе, стоит перед Федей. – Осьо я з Тарасом Григоровичем, у Києві, – Коля показывает фото с памятником. – А это мы с Серёжкой в школе, с ёлкой на главном входе! Наряжали вместе с какими то старшаками... А мы в седьмом были, – на фотографии как всегда улыбающийся Гоголь, а рядом длинноволосый, испуганный мальчишка. – Серёжка никогда нормально сфоткаться не может! – Вы в школе ёлку наряжаете... – задумался Фёдор. – Конечно! А ты что, нет?! – У нас немного... Другая школа. – Мг, верните меня в 1700?! Блять, Федь, это жесть конечно. Фёдор, этот маленький, беспомощный юноша, устрашающий до чёртовой усрачки. Удивляет, как он вообще не затерялся среди хрущёвок. – А ты не сидел в тюрьме, Федь? – спросил Гоголь вполне серьезно. Ну да, сейчас же каждый несовершеннолетний сидит. – Думаешь, сидел? – Фёдор научился обращаться к Коле на ты, алилуя! – Я в ней всю жизнь. До четырнадцати, пока сюда не явился. – Пиздец, ты меня пугаешь, – наконец сказал Николай, спустя год общения! – Я хотел стать другим. Я бежал. – Ты хотел стать не другим, а собой, – поправил Коля. – Собой. Не беги теперь. Бог. Тебя. Не найдёт. Достоевский переубеждал себя каждый чёртов день: он другой. Он хочет в Питер. В Санкт-Петербург. С Колей, с Николаем, он стал ужасным человеком – это лишь манипуляция. Фёдор зажрался, стал полным быдлом и забыл про Бога: что с ним будет в огромной России? – Блять, ты всё ещё хочешь в свой Петербург? – взгляд Гоголя прожигал в Фёдоре огромную дыреху. Нет, Достоевский не хочет ехать. Пусть он в другой стране, в других условиях живёт, по другому проводит время, до смерти непродуктивно – главное, что с Колей. Фёдор любит Колю, определённо. Любит до потери сознания того, кто пытается уничтожить Бога в голове и жизни Достоевского, приучает к тому, что все отвергают – значит, должен ненавидеть. Федя будет стараться (шанс 0.1%). – Блять, нет, не путю, – офигевшим взглядом Коля смотрит на Федю и мотает головой. – Свобода лучше твоего алмазного курятника, все зубы даю! – Знаю я, знаю... – беспомощно глядит на Гоголя Достоевский. Этот взгляд не особо отличался от "классически-фёдоровского", но выделялся среди всех – влюбленный. Как бы не смеялся с себя Фёдор, выбежать из своего тела и встать в сторонке он не мог. М-да, сложнее всего скрывать небезразличие.