Не стой под моим окном

– Знаешь, что самое главное? – проверяет Федю Коля, стоя в позе строгого отца. – Паспорт... Ключи... Деньги... Телефон... Книга... – Всё назвал кроме самого важного, пиздец. – Поедешь со мной? – улыбнулся Достоевский. – Не... – В точку! – всплеснул руками Коля. – Ну, деньги давай. – М-м-м... Размечтался. Весна не настала, а Фёдору поступило прекрасное приглашение на то, чтобы отметить Новый год в Москве. Но Гоголь то знает, что дальше Красной площади Феденьку ничего не ждёт, что он в болоте затонет сразу, с его то ориентацией на местности! – Блять, ну ты ж средь трёх берёз затеряешься. – Не затеряюсь, – грубо ответил Федя. – Не веришь в себя? – Пх, кстати да, с таким учителем как я ты всё выстоишь. Переобуваюсь. Достоевский думает, что любовь – ничтожна. Что ничего там нет, он становится нищим в глазах остальных. Сказать "Уходи, любовь, к чертям!" Достоевский может, но она то не уйдёт. Влюблённость – надоедющая дама, что не прочь сесть напротив, подставить кулак под подбородок и прошептать что нибудь на своём. Николай не подходит под слово "любовь". Дама в красном каблуке смотрит на юношу исподлобья, говорит, что тот не достоин Фёдора. – Коль, а ты веришь в силы любви? – тихо спросил Фёдор, когда они с Колей подходили к вокзалу. – Верю в силы природы. Я – почти язычник,– ответил Коля. И альтруизм, и любовь, и страдания, – всё это было одним в понимании Гоголя. Всё там скучное и ненужное, там лишь боль и слёзы, особенно в любви – она пуста. Она ломает человека. Как писал Оскар Уайльд, "Влюблённость начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого". – Не потеряйся! – крикнул Коля, когда поезд прибыл. – Наберёшь! – Да какое наберу... – Неа! Наберёшь обязательно! Коля стоит возле поезда ещё десять минут, пока тот не уедет. Как ему не надоедает ждать? Фёдор просто ненавидит тратить время, которое можно потом потратить на что то более полезное. Наверное, Коля тоже чувствует что то Феде, и Достоевский на сто и один процент в этом уверен. Через минут пятнадцать Федя слышит громкую вибрацию. Пха, очевидно, что Гоголь звонит. Никто другой ему по телефону позвонить не может. – Ну что? – спрашивает Коля радостно. – Что? – Приехал? – Идиот, ещё часа три минимум ехать. – Я сдохну скорее, чем ты приедешь. Давай быстрее обратно, я жду. – Потом перезвоню, – Федя скинул трубку. Гоголь звонит каждые полчаса, что уже не надоедает Достоевскому. Всё расспрашивает, когда Федя домой собирается: сколько не отвечай – вновь спросит через очередные тридцать минут. Наверное, Гоголь переживает за Достоевского – через секунду Федя уже думает, что дохуя себе возомнил. Он не достоин хороших людей. – Ну, ну, кто там?! – спрашивает вновь Коля. – А я ебу, – отвечает Федя, упёршись взглядом в потолок. – Сверху меня какой то студент, вечно всем помогает с чемоданами. Напротив меня какая бабуля, а над ней тётка беловолосая. Сивая вечно жалуется на всё, а женщина уже второй час говорит с кем то про консервацию. Кого то там муж бросил, да, да... – перешёл на шепот Достоевский. – А студент что? – Иди нахуй, – грубо ответил Федя. – Да ты надоел мне, то иди нахуй, то прости... – Прости. Проводница приносит чай в тех самый стеклянных стаканах с железной подставкой. Кто бы что ни говорил, но чай в поездах вкусный. Ещё, что нравилось Феде – спать. Под эти "чучухчучух" он засыпал моментально, как бы ни хотелось подольше насладиться ощущениями. Наверное, Коля уже задолбался наяривать спящему Феде. – Проснись и пой. – Да ты заебал, – Достоевский тёр слипшиеся веки. – Восемь утра. – Уважаемый! – грубо глянула на Фёдора сквозь очки бабушка. – Можете употреблять нецензурную лексику?! Молодежь, надо с советский союз обратно, там вы и не дыхнёте неправильно!! Федю будто вернуло в Питер обратно. Что то очень знакомые то фразы, лишь формулировка чуть другая. Чуточку – там не хотят а советский союз. Может быть, Федя хочет советский союз, где он жил правильно. – Ну-у, уже, вон, Красная площадь! Дочапал! – Федя встал в героическую позу и чуть улыбнулся. – Пускай она горит... – Пха, если узнают, что такое говоришь, схватят и изобьют. – Слава Богу, я не там. – Мне бы где нибудь погулять до вечера... Но пиздец холодно, – сквозь зубы процедил Федя. – Давай обратно, – намекнул Коля добрым голосом. – Сейчас. Деньги скинь на карту, приеду. – В гривнах? – Ну вот. Первый Новый год Федя будет отмечать двадцать девятого декабря в Москве. Мать и тётя хотели назначить на тридцать первое, чтоб прям зажать Достоевского в своём тесном кругу общения, но нет, не получилось. На Новый год у Феди операция на смену памяти, поэтому он не может. Если честно, холод лучше жары. В жару чаще никуда не спрячешься, а зимой можешь лишь одеться потеплее да возле огонька постоять, и нормально будет. Сегодня снег сыпался как из ведра, и пальто с шарфом Феди промокли насквозь. Федя не любит ждать. Звонит мать. Руки у Достоевского дрожат, то ли от холода, то ли от чего то иного. – Да? – А ты где, Фёдор? – На Красной площади, – ответил Достоевский не своим голосом. – Ну и для чего ты туда забрёл? Мы не настолько величественные, – вздохнула мать. Федя что то промычал и улыбнулся во всё лицо, и начал что то активно вводить в телефоне. – Алё. Мать позвонила! – по пьяному весело сказал Федя. – Да ты что! – ответил Коля. – Горжусь! Ну и как там, в центре? Уже набухался? – Да какое центр... Да какое на бухался?! Пиздец, с родственниками моими и набухался. – Мало ли. Ты смотри там, магнитик мне привези. – Святой водички, быть может? Куличков, или как они там... Свечечеку? Выбирай любое, всё магарыч. Первый и последний раз в жизни... – Реально бесплатно?! – А ты спрашиваешь... При встрече у Феди сильно тряслись руки и ноги. Мать обычно не радовалась Фёдору – не стоит сильно сюсюкаться даже со своими детьми. Или, быть может, ей было стыдно при тёте даже улыбнуться сыну... Разговоры, как всегда, не интересны: вновь про веру, и никто даже не знает, что это неправильно обсуждать по этикету; про семейные проблемы, про чьих то сыновей и дочек, что решили, всё таки, всю жизнь провести в тюрьме, и так далее. Фёдор думал, как бы так намекнуть, что он и не собирается больше приезжать. Он не мог понять до конца, плохой Коля, или плохая семья. Быть может, семья: да, Федя попал под манипуляцию человека, к которому он чувствует что то большее, чем дружбу, как бы ни хотелось думать иначе. Да, Достоевский виноват, но сейчас это его, мягко говоря, не очень колышит. – Когда собираешься с Санкт-Петербург, Фёдор? – задерла нос тётя и обвела взглядом Достоевского с ног до головы. – Не знаю. Пока что жизнь меня туда не приводит. Поживу, посмотрю. Если бы рядом был Коля, Федя бы засмеялся вместе с ним. Достоевский думал, что он пропадёт в разговоре с родственницами, но что то в нём осталось. Всё, вечер пройдёт, он вернётся к Коле, и можно будет выдохнуть – в ближайшие три месяца у Феди и в мыслях не промелькнёт встретиться с этими людьми вновь. – Ну что, жениться уже собираешься? – посмеялась тётя, посмотрев на Достоевского. – Фёдор, это ты сейчас так молчишь и стесняешься, а потом будем отстреливаться! – Да прям, отстреливаться... – глянула на тётю мать. – Наверное пьёт алкоголь по ночам и шляется, прости Господи, не пойми где... – Да ты посмотри только! Умный, прекрасный, красивый, воспитанный... И это ещё малая часть твоих качеств, дорогой Фёдор! Подожди-подожди, припомнишь мои слова...! Федя, сжав губы, пытался выдавить хоть малейшую улыбочку, но не получилось. Он не хотел жениться, не хотел учиться, не хотел работать – он просто хотел свободы! Фёдор желает увидеть хоть ломтик свободного неба! А если точнее, почувствовать на себе свободу – Коля получает неописуемое удовольствие, будучи таким, как он есть. Значит, это и правда то, что не сравняется с "алмазным курятником" Феди никогда. Да что я говорю! Никогда, никогда, никогда! Вновь Достоевскому кто то упорно названивает. Что то пробормотав, он ушёл как можно дальше – а вдруг маты заорут на всю. Да даже не маты, если мать узнает, что Фёдор общается с кем то из "того ужаса, где живёт", мать его в святой воде утопит. – Я занят, – непривычно строго сказал Федя, подняв трубку. – Ну так отойди, – приказал Коля. – А что там? Что обсуждаете? – Достоевский почувствовал, что Гоголь сейчас до ушей улыбается. – Угадай. – Пх, ну я и звоню по поводу, ты ж не подумай, что я разговор прерываю. Вопрос жизни и смерти. Нужно посоветоваться с верующим, – быстро проговорил Коля. – Ну, – Федя уже не стал доказывать, что не верит. – Можно ли прикурнуть от благодатного огня? – Можно прикурнуть от лампадок на могилах членов твоей семьи. Сразу десяток сигарет хуянуть, – вполне честно ответил Федя. – Маты гнёшь? Я с такими не общаюсь. – Всё, потом перезвоню... – протараторил Фёдор и скинул трубку.