Лев и Лилия

Франция, Париж, 1173 год.

Он смотрел на худощавого мальчишку, пытавшегося упражняться с тренировочным мечом. Но получалось у этого мальчика из рук вон плохо. Ричард Плантагенет, шестнадцатилетний герцог Аквитанский не смог сдержать смеха. Солнце золотило зеленые кроны деревьев, по ярко — синему небу неспешно проплывали белоснежные облака, где — то вдали виднелись темные точки птиц. А Ричард весело смеялся, даже не над этим неловким мальчиком лет восьми, просто он вдруг почувствовал себя необычайно счастливым, так, как не чувствовал себя уже очень давно. Быть сыном короля вовсе не означало купаться в счастье, радости и любви близких. Мать вновь поссорилась с отцом из — за его очередной любовницы, да так сильно, что пожелала поднять против него восстание. Будь он сыном крестьянина, обошлось бы просто небольшим скандалом, быть может, даже и без этого. Старший брат тоже всем сердцем желал избавиться от отца как можно скорее. Ведь несмотря на то, что Генрих II Плантагенет короновал Генри, сделав его соправителем, реальной власти Генрих Молодой король так и не получил. А так хотелось. Всем хотелось власти — и отцу, и матери, и Генри с Джеффри, и даже маленькому Джону. Хотелось ли ее Ричарду? Быть может и хотелось, но не настолько страстно, как остальным членам этой недружной королевской семьи. С отцом у него отношения не ладились никогда, с самого раннего детства. Генрих, вероятно полагал, что Ричард вовсе не был его крови, подозревая свою жену, чью неземную красоту воспевали в своих балладах трубадуры в многочисленных изменах. Впрочем, как и она его. Алиеонора Аквитанская обладала стройной фигурой, золотистыми, словно яркое весенне солнце волосами и огромными темно — синими глазами с длинными ресницами. Ричард был удивительно похож на мать, не имея при этом не малейшего сходства с отцом. К своим шестнадцати годам он уже был необычайно высок, намного выше отца, к тому же отличался большой физической силой, редкой даже для взрослого мужчины. Да и боевой опыт у него уже имелся. Этот опыт вполне мог пригодиться для свержения любящего и любимого отца — короля. Ричард сомневался, стал бы он участвовать в этом богопротивном мятеже, ежели бы мать его об этом не попросила. Но она попросила. И он не смог отказать. А может быть он просто успокаивал этим свою совесть. Ведь поднять руку на отца, на короля — помазанника Божия являлось большим грехом. Но свою матушку Ричард обожал, и она платила ему тем же. Он был любимым сыном Алиеоноры Аквитанской, в этом он мог быть абсолютно уверен. И плодородные земли Аквитании, которые Алиеонора принесла Генриху в качестве приданого должны были достаться только ему. Именно ему, а не неуклюжему полноватому папенькиному любимчику Джонни. По странной иронии судьбы, союзником Алиеоноры и ее сыновей выступил ее бывший супруг — французский король Людовик VII. Ведь он так же давно точил зуб на Генриха, хозяйничавшего на землях Франции, которые он считал своей собственностью. Да и стали они таковыми во многом, благодаря браку Генриха с Алиеонорой. Возможно, давно погасшая искра зажглась вновь? Когда — то Людовик обожал свою первую жену. Когда они были в браке, он готов был сделать для нее все возможное и невозможное, бросить к ее прекрасным ногам все сокровища мира. Он и попытался это сделать, но увы, II — ой крестовый поход окончился бесславным поражением, а отношения супругов были окончательно испорчены. Людовик и раньше подозревал свою ненаглядную супругу в изменах, но то, что произошло во время их священной миссии, Крестового похода во славу Господа, просто не укладывалось в голове, настолько это было противным Богу деянием. Блистательная Алиеонора изменила супругу со своим собственным дядей! Когда они прибыли в Антиохию, их встретил Раймонд де Пуатье — ее дядя, который был весьма обрадован этой встречей, как оказалось больше всего он был обрадован встречей со своей златоволосой племянницей. Сердце французского короля было разбито, рухнувший брак окончился разводом. И вот теперь судьба вновь преподносит им возможность встречи. Хотя, Людовик уже давно был счастлив в браке с Аделью Шампанской, родившей ему долгожданного сына, ведь в браке с Алиеонорой были рождены только дочери. Дочерей он обожал, но королевству нужен был наследник, и он появился — красивый и здоровый мальчик, названный Филиппом. Филипп Богоданный, как называли его подданные. — Что Вы смеетесь? Вы хоть знаете, над кем смеетесь?! Подойдя к Ричарду вплотную, мальчик запрокинул голову и внимательно посмотрел на него. Ричард заметил, что у него большие ярко — голубые глаза в обрамлении густых черных ресниц, а в золотисто — каштановых волосах играло солнце, и от этого на душе становилось еще легче, сердце отчего — то наполняло необъяснимое счастье. — Нет, не знаю, — честно признался он, — И я смеялся вовсе не над Вами. Просто мне… хорошо. Это солнце, небо, зелень… сам не знаю отчего, но мне вдруг стало так хорошо на душе, как не было уже давно, — Ричард и сам не знал, зачем он так разоткровенничался с этим красивым, но таким строгим и серьезным не по годам ребенком. В его годы он таким не был! — Я — сын короля Франции, Людовика VII — ого, монсеньор. Вы должны мне поклониться, — серьезно ответил мальчик, но Ричарду показалось, что он смутился, хоть и пытался казаться строгим, соответственно своему высокому положению единственного наследника короля Франции. — Простите, Ваша Светлость, — церемонно поклонился Ричард, — но тогда и Вы должны поклониться мне точно так же, как и я Вам. Ведь я — сын короля Англии, Генриха Плантагенета. — Вы? — большие голубые глаза мальчика еще больше расширились от удивления, — Вы сын короля Генриха? Но ведь… — замялся он. — Я — Ричард Аквитанский, — улыбнулся в ответ Ричард. Смущение сына Людовика его забавляло. Эти большие ясные глаза, попытка казаться старше и серьезнее, — Вы удивлены, я понимаю. Мы прибыли ко двору Вашего отца, Его милости короля Людовика лишь вчера. А сегодня мне захотелось прогуляться по саду. Я вовсе не желал Вам мешать, простите меня. Но здесь… так хорошо. Мне здесь спокойно — Ричард решил, что вдаваться в подробности причины их с братьями приезда ко двору Людовика совершенно не обязательно. Наследник еще слишком мал, для того чтобы участвовать в королевских интригах. Он — дитя, на его век их еще хватит. — Я — Филипп… — просто ответил мальчик и опустил глаза. Ричард подумал, что лучше бы ему удалиться и оставить юного Филиппа в покое, но уходить не хотелось. Ему хотелось побыть с ним, здесь, в саду — среди зелени деревьев и света солнца. Быть может… предложить ему поупражняться с мечом вместе? — А как Вы смотрите на то, чтобы продолжить Вашу тренировку вместе со мной? Ежели Вы конечно не возражаете, Филипп… Ваша Светлость? — Да! — радостно улыбнулся Филипп, но взяв себя в руки спокойно продолжил, — Я бы хотел, чтобы Вы ко мне присоединились, монсеньор герцог Аквитанский. У меня есть еще один меч. — А может быть, мы сможем обойтись без этих церемоний, Ваша Светлость, ведь их и без того хватает, — усмехнулся Ричард, — нам же здесь никто не мешает. Зови меня Ричард. — А ты тогда зови меня Филипп. Вернувшись в свои покои, Ричард обнаружил, что его дожидается там старший брат, но большой радости это обстоятельство у него не вызвало. Особой братской любви между ним, его старшим братом Генри, и средним Джеффри никогда не было. Разве что, младший Джон, несмотря на свою полноту и неуклюжесть вызывал в его душе теплые чувства. Иногда он смеялся и подшучивал над ним, но все же искренне любил. Но даже и эта любовь не могла заставить Ричарда уступить Джонни те земли, которые должны были принадлежать ему по праву. Отцу необходимо было наделить своего любимца землями, но разве же Ричард виноват, что земель для Джона уже не осталось. Он вовсе не собирался делиться с ним тем, чем одарила его мать. Он — герцог Аквитанский, и таковым останется, даже если придется отстаивать свое право с мечом в руках, благо с мечом он умел обращаться не хуже любого бывалого воина. Генри хотел власти. Единоличной власти над островным королевством, над Англией. Отец ведь пообещал ему ее, но на деле королем Генри так и не стал. Отец не желал уступать власть своему восемнадцатилетнему сыну, считавшему себя уже очень взрослым, умным, отважным, сильным, и уж конечно более достойным быть королем, нежели стареющий отец. То, что Генриху II — ому было сорок лет, и что он вовсе не считал себя старым, Генри в расчет не брал. Власть нужна была ему здесь и сейчас. А отец мешал ее получить. Впрочем, того же хотел и Джеффри, герцог Бретонский. Вот уж кому отчего — то не досталось ни отцовской, ни материнской любви. Джеффри было пятнадцать, он был средним сыном, но несмотря на это лелеял честолюбивые планы о короне. Хотя, кому как ни ему лучше было бы о них навсегда забыть. Ведь любимцем отца он никогда не являлся. Если Джона Генрих обожал, Ричарда ненавидел, то к Джеффри он относился скорее равнодушно, будто бы ему и вовсе было все равно, существует средний сын или нет. Мать так же не испытывала к нему теплоты. С самого детства Джеффри отличался хитростью, в сочетании с жестокостью. И нынче он был намерен показать, что не только существует, но и способен принести немалые неприятности. Задумавшись, Ричард глядел на Генри, будто не видя его. В глубине души он и вовсе сомневался, увенчается ли их авантюра успехом. — О чем задумался? — усмехнулся Генри, — я видел тебя из окна. Ты тренировался с наследником. Уже подлизываешься к будущему королю Франции? — Дурак ты, Генри. — Ричарду стало смешно. Он вовсе не думал о том, что бы снискать расположения юного Филиппа в своих целях. Ему просто было хорошо. — Уж ежели кто в нашей семье и умеет это делать, так это ты. К кому подлизываться, к восьмилетнему мальчику? — улыбнулся Ричард, вспоминая красивые ярко — голубые глаза Филиппа. — А что это ты так загадочно улыбаешься? — фыркнул Генри, — нужно думать о предстоящих делах, а не тратить время на принца. — Я думаю, о том что ты называешь делами, Генри. А принца я случайно встретил. Быть может, я его более и не увижу, — несмотря на сказанные слова, Ричард чувствовал, что они еще обязательно встретятся с юным Филиппом.