Будешь лучшим

Он вполне мог себе позволить снять квартиру. Мы вполне можем, – говорил отец, – и незачем тебе… Вот именно, папа, что это ты можешь, а не я. Дедушка может. Дедушка, кстати, предлагал содействие – да все предлагали, когда узнали, куда он надумал поступать. Но это было бы не то. Вообще-то то, что отец предлагал ему снять квартиру вместо общежития, а не бросить эту затею, или перестать страдать ерундой, или что там ещё может сказать тот, кто всего добился, тому, кто только в самом начале пути – своего собственного – вообще-то вот это предложение помочь вместо «давай подумаем, как можно по-другому» – оно уже само по себе было подарком. Возможно, с отцом говорила мама. Возможно, дедушка. Возможно, никто с ним не говорил, а просто он сам вспомнил, как и сам в своё время покинул отцовский дом, даже не достигнув совершеннолетия. Ну, Майтимо-то не был так стремителен. И всё бы ничего. Он так и так собирался домой на каникулы – потому что он поступил, а не сбежал, и потому, что отец предлагал ему снять эту несчастную квартиру, «Эру пресветлый, Нельо, как ты собрался вообще хоть что-то изучать, если ты никогда не будешь один?» О, знаешь, отец – этого Нельо никогда бы не сказал – вообще-то мне гораздо сложней быть одному. Непривычнее. Не… Как это никто не пытается ничего стащить из твоей тарелки? И, ладно, на молоко в холодильнике приходится клеить стикеры, и всё равно оно пропадает – хотя Нельо с каждым разом рисовал всё более злые рожицы и даже вступил с молочным вором в переписку, остроумную, но бесплодную – но никто не влезает в твои мессенджеры, если ты их оставишь незакрытыми. Из любви не влезает! И из восхищения. В общежитии было слишком шумно – и всё равно просторнее, чем он привык. Конечно, он скучал. – Да? – он закрыл зачётную неделю, и проспал – что проспал, да просто проспал, и автобус домой был только завтра, а почему автобус – а потому что Майтимо хотел повзрослеть сам, а самому на автобусы только и хватало, даже с повышенной стипендией, даже с подработками, и отец снова сказал только: «Ты можешь завершить этот абсурднейший эксперимент в любой момент», но спорить не стал. Мама иногда кидала сколько-то на карту и ничего не слушала, приписывала: «Угостись сидром», «Купи себе ещё одни джинсы» и прочее, и прочее. Отец взял с неё пример и пояснял другое: «Некоторые источники 100% проще скачать за деньги, особ. зарубежн.», и, конечно, эти-то деньги приходилось принимать, потому что ты можешь запретить родным себя содержать, но не можешь перестать принимать подарки. Так вот. Сегодня, блаженным пустым утром дня меж зачётами и путешествием домой ему позвонил Кано и сказал: – Деда не будет. – Что?.. Обычно Кано говорил: «Песни не выйдет», «Я не сдам» и «Без тебя их стало не перекричать». Последнее было чистой воды кокетством – уж голос Кано мог перекрыть какой угодно шум, более того, после его призывов замолчать все правда замолкали, иногда даже отец – ну, если Кано не знал, что тот дома, и применял эту свою суперспособность. На самом деле, «Без тебя они все c ума сошли» заменяло у Кано «Я скучаю». Но никакой дед в его историях до сей поры не фигурировал! Дедушка – да, само собой, но с дедушкой Майтимо и сам созванивался. Пол, конечно, был холодный, и хотя ремонт здесь делался, конкретно до комнаты Майтимо с товарищами он ещё не дошёл, так что можно было и словить занозу, если вот так вот прыгать босиком, пытаясь одеться и одновременно разобраться, какого деда не будет и почему это так ужасно. Громкую связь Майтимо, по старой домашней привычке, не любил. Да Кано сам всегда был немножко громкая связь. – Рождественского деда, – пояснил Кано. – Этого последнего. Когда Нельо был маленьким, дедом Морозом становился дедушка Финвэ. Потом им был дядя Арафинвэ, потом зачем-то дядя Нолофинвэ, что было уж совсем странно, но маленький Тьелко неожиданно проникся, и потом снова – дедушка и дедушка… И был ещё какой-то эпизод, когда дядя Нолофинвэ потребовал от отца вернуть долг и отец тоже побыл дедом, и, что удивительно, никто потом ни с кем даже не поругался. А в последние годы – сперва как эксперимент, для Курво, потому что Курво даже трёхлетним узнавал своих, а потом и для Амбаруссар – так вот, в последние годы мать с отцом стали нанимать актёров. О, что это были за собеседования. Отец помощников себе так не искал, как этих дедов. «Это же надо – так неестественно переходить к подаркам! Нет, нет, такому деду я бы сам ни за что бы не рассказал ни единого стишка, ни в три, ни в сорок три, уж извините». Деды стаскивали бороды и уходили – красные не по роли, а от стыда. Но ведь нашёлся же какой-то, какой отцу нравился! – Он сказал, – пояснил Кано, – у него семейные обстоятельства и может он хоть раз на Рождество увидеть собственных детей, а не развлекать чужих. – А Амбаруссар не обойдутся ли опять дедушкой Финвэ? – Курво не обойдётся. – Можно подумать, он не раскусил того актёра. А если уже раскусил – так какая разница? – Ты не понимаешь, – сказал Кано, – он хочет, чтобы для него старались. Прилагали усилия. Дедушка Финвэ – это как бы базовая версия, это нечестно, он же ведь и правда дедушка. Актёр – это почётно. Да и потом, знаешь, что самое ужасное? Нет, ты не знаешь, ты же ведь теперь отдельно!.. Так вот. Все эти, знаешь, писклявые младшие, включая Финдарато – они на это Рождество тоже у нас. И они ждут. – Так, – сказал Нельо, – ты не хочешь мне сказать, что… – Ты будешь самый лучший дед, – сказал Кано, – самый высокий. Пожалуйста. Я спою тебе все песенки. Мама сказала, что купила тебе билет на этот поезд, который идёт два часа – и ты у нас, и что никакие возражения не принимаются. Обратно можешь ехать на любом автобусе, хоть кататься туда-сюда, но сейчас… – Я не… – сказал Нельо, – ты думаешь, они все меня не узнают? Чем их не устроит базовый дед Финвэ? – Тебя они не ждут в этой роли, – сказал Кано, – а деда Финвэ все и так невольно путают с рождественским. Неинтересно. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я не переживу, если они все начнут пищать. – Пищать? – От разочарования. Так. Хорошо. Он может переехать в другой город и изучать там что считает нужным, но он не может позволить целому дому детей – нет, это что, и дядюшки придут? – не может позволить целому дому детей не дождаться рождественского деда. – Я рыжий, – сказал Нельо очевидное, – дети скажут – меня не существует. – Курво не скажет, – заверил Кано, – он будет уважать саму твою попытку. – Передай Тьелко, что если он хоть попробует потом меня передразнить… Тут, кажется, судя по звуку, у Кано трубку отняли. Судя по детскому рёву рядом – Амбаруссар! – мама. – Нельо, скажи свой рост! Рост! Эру милостивый, конечно, я забыла, я бы посмотрела, кто бы не забыл! Я пытаюсь надшить… конечно, нету на тебя костюмов, нет, их нет! А как ты думаешь, эти ужасные реконструкторские сапоги на тебя ещё налезут?.. *** Рыжие волосы можно собрать в косу, а косу приколоть к голове шпильками и заколками и запихать под шапку. Костюм мама надшила, и в плечах расширила. Тьелко, конечно, фыркает в кулак, но он же и похлопал по плечу, и даже предложил сделать Хуана: – …ну, кем-нибудь вроде оленя. На один вечер. Обмотать мишурой, бубенчики, ты знаешь. Не только ты идёшь на жертвы, брат мой Нельо! Сапоги. Сапоги были впритык. Кроме того, они-то были чёрные, и мама спешно распылила на них снежный спрей для окон. Неважно, неважно, вечер продержатся – и ладно! В-третьих, он не успел поесть – утянутые с блюда печенья в виде ёжиков не считаются. В-пятых, он напрочь забыл, что кому должен подарить. А, ещё он забыл «в-четвёртых». В-шестых, к нему подходил отец, на ходу, видимо, что-то пересчитывающий. Бенгальские огни. Или шарфы, потому что в доме, где соберётся много маленьких детей, которые захотят играть в снегу, должны быть шарфы. – Когда весь этот балаган закончится… не забудь хоровод… когда это закончится, ты мне расскажешь о своей курсовой. – Но я думал… – А я думаю – мне интересно всё, что делает мой сын, даже если сам предмет изысканий от меня далёк. Вау. *** Это был провал. Чего Нельо ожидал – всеобщего смеха, никаких стишков и песен, и что ему придётся раздавать подарки буквально сразу же, как он войдёт. Возможно, кто-то прыгнул бы на него сзади – не допрыгнул бы, конечно, но мешок бы отнять мог. Тьелкормо с одного такого случая до сих пор гордился своим охотничьим талантом. Не исключено, что после той истории с мешком он и решил окончательно посвятить себя баскетболу… В гостиной были все. Все. Дяди и их жёны. Их дети. Кано, в честь праздника безропотно держащий на коленях Амбаруссар – обычно он не выносил, ни с кем, такого близкого соседства. Отец. Мама, по одной улыбке которой можно было бы понять, что нынешний Дед на самом деле её сын. Дедушки. Многочисленные (на самом деле не настолько уж) кузены, в которых Майтимо после года отсутствия путался ещё сильней. Да и не то чтобы все три сына деда Финвэ так уж часто собирались под одной крышей. Может, это должно было бы стать примирительное Рождество. Рождество обновления. И тут кто-то заплакал. Нет, не кто-то. Нельо, на самом-то деле, только успел войти, даже поздороваться ещё не успел, только оглядеть всех – и вот тут кто-то, как и предполагал Кано, запищал. Кто-то, сидящий на коленях дяди Арафинвэ. Финдарато. О нет. Дядя Арафинвэ ещё только за полчаса до этого убеждал Нельо, что из него выйдет лучший дед, и что теперь? Почему-то, хотя Нельо перечислил все возражения, он забыл главное – он не умел играть. В плане актёрства. Конечно, в детскую игру вовлечься мог, но эти-то дети не играли, они просто ждали. Его ждали! Арафинвэ склонился к сыну, что-то зашептал, но тот огромными глазами смотрел только на Нельо. Очень несчастное дитя в голубом вязаном колпачке. Ну что же, ладно. Другие дети тоже смотрели во все глаза, включая Амбаруссар. Точно, так бывает. Если один начинает плакать – все остальные тоже могут начать. Нельо медленно, медленно снял со спины мешок. Улыбнулся, покачал головой: – Я ужасно устал в этом году, поэтому… Медленно сел. И так же медленно лёг на пол. Дети молчали. Нельо молчал тоже. Ну, кто-нибудь… – Что это с тобой?! О, благослови тебя Эру, юный сын дяди Нолофинвэ. Тебе по возрасту уже не очень-то положено в меня верить, но, видимо, тебе важен сам принцип. – Ты что, не принесёшь нам Рождество?! Но так нельзя! – Дед же сказал: он устал, – вмешался Тьелко, которого, по всему судя, распирал смех, но который героически держался, – но мы можем его развеселить! Спасибо, Тьелко. – Мы можем ему что-то спеть, – добавил Кано, – можно громко, можно тихонько. Можно даже на ухо. Финдекано взял руку Нельо и тут же уронил. – Да, – сказал Нельо, так и лёжа на спине, чуть ли не руки раскинув, – да, о да, я ужасно устал и пока не могу нести вам Рождество. Но я готов слушать песни, может быть, это меня поддержит. Он не мог видеть, плачет ли Финдарато, но слышать – мог. Тот молчал. Потом послышалось какое-то шуршание, шёпот дяди Арафинвэ: «Иди, иди», и вот уже Финдарато и его голубая шапочка склонились к Нельо. – Держи, – прошептал Финдарато и шапочку стянул, – это моя любимая. Почему ты всем даришь подарки, а тебе… а тебе никто. О, нет, о нет, нельзя быть таким трогательным. Нельзя сказать, что Нельо не дарили всяких ужасно важных вещей – снежинок, машинок, галстуков, блестящей слизи, один раз даже паровозик с любимой железной дороги, Морьо расщедрился – но не шапочку же и не под Рождество! – О, – сказал Нельо, – о. Спасибо. И он сел, и посадил Финдарато к себе на колени, и что-то сказал ему на ухо, а что – никто не узнал, что-то про то, что с лёгкостью дарящему всегда вернётся больше; и потом Кано начал петь, а потом Финдекано сказал: – Нет, я тоже хочу! – и перебил его, и спел тоже, а потом они спели хором, а потом Нельо принялся расспрашивать отца, хорошо ли он вёл себя в этом году, точно ли хорошо, а не таскал ли он маслины со стола, пока жена не видит, и вообще-то это был опасный момент, потому что нельзя шутить над отцом, когда рядом дядюшки, но тут леди Анайрэ сказала: – Ноло всегда съедает всю селёдку ещё до начала… – и отец фыркнул, и гроза, которую Нельо сам же и приманил, миновала. Он расспросил Тьелко о его успехах в баскетболе и неуспехах в учёбе, причём о них Тьелко зачем-то самоотверженно поведал сам. Вбежал Хуан, в ошейнике с бубенчиками и в ободке с оленьими рогами. Нельо поинтересовался, покончил ли Кано с привычкой мешать домочадцам спать своими этими вот полночными швыряниями в стену чего ни попадя, и Кано немедленно швырнул в него чем под руку попало, а попался розовый заяц. Чей вообще это заяц, Эру милостивый? Он пел вместе со всеми, хотя пел, как всегда, плохо. Он спросил Морьо, не полюбил ли тот что-то ещё, помимо алгебры, и Морьо сказал: – Помидоры с сыром. Курво подошёл, когда Нельо уже каким-то образом стал составлять центр новогоднего столпотворения, и сказал: – Из тебя хороший дед, я и не думал. Это была высшая похвала.