Дочь маминой подруги

Летние каникулы подошли к концу, а возвращаться к учебе после длительного отдыха всегда непросто. Последние беззаботные деньки отдавали светлой горечью, подростки собирались стайками и кутили почти с утра до вечера. А потом в жизнь вернулась привычная учебная рутина. Всё это время Лексе очень бы хотелось извиниться перед Кларк за содеянное, но та как сквозь землю провалилась. А ведь совсем недавно на большую часть карманных денег Лекса приобрела в художественном магазине мольберт – точь-в-точь такой же, какой полагался победителю конкурса. Она хотела вручить его вместе с извинениями, чтобы хоть как-то загладить вину, пусть и знала, что этого все равно не будет достаточно. Но отчего-то девочка не попадалась ни в школьных коридорах, ни даже на улице или в собственном саду, что было особенно странно. Да и в доме Гриффин, как назло, постоянно было темно, а Эбигейл больше не приходила в гости к Жозефине. Выждав неделю, Лекса заметила в толпе двух девочек из класса Гриффин – Фокс и Монро – и спросила, куда подевалась Кларк. Подружки переглянулись, и Монро ответила: ― Она уехала. Её нет в городе. ― Когда же она вернется? Уже неделя как идут занятия, ― нахмурилась Лекса. ― Она и не вернется. Она больше не учится с нами, ― пояснила Фокс, и тогда Лекса почувствовала, как планета перестала вращаться. ― Не вернется? – растерянно пролепетала шатенка, и её взгляд так и молил девочек признаться, что это всего лишь шутка, а Кларк где-то совсем рядом. ― Она уехала из города, я знаю, что её папа забирал документы из школы, ― снова заговорила Монро. – Она сбежала от травли. ― Травли? – Лекса округлила глаза, и девочки снова переглянулись. ― Ну, это же вроде ваша шайка испортила её рисунок. И это только то, что мы знаем. Но может и что-то еще было. Мы понятия не имеем. В висках настойчивым набатом стучало отчаяние. До этого момента девушка не могла даже помыслить, какая величайшая глупость случилась в преддверии каникул по её вине.

***

Накануне Дня рождения Лексы Кларк напомнила Октавии о своей просьбе, и брюнетка заверила её, что завтра обязательно зайдет в дом Вудсон, где намечалась вечеринка. Блейк сдержала обещание. В саду семьи Вудсон собралась небольшая компания, многих из присутствующих Октавия знала. Она решительно зашла через калитку и направилась к Лексе, игнорируя вопросы вроде «А ты тут какими судьбами?» Лекса, заметив Октавию, напряглась. Брюнетка остановилась в шаге от виновницы торжества и протянула пакет: ― Меня попросили передать это тебе, ― и, не говоря больше ни слова, отошла в сторону, чтобы издалека понаблюдать за Лексой. Та в недоумении посмотрела на пакет и, наконец, поднялась на невысокое крыльцо. Даже расположившись на тротуаре, Октавия могла разглядеть, как Лекса затаила дыхание, увидев то, что оказалось в пакете. А Блейк прекрасно знала, что за подарок был приготовлен для девушки. Большой рисунок, занимавший лист, по величине равный двум альбомным. И как только Кларк удалось найти подходящую рамку? Рисунок был выполнен столь любимым Гриффин угольным карандашом. Барабанная установка была прорисована с удивительной точностью, каждая мельчайшая деталь была изображена на своем месте. А за ударными восседала Лекса, на лице которой удивительным образом сочетались и сосредоточенность, и удовольствие от игры, и присущая ей величественность командующей детской бандой. Область вокруг глаз была густо закрашена черным, три заостренные полосы тянулись вниз по щекам, и эта раскраска придавала девушке загадочный и одновременно властный вид. От Октавии не укрылось, как шевельнулись губы Лексы в неслышном «Кларк», не укрылся пронзительный взгляд, который она перевела сначала на дом Гриффин, затем на Октавию. А затем шатенка зажмурилась, и Блейк готова была поспорить, что та борется с подступающими слезами. Брюнетка решительно зашагала домой, чтобы вскоре позвонить подруге и отчитаться, что подарок доставлен, и добавить короткое «Она в восторге».

***

Гости разошлись, и Лекса выбежала из дома, надеясь хотя бы в поздний час застать Эбигейл Гриффин дома. И застала, причем не одну, а в компании свой матери. Некогда гостеприимный дом теперь выглядел пустым и холодным, как будто жизни в нем не осталось вовсе. Лекса надеялась, что там будет и Кларк, которая вернулась, которая больше никуда не уедет. Которая просто теперь не хочет видеть Лексу – и вполне справедливо, потому и попросила Октавию отнести подарок. Удивительно, как она вообще удостоила Лексу подарка. ― Добрый вечер, ― непривычно было слышать, как всегда решительная Лекса силится вымолвить каждое слово. – А где Кларк? Эбигейл смерила девушку неодобрительным взглядом. ― Её здесь нет. Она уехала и пока не собирается возвращаться. И кстати, с Днем рождения, Лекса. Та промямлила безликое «Спасибо», а её мать уже причитала, как печально, что Кларк больше не живет по соседству, больше не будет восхищать своими талантами, и мимоходом спросила о причине, вынудившей её уехать. Эбби скривилась: ― Несчастная любовь. ― Ах, ― воскликнула Жозефина. – Она же такая прекрасная девочка. Такая замечательная, как можно было её не любить. «Несчастная любовь» ― вертелось в голове у Лексы остаток дня, всю ночь и весь следующий день. «Она любила кого-то». «С ней происходило что-то, что сделало её несчастной, а меня не было рядом». Долго Лекса не продержалась. Давно обнаружив, что телефон Кларк больше не обслуживается, она прекратила попытки до неё дозвониться. И сейчас единственным человеком, который знал правду, была Октавия. Найти её оказалось несложно, сложнее было разговорить. По лицу Октавии было заметно, что она не настроена на откровенные беседы и охотнее помашет кулаками, когда она заметила Лексу и кинула раздраженное: ― Чего тебе? Стоящая перед ней Лекса выглядела жалко, и это зрелище было непривычным. ― Я хочу знать, ― тихо заговорила она. – Все говорят, что Кларк уехала… ― Это тебя уже не касается, ― отрезала Октавия. – Я не собираюсь перед тобой отчитываться. ― Октавия, прошу, ― взмолилась Лекса, и брюнетка склонила голову набок. – В школе говорят, что она сбежала от травли. Эбби сказала моей матери, что от несчастной любви. Что из этого правда? ― Считай, что всё, ― буркнула Блейк и отвернулась, но Лекса тут же снова возникла перед ней. ― Да, она уехала из-за несчастной любви. У неё разбито сердце. Я бы сказала, что до состояния пыли. Лекса горестно вздохнула. ― Боже мой. Я так отдалилась от неё, что совсем не знала ничего о том, что её тревожит. Меня не было рядом, чтобы поддержать… ― Лекса, ты совсем тупая или слепая? Или прикидываешься? – Октавия сузила глаза и шагнула к девушке, всем своим видом показывая, что готова в любой момент накинуться с кулаками. ― Объясни… ― Идиотка, ― Октавия скрипнула зубами. – Она же была влюблена в тебя все эти годы! Лицо Лексы медленно вытягивалось, а глаза расширялись от изумления. Октавия присела на скамейку, которая была в нескольких шагах от них, и шатенка обессиленно рухнула рядом. ― Она любила тебя! – продолжила Октавия. – А ты… Ты разбила ей сердце самым чудовищным образом! Сначала ты разбила его, отвергнув её, чуть позже – своей Костией, а теперь добила окончательно. И в этот раз я уже ничего не смогла сделать! ― Я думала, она вернулась, ― прошептала Лекса. – Тот рисунок, который ты принесла… ― Она отдала мне его перед отъездом. Попросила хранить его до твоего Дня рождения. И знаешь, что она сказала тогда? – Октавия выжидающе посмотрела на Лексу. – Она сказала: «Если она его уничтожит, так тому и быть». Лекса вздрогнула и согнулась, закрыв лицо руками. Блейк уже хотела подняться и уйти, как заметила, что плечи Лексы мелко подрагивают. Октавия не могла припомнить ни одного срочного дела, которое заставило бы её уйти прямо сейчас. Потому что она впервые увидела Лексу плачущей – а она, несомненно, плакала. Нельзя сказать, что Октавии были по душе подобные сцены, а утешать она могла разве что Кларк. ― Я любила её, ― выдавила Лекса, и теперь уже Блейк поклялась себе, что ни за что не сдвинется с места, пока не узнает всё. – Я очень сильно её любила. Но она была вся такая идеальная, а я… Эбигейл постоянно хвасталась ей, моя мама восторгалась и без умолку трещала, какая она хорошая, что мне следует равняться на неё. И я никак не могла заслужить похвалу мамы. Только Кларк, всегда Кларк. С каждой фразой мамы я всё больше убеждалась в том, что я неудачница, которая не достойна Кларк. ― Удивительно, но то же самое я слышала от неё, ― пробормотала Октавия. Лекса наконец отняла руки от лица и посмотрела на брюнетку. С минуту Октавия задумчиво глядела куда-то мимо девушки с заплаканным лицом и внезапно решила продолжить. ― Кларк долгое время считала, что недостойна тебя. Что ты такая крутая, была главной в той банде, столькому научила её. А теперь вся из себя рокерша. Твоя игра на барабанах была её любимым зрелищем. Лекса мотнула головой. ― Это невозможно, чтобы она была меня недостойна. ― Но она так думала, и на то было много причин. Я знаю, вы стали думать, что она превращается в выскочку и гонится за всеобщим вниманием, но это было не так. Популярность интересовала её меньше всего. Даже напрягала иногда. Всё, что она делала, было связано с тобой. Она решила учиться играть на гитаре, чтобы произвести впечатление на тебя, ― от этих слов глаза Лексы чуть расширились. – Она даже надеялась, что однажды вы возьмете её в группу, и тогда вы будете больше времени проводить вместе. Она стремилась к совершенству, стирала пальцы о струны, иногда в кровь, были дни, когда они просто дико болели, но она не сдавалась. Голос Октавии стал хриплым: воспоминания давались нелегко, особенно когда долгие месяцы сейчас концентрировались в коротких фразах. ― Все знали, как она скрупулёзна в своих рисунках. Над тем, который отдала на конкурс, она трудилась чуть ли не месяц. А участвовать решила, потому что «Может, если я займу призовое место, а сам он получится красивым, Лекса все-таки обратит на меня внимание», ― чуть изменив голос, Октавия процитировала слова подруги, сказанные весной. Губы Лексы задрожали, и слезы с новой силой побежали по щекам. ― Я никогда не хотела причинить ей боль, тем более такую, ― призналась она. – И я ни в коем случае не хотела, чтобы её рисунок был испорчен. Я знала, как они для неё важны. Но я, не подумав, сказала всего одну фразу, которая заставила Квинта подумать, что это то, чего я хочу. Но я не хочу перекладывать вину на него. Это я виновата. Девушка нервно скребла ногтем по скамейке, медленно сковыривая краску и стряхивала её на землю. ― Я отталкивала её и отгораживалась, потому что любила. Любила её всю такую идеальную, но ненавидела, потому что мама делала из неё идола, до которого я бы никогда не дотянула. А знаешь, как обидно, когда твоя мать возводит на пьедестал дочь своей подруги, а на тебя смотрит как на какую-то неудачницу? И я запуталась, потерялась в себе, потому что было так убийственно одновременно любить её и ненавидеть, а до кучи еще ненавидеть себя за чувства к ней и за то, что я какой-то кусок дерьма, которым даже родители не могут гордиться. Лекса никогда и никому не показывала своих слез. Кроме Кларк. Она никогда и никому не изливала душу. Только с Кларк она могла быть откровенной. Но Октавия – в последние годы самая близкая подруга Кларк – сейчас была единственной, кто находился между ней и Гриффин. ― Я всегда хотела для неё самого лучшего, ― продолжала Лекса. – Эбигейл тоже хотела для неё лучшего. Прекрасного принца, который явится на белом коне и заберет принцессу в сказочное королевство. Я не похожа на принца. Никогда не дотягивала. Я оторва, разбойница, рокерша в косухе – даже близко не похожа на принца. Они так часто говорили, что я плохо на неё влияю, порчу её, что в конце концов я и сама в это поверила. Я отдалялась, потому что мне сложно было справляться со своими чувствами и знать, что она мне не предназначена. Уголки губ Октавии опустились вниз, и от былой злобы в её взгляде не осталось и следа. Только горькое сочувствие, причем непонятно было, на кого направленное. ― Эбби – тетка строгая, пусть и не монашка, но все же. У меня мама проще смотрит на вещи, так же и я. Мне нравится Илиан, я ему, у нас было влечение, мы стали иногда заниматься сексом. А Эбби вбивала в голову Кларк, что потерять девственность – это что-то особенное, и надо делать это только с кем-то особенным. Но Кларк никогда не сомневалась, что особенная для неё только ты. Она не хотела больше никого. В её голове это действительно выглядело чем-то… примечательным что ли, что надо делать только по большой любви. Я уверена, что, когда она пришла к тебе с той просьбой, вместе со своей девственностью она хотела отдать тебе своё сердце. Лекса испустила тяжелый горестный вздох. Она помнила тот день. И день, когда случился их первый поцелуй, когда сердце не находило себе места, а воздух вокруг стал плотным и наэлектризованным, хотя в тот день не было ни намека на грозу. Она хранила в памяти момент, когда её губы коснулись пленительных губ напротив, и в голове, в груди, в животе взорвался фейерверк, и от него сделалось так жарко, что за рай, обретенный в этом поцелуе, она бы безропотно последовала в ад. Она готова была целовать и целовать этого ангела до изнеможения, вырвать своё сердце и отдать его ей. И потребовалось собрать всю силу воли, чтобы отстраниться, принять безразличный вид и сказать что-то далекое от того, что на самом деле было на уме. Потому что она не посмела забыть, что недостойна касаться этих губ, сжимать это хрупкое тело, недостойна называть её своей. Она не могла забыть, как спустя пару лет они стояли на том же самом месте, и Лекса смотрела в пронзительные глаза, такие же яркие, как сапфиры в серьгах миссис Тейлор с соседней улицы. Она все еще помнила свои ощущения, когда хотела наплевать на всё, что их разделяло, и любить, слиться с её телом и душой и никогда не отпускать. Но сердце молило об одном, тело ему вторило, а слова с её уст слетали совсем другие. В голосе слышалась стальная злоба – та, что проистекала из недр её души, самая настоящая, неподдельная, на всё и всех: на безрассудство, с которым пришла к ней Кларк, на тот факт, что не смела последовать за ним и касаться блондинки так интимно, как требовало всё её существо. В конце концов, злилась на себя за охватившее её желание, за то, что не была человеком, который имел право обладать этим совершенным созданием. А еще ей овладевал страх, что могло бы ожидать их обеих, если она все же осмелится выполнить просьбу Кларк. Что станет с их отношениями и что станет с самой Лексой, которая, познав однажды близость с любимой, уже не сможет от неё отказаться? Она так оберегала своё собственное сердце, боясь его разбить, что сама не заметила, как не нарочно разбила сердце той, кем дорожила больше всего на свете. Октавия прервала затянувшееся молчание, не сводя глаз с таких зловещих в сумерках силуэтов деревьев в отдалении. ― Когда ты ей отказала, она решила, что это потому, что она девочка, а тебе нужен мальчик. Она уважала это твое решение, но неразделенная любовь все равно делала её грустной. Но когда ты назвала Костию своей девушкой… Клянусь, я никогда не видела более несчастного существа, чем Кларк. Я не стану говорить тебе, что она о себе думала. Она сделала вывод, что ты её не хочешь, потому что она не нравится тебе, недостойна тебя и твоего окружения. Я впервые оказалась в такой ситуации. Но я хотя бы пыталась мотивировать её. ― Когда я отказала ей, ― перебила Лекса дрожащим голосом, ― я была уверена, что это самое правильное, что могу для неё сделать. ― Если ты любишь Кларк, то как же Костия? Её ты любишь? Лекса вздохнула. ― Да, люблю. Но не так, как Кларк. Октавия прикусила губу и кивнула сама себе. ― Есть еще кое-что, что тебе следует знать. Дело не только в тебе. ― В ком еще? – сдавленно спросила Лекса. ― Эбби. Она знала о том, что Кларк в тебя влюблена. Не знаю, в какой момент она догадалась, смогла ли догадаться о твоих чувствах. Но она сделала всё возможное, чтобы ты возненавидела Кларк. Она специально так вела себя с твоей матерью, потому что знала, что говорит тебе твоя мама, и как это на тебя влияет. Кларк просила её прекратить после того вашего разговора. Но Эбби не прекратила. И я не знаю, каким местом она думала, когда призналась в этом Кларк. Так что Кларк сбежала не только из-за тебя, своих чувств или рисунка. Думаю, она бы все же осталась. Но предательство матери – вот, что добило её окончательно. Она поняла, что не может больше жить под одной крышей с человеком, который сознательно сделал такое. ― Господи, ― Лекса откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза. Её собственная боль теперь выглядела ничтожной по сравнению со всем, что пришлось пережить Кларк. Её милому ангелочку, прекрасной принцессе, которую она еще в детстве поклялась оберегать – и чем это обернулось? ― Я ведь всегда так старалась защищать её, ― на глаза вновь навернулись слезы. – Я постоянно защищала её от мальчишек-хулиганов, которые пытались её обижать. Даже научила нескольким приемам, чтобы она могла постоять за себя, если меня не будет рядом. А где-то год назад она возвращалась из своей музыкалки поздно вечером. Я случайно увидела, как за ней увязался какой-то тип. Отвлекла его на себя, а когда она скрылась за поворотом, надавала ему по яйцам и пригрозила, что, если он еще хоть раз посмотрит в её сторону, я ему там всё отрежу. Октавия грустно усмехнулась. На городок окончательно опустился вечер, и даже звуки вокруг изменились. Обе девушки поднялись со скамейки и некоторое время следовали рядом, пока совпадали их пути домой. ― Как она сейчас? – осторожно спросила Лекса. ― Спрашиваешь, ― Октавия фыркнула. – Тяжело. Разговаривает только с отцом и со мной. Мы общаемся по телефону. Еще с учителями, когда её спрашивают на уроках, потому что им нельзя не отвечать. Она замкнулась. Но я очень хочу верить, что это скоро пройдет. ― Спасибо тебе, Октавия, ― Лекса мягко посмотрела на брюнетку. – Спасибо, что ты поддерживаешь её. Я никогда себе не прощу всё это. И знаешь… Если она спросит или если сочтешь нужным, просто скажи ей, что я повесила свой портрет у себя над кроватью. ― Я скажу, ― тихо сказала Блейк и ушла в свою сторону, не попрощавшись.

***

Лексе стоило больших трудов сдать мольберт, который она хотела подарить Кларк в качестве извинения, обратно в магазин. И не потому что хотела вернуть деньги, как могло бы показаться. Просто она не видела смысла держать мольберт в доме, где никто не увлекался рисованием. Он мог бы пылиться где-нибудь под кроватью и ожидать своего часа, но Лекса сомневалась, что вообще сможет когда-нибудь передать его Кларк. Даже через Октавию, которая понятия не имела, как скоро увидит свою подругу. Нет, они вовсе не общались, Лекса только однажды после того памятного разговора приблизилась к Блейк с вопросом, планируют ли они встречу. К тому же Октавия сказала, что вряд ли мольберт получится провезти в самолете, во всяком случае, она не была уверена, что его не заставят оформлять как дополнительный багаж. Что касается Лексы, то она вовсе не надеялась когда-нибудь увидеть Кларк. Поэтому она поругалась с продавцом и кое-как сумела убедить директора магазина забрать ставший ненужным товар. Шли месяцы, и Лекса больше ничего не слышала о Кларк, а Октавия – единственная, у которой можно было спросить, – почти нигде не попадалась на глаза. Как-то раз после зимних каникул к Жозефине пришла Эбигейл, и они долго сидели в гостиной, пили чай и о чем-то тихо разговаривали. Лекса как раз шла на кухню, когда услышала вопрос, заданный её матерью: ― Как поживает твоя прекрасная дочь? Покорила всю школу? Лекса сделала вид, что ей жизненно необходимо найти строго определенный выпуск журнала о рок-музыке и выставила перед собой стопку периодических изданий, чтобы медленно рассматривать их содержимое. Эбби качнула головой. ― Она, судя по всему, занята учебой и ничем больше. Джейк говорит, иногда играет на гитаре по вечерам, но кружки не посещает. ― Ну а с несчастной любовью справилась? Нашла кого-то нового? – продолжала спрашивать Жозефина. ― Джейк говорит, есть какой-то мальчик, который за ней ухаживает, ― ответила Эбби. Лекса уставилась на фотографию известного музыканта и попыталась перевести дух. На сказанную старшей Гриффин фразу сердце отозвалось несколькими глухими ударами. Разговор вскоре перетек в другое русло, а Лекса не могла перестать думать о загадочном мальчике, которому приглянулась Кларк. Какой он? Как она сама себя чувствует? Нашла ли друзей? Нравится ли ей этот мальчик? Готов ли он оберегать её? Погруженная в свои думы, она даже не заметила, в какой момент ушла Эбби. Зато Жозефина тихо вздохнула и сказала, что несправедливо, что чувства такой прекрасной девочки оказались неразделенными и сделали её несчастной. Она искренне надеялась, что этот мальчик будет ценить красавицу и умницу Гриффин. И тогда Лекса подняла на мать внимательные глаза и спросила: ― Ты знала, что я была влюблена в Кларк? Жозефина застыла и только несколько секунд спустя повернулась к дочери. Вид её был удивленным. ― Нет, доченька. Откуда мне было знать? Я не знала, что тебе нравятся девочки до тех пор, пока ты не привела Костию. ― Мне нравилась одна конкретная девочка, ― поправила Лекса. – Зато Эбби знала, что Кларк влюблена в меня. Мы не знали друг о друге самого главного, а она каким-то образом узнала. Она специально сделала всё так, чтобы я её возненавидела, потому что меня бесило, как ты её возвышаешь и принижаешь меня. И да, это я та сволочь, которая разбила ей сердце. Лекса опустилась на корточки и уронила голову на колени. В такой позе она выглядела совсем маленькой, хрупкой, прячущейся от всей боли и несправедливости, разделившей её с любимым человеком.