Не суждено?

      Снег беспощадно продолжает укрывать каждый миллиметр недавно расчищенных дорог. Кажется, что другим краскам, кроме белой, в этом регионе не суждено пробиться сквозь белоснежные покрывала, воссозданные сотнями снежинок. Но Зандик торопится, поэтому ноги еще успевают ощутить под собой твердость плотного камня, из которого сделаны дорожки в порту. Парень проходит мимо небольших магазинчиков, но некоторые прямо у него на глазах начинают закрываться, понимая, что в такое время бесполезно торговать чем-либо, ни один нормальный человек не сунется на улицу, ведь уже стало очевидно, что через час-другой снегопад усилится. И, оглядевшись по сторонам, он замечает, что людей толком-то и не осталось, а если они и есть, то торопятся ускользнуть от разбушевавшейся погоды. Огни магазинов гаснут один за другим, гул голосов уже давным-давно пропал, а небо затянуло серостью. Проходя мимо постоялого двора, Зандик слегка помедлил. Тишину улицы разбавлял только шум, разносящийся из этого трехэтажного деревянного здания. То звонкий хохот, то удары стеклянной посуды высвобождались за пределы двора. Всматриваясь в окна, где на первом этаже сидят явно подвыпившие мужчины, стало ясно, что является главной причиной беспокойных ночей в этом районе. На втором же этаже работают горничные, быстро мелькая перед окнами, подготавливая очередной номер для гостя. Наблюдая за чужими жизнями, где у каждого она кипит по-разному, у кого в заботах, а у кого в беззаботном веселье, он поймал себя на мысли, что, может, и правда было бы лучше переждать хотя бы день. Отоспаться в спокойных условиях, проснуться с новыми силами и, возможно, договориться с кем-то о завтрашней поездке до города. Но он вспоминает, что и завтра погода может не стать лучше, и день, пусть и после отдыха, будет потерян. Уговор есть уговор, опоздать он не может. Так же быстро, как это желание появилось в его голове, он от него избавляется. Нет времени ждать. За всё это время, что он находится в порту, не так уж сильно он и замерз. Возможно, если бы Ефим не одолжил эту одежду, он уже давно бы схватил переохлаждение. А пока холод не пробирает его до каждой косточки, он в силах идти. Выйдя за пределы порта, так и не встретив больше живых душ, кажется, что в Снежной просто не живут люди и не приезжают туристы вовсе. Но славно, что снегопад поутих, правда перед этим оставив сюрприз в виде заваленных дорог, но если это препятствие можно миновать, то вот дремучий заснеженный лес, что красуется перед ним дальше, выглядит устрашающе. Дорогу, которую оставили за собой тяжёлые сани,ветер уже начал заметать, как следы преступления, говоря лишь об одном - тут может и проезжали, но слишком давно. И правда, следы саней то появляются, то вновь обрываются. Похоже, ему все же придется достать карту именно сейчас. Обернувшись по сторонам, парень скидывает увесистый рюкзак со своих плеч, чувствуя как по всему позвоночнику проходит волна усталости, напоминая о себе. Порывшись внутри, как раз отметив, что еще интересного ему отдали, карта находится на самом дне. Вид у нее далеко не новый, кажется, что ему отдали не просто запасную карту, а ту, которой пользовались всю ту часть жизни, что этот корабль провел в море с этим экипажем. Разворачивая длинную и помятую карту, Зандик не с первого раза понимает, где он. Долгие попытки прочитать название поселений, что стёрлись из-за небрежного хранения бумаги, сравнимы бесполезной трате времени. Но долгое вчитывание помогает, и он наконец-то понимает, куда его занесло. Визуально путь не кажется настолько длинным, но, поднимая глаза в сторону леса, всё говорит об обратном. Возможно, если бы не снег и ровная дорога, то всё было бы куда легче. Видимо, эта дорога является самой главной для перевозки прибывших в Снежную людей или просто жителей, которые зачем-то посещали порт. В любом случае, пока всё намного лучше, чем говорил Ефим. Убрав карту уже в свою сумку, а рюкзаком вновь обременив свои плечи, Зандик двинулся вперед, навстречу этому самому устрашающему лесу. Страшно ли ему? Ответ очевиден. Но назад он возвращаться не хочет, особенно когда знает, какие возможности могут ждать его впереди. Пусть все это будут те испытания, которые нужно обязательно пройти, прежде чем он сможет получить что-то очень ценное. Лес встречает его самой мрачной атмосферой. Ни одни джунгли и тропические леса, как бы густо они ни были забиты всякой зеленью, не сравнятся с этим местом. Временами огромные ветви елей, утяжеленные кухтой и прогибающиеся всё ниже и ниже под неестественной тяжестью, соприкасались с ветвями других себе подобных деревьев и не давали свету дня проникнуть в глубь леса. Беспомощный в этих просторах ветер пытался им помочь, временами сдувая снег вниз, но толк от этого был минимальный. Холод, как и темнота, медленно начинали проявлять себя. Мороз уже начал казаться куда сильнее, прожигая собой кожу лица даже под шарфом. А снег, что постоянно сыпался с верхушек, давно залегли на его плечах, создавая подобие погонов, и сколько бы Зандик не сметал их, они вновь появлялись. Но единственное, на фоне чего можно забыть о морозе хотя бы на несколько минут, так это пение каких-то лесных птиц. Их пение совсем другое, не такое, как в сумеречных лесах. Более голосистое и звонкое, что раздаётся эхом по всему лесу, заглядывая в каждое укромное местечко. Это пение сопровождает парня всю дорогу, и Зандик надеется, что не встретит других лесных жителей, кроме этих маленьких летающих созданий. Хруст снега становится всё реже и реже. Тяжёлые, так ещё и большие, размера на два, ботинки, называемые валенками, с каждым метром тяготят шаг, замедляя и так медленные движения. Но парень соврет, если скажет, что это место ему не по душе. Будь у него иммунитет, невосприимчивость к холоду или просто умей он варить зелья, то с удовольствием блуждал бы по этим лесам часами, позволяя себе ощутить это настоящее и окутывающее одиночество. Но иммунитета, как и пониженной восприимчивости, у него нет, а зелья он варить не умел, точнее, просто не было необходимости и особого желания заучивать рецепты и собирать материалы. Да и в целом курсов по зельеварению на их даршане не было, а ходить на дополнительные занятия — явно не его тема. Всё же никакого удачного билета он не словил, когда впереди его поджидали еще более огромные сугробы, из-за которых даже деревья утопали в этом снежном море. Если в Натлане существует пепельное море, то тут должно найтись снежное. Теперь каждый шаг даётся с огромным трудом, ведь возросшая в разы усталость уже начинает давать свои плоды, окутывать всё тело, да и ноги тоже, потому что те утопают почти по самую голень, и нужно приложить немало усилий, чтобы высвободиться из снежной ловушки. Но Зандик продолжает идти через силу, нельзя останавливаться, пока не стемнело окончательно, ему нужно добраться до места, где он сможет переночевать. Сумасшедшее решение, но он знал, на что идет. Солнце начинает заходить, и когда его лучи становятся более раскидистыми, а деревья слегка редеют, то парень тратит последние силы, чтобы добраться до подходящего места. И не зря. Что-то вроде небольшого обрыва встречает его с распростёртыми видами на лес, зелень которого скрыта под белоснежной простынёй, и кажется, что стоит ветру подуть чуть сильнее, так все ели смогут высвободиться из-под тяжести снега и вновь засиять своим естественным цветом. Зандик скидывает свои вещи возле близстоящего дерева, а сам падает рядом, полностью обессиленный. Стягивая с лица покрытый инеем шарф, он полной грудью вдыхает свежий и обжигающий зимний воздух, заполняя им все легкие. Дыхание несколько сбито, да и в целом из-за непривычки дышать тяжело, холод прожигает слизистую. Но момент расслабления пьянит, поэтому он закрывает глаза на весь дискомфорт. Сидеть на снегу — ужасная идея, но Зандик слишком устал, около семи часов, а то и больше, он потратил на эту дорогу. Парень роется в рюкзаке, пытаясь найти там спички и папиросу, и он их находит, только вот внимание привлекает совсем другая вещь, точнее сосуд. Его наполнение схоже с обычной водой, но бутылка совсем другая, не такая, как те, что лежат в этой же сумке. Зандик открывает её, и запах говорит сам за себя — это алкоголь, та самая огненная вода, от которой он отказывался. Отвратительный запах, который бьет по всем обонятельным рецепторам. Закрутив пробку обратно и убрав огненную воду обратно, парень взглядом пытается найти самое хлипкое дерево, чьи сучья послужат основой для согревающего костра. Но всё это позже. Снимая шерстяные варежки, он подносит папиросу к губам и, прикрыв ее рукой, позволяет возникшему в другой руке огоньку коснуться тонкой бумаги. Теперь из легких вырывается еще и табачный дым. Легкость растекается по телу сразу после первой затяжки, кажется, именно этого ему и не хватало. Взирая вниз, где лучи еще балуются с верхушками сосен, заставляя их поблескивать, Зандик задумывается над тем, как далеко он зашел и далеко ли ему осталось, но, смотря на бескрайний лес, кажется, что этот путь будет нескончаемым. Возможно, завтра он сможет пройти больше, возможно, завтра мимо проедут чьи-то сани и его подбросят хоть куда-то, а может, завтра пурга разыграется куда сильнее, чем сегодня утром, и его тот засыплет вовсе. Вообще, ему и правда повезло, что она закончилась до того момента, как он зашел в лес, тогда бы тут, наверное, ничего нельзя было увидеть. Поднявшись с неохотой, Зандик несколько минут блуждает поблизости в поисках деревяшек и сучьев, первые приходится расчищать руками и тащить до его импровизированного лагеря, а вторые он просто срезает, освобождая ветки от участи треснуть под снегом. Скидывая сухие сучья в небольшое углубление, где уже лежат деревяшки, он кидает на них пару спичек, чтобы те наконец-то разожгли огонь. И парень с облегчением выдыхает, когда хворост начинает дымиться, а затем небольшой огонек начинает разрастаться. Очень повезло, что всё обошлось без доисторического способа добычи огня трением палки об палку, и что у него вообще были спички, как свои, так и те, что дал ему Ефим. Огонь трещит ничуть не тише снега, по которому Зандик шел так долго. Сидя возле костра, над которым не решается пролететь ни одна снежинка, он любуется языками пламени, что верно уничтожают под собой собранные им еловые веточки. Полностью погруженным в думы он кажется отрешенным от этого мира, и если кто-нибудь хотел бы подкрасться к нему со спины и убить, то сейчас был бы прекрасный момент для этого. Будет очень смешно, если завтрашняя пурга, которая должна бушевать всю неделю, или сколько там сказал Ефим, не начнётся вовсе. С одной стороны, это хорошо: идти, когда тебе в глаза не летит снег, ещё то удовольствие, но когда ты мог переждать ночь в тёплой гостинице, а утром на санях добраться до города без каких-либо препятствий, ещё лучше. Но Зандик уже выбрал свою дорогу. Есть почему-то совсем не хочется, то ли от холода, в борьбе с которым костёр только-только начинает помогать, то ли чувство усталости преобладает над всеми остальными желаниями. Солнце полностью покинуло небосвод, пока Зандик отогревался возле костра, который теперь является единственным источником света, разбавляя собой кромешную темноту, даже луна прячется за непроглядными ночными облаками. Сказать, что Зандику не страшно, просто невозможно, он оглядывается буквально на каждый шорох, в надежде, что если его и убьют, то выстрелом в лоб, и он не будет растерзан медведем или рысью. Ночлег у него просто ужасный: поваленная и укрытая снегом старая ель, возле которой он и проведёт оставшуюся ночь. Её ветви хотя бы на самую малость скроют его от тёмного, усеянного редкими звёздами неба и позволят не завалить его снегом за предстоящую ночь. Интересно, написала ли Лиза ему ответное письмо, может, по прибытию он наконец-то получит этот долгожданный лист бумаги с её каллиграфическим почерком, с каждой идеально выведенной буквой, которые так приятно просто разглядывать, жаль, конечно, что адрес пришлось указать другой, ведь сообщить свое настоящее местонахождение он просто не может, пока не может. Пока костер пытается согреть тело, мысли о девушке греют его душу, и, возможно, это единственная причина, по которой он точно не умрет в этих краях. Да, получить все и работать над одной целью с Архонтом — это большая честь, о которой многие могут лишь мечтать, но распрощаться с Лизой навсегда он не готов. Без неё все теряет некий смысл, даже те листы, что лежат в его сумке, не доставляют ему столько эмоций, сколько раньше. Правда, может ли он признаться самому себе хотя бы сейчас, что даже она не стала для него весомой преградой на пути к своим личным целям, как бы сильно он не был привязан к ней? Может ли Зандик считать себя эгоистом, что выбрал себя, свои эксперименты, подобен ли он человеку, зависимому от опиума или морфина? Двоякие взгляды на всю картину случившегося терзают что-то внутри, а сложные безответные вопросы сами заполняют голову, не давая думать о чем-то другом, изматывают, хотя сил на лишние раздумья просто нет, именно сейчас нет, но они все равно не оставляют его, словно желая, чтобы парень принял свою ошибку, свой эгоизм и осознал до конца, что ему ничто не будет дороже его самого, его желания достичь ранее поставленных целей по созданию нового вида людей, превосходящих самих богов… Если задуматься над этим чуть глубже, посмотреть с другой стороны, то он предал Лизу еще когда убил Сохре, когда не вернулся в Академию самолично, когда насоздавал девушке проблем и не соизволил ей открыть свои тёмные стороны и озвучить не менее темные мысли, чтобы она рассталась с ним еще тогда и он бы не переживал о конечном итоге эксперимента, а если бы не расстались, то… Хотя возможно ли продолжать любить такого человека дальше? Вряд ли. Но он же не знал, что всё и правда пройдёт настолько безуспешно, до последнего хотел верить в свои способности, менял все формулы и все пункты неудачного плана, старался сохранить свои темные стороны в тайне от девушки, чтобы в случае чего просто усидеть на двух стульях: вернуться к Лизе и вдобавок узреть положительную реакцию от его эксперимента. Если бы не Лиза, то все было бы так же провально, но он бы не чувствовал некого угрызения совести перед кем-то. Давно он стал таким? Только у всего есть две стороны, и если бы он остался в Академии, а Сохре – жива и вовсе забыла о произошедшем, то все мудрецы продолжали бы покрывать этого урода Шозе, а его сын продолжил свое беспечное существование. Зандик выдыхает, ему точно нельзя оставаться наедине со своими мыслями, ведь каждый раз они путаются между собой, так и не давая ему возможности прийти к чему-то, осознать, где он сделал не тот шаг, а где выбрал не ту траекторию.

***

Глаза уже привыкли к свету, беспокойный сон поспособствовал тому, чтобы Зандик проснулся как минимум два раза, когда солнце только планировало всходить над лесом и когда только-только показалось на небе. Костёр, как и следовало ожидать, почти погас, сучья выполнили свою работу, а от небольших деревяшек, которые он каким-то чудом отыскал, остались только тлеющие угли, которые до последнего старались продолжать выделять достаточно тепла. Выбравшись из своего укрытия, его встречают невозможно красивые виды с обрыва. Снегопада нет, и лишь редкие снежинки портят чистоту зрения, как бы мешая красоте всей этой картины. Солнечные лучи разбегаются по всему лесному простору и придают снегу ещё больше блеска, чем прошлым вечером, но вот тепла от них, к сожалению, не так много, точнее, вообще нет. Зандик вскрывает какую-то жестяную банку, отмораживает себе все руки пытаясь разобраться как этот особый штопор работает. В Сумеру он выглядит совсем иначе. Но радует то, что он вообще есть, так что и на этом спасибо. Содержимое банки выглядит совсем неаппетитно, от слова совсем, как будто рыбу подорвало маленькими петардами, а затем ее засунули в эту банку-могилу. Но на вкус это не так плохо, как могло показаться на первый взгляд. В Сумеру ему точно не приходилось такое пробовать, да и в будущем желания сталкиваться с подобным деликатесом тоже нет. О чем он вообще думал, когда шёл в лес, не позаботившись о еде, воде и прочих принадлежностях? Да, он планировал купить это в порту, но точно не сделал бы этого, магазины закрывались прямо у него перед глазами. Ему как будто резко стало все равно на свою жизнь, и все мысли стали забиты только одним — добраться до города, плевать какими способами, главное быстрее. Если бы не доброта членов экипажа, в частности Ефима, то вряд ли бы он вообще ел и пил хоть что-то этим утром. Интересно, что же случилось с его сыном... Но трапеза подходит к концу, и времени у него от этого не прибавляется, поэтому нужно как можно скорее собираться и идти дальше. Если он дойдет до деревни, то будет просто прекрасно, ведь погода вроде как не планирует портиться, тогда-то до центра Снежной ему останется не так долго, моры на оплату пути ему точно хватит. Правда несмотря а сон и сносный перекус, лучше от этого ему не становится... Парень движется в нужном ему направлении, об этом помимо карты, что выскальзывает из его рук из-за перчаток, говорит и небольшая полоса от чего-то тяжёлого — сани, именно они проезжали тут совсем недавно, прокладывая ему путь. Это точно хороший знак. Но осознание, что его ошибка обрекла его на скитания по этому ужасному лесу и в этих санях мог ехать он, просто убийственно. Собственная глупость выводит из себя. Глаза уже начинает мозолить от бесконечно белого цвета. Теперь он окончательно понимает, почему в психиатрических клиниках акцент делают именно на него. Но тут есть хотя бы проблески других цветов, а там абсолютный белый. Еще чуть-чуть, и по прибытию в Снежную его самого можно будет отправить на принудительное лечение. В этот раз силы покидают Зандика куда быстрее, чем ожидалось, буквально через шесть часов после начала пути. Ноги буквально не могут подняться, к ним будто привязали глыбы льда, которые тянут его чуть ли не под землю, а холод начинает атаковать его с большей силой, чем в прошлый раз, парень злится сам на себя, что так рано выдохся и что его тянет в сон. Ему нельзя останавливаться, никак нельзя, где-то рядом деревня, Ефим точно ошибся с расчетами, и осталось совсем чуть-чуть. Но Зандик все равно мучается от осознания того, что погода, как назло, хорошая, и он бы мог не ночевать в лесу, не идти в этих тяжёлых ботинках по сугробам, не чувствовать себя полумертвым, а просто переночевать в порту и, скорее всего, к этому времени уже преодолеть половину пути более лёгким способом. Но он идиот, который выбрал совсем другой путь, ослушался дельного совета, но кто же знал, что никакой обещанной пурги не будет... Бессилие не позволяет ему идти дальше, тормозит, а онемение конечностей из-за холода ощущается уже по всему телу, несмотря на то, что недавно согревающая его одежда все ещё на нем. Каждый шаг даётся с огромным трудом, но силы уже исчерпаны полностью, а отсутствие нормального сна и погодные условия — одни из главных причин этому. Зандик валится с ног, хотя идет чуть меньше, чем вчера, и останавливался максимум на тридцать минут, а затем продолжал движение, испытывая свою выносливость до самого конца, хорошо, что в этот раз хотя бы огромные хлопья слепившихся между собой снежинок не слепили его. Парень падает прямо на снег, роняя все вещи и просто зарываясь руками в снег, где те вязнут, не позволяя сменить положение. Не понимая, почему он так резко оказался на земле, то ли по собственному желанию, то ли случайно упал или вообще из-за отказа ног двигаться дальше. Сознание немного путается... Шапка спадает с его головы, и холод обжигает затылок и шею, хотя эти части тела и без того кажутся ему заледеневшими, потому он уже даже не ёжится от неприятных ощущений. Высвободив одну руку, при этом потеряв где-то в снегу перчатку, Зандик старается вновь натянуть шапку на себя, но почти потерявшие чувствительность пальцы не слушаются его, как будто это вообще не его рука. Затуманенный взгляд самовольно поднимается куда-то вверх, только вот небо разглядеть практически невозможно, уже по понятным и очевидным причинам, только снег, укрывающий каждый миллиметр зелёных веток, ссыпается с них из-за собственной тяжести прямо на бледное лицо парня. Кажется, он сейчас уснёт, тянет в сон невыносимо сильно, а глаза, прямо в которые так и хотят попасть снежинки, закрываются. Но спать нельзя... Нужно срочно согреться и идти, нужно идти. Но парень даже не планирует подниматься, в голове пусто, как будто он под самым сильным действием галлюциногенных грибов и всё, что он видит, – плод его воображения, сон, где не существует мыслей. Он как-то машинально, будто не по своему желанию, поджимает под себя ноги, обнимает их оледеневшей и единственной, не увязнувшей в сугробе, рукой, и борьба со сном проиграна. Челюсть изо всех сил сжимается, прикусывает внутреннюю часть щеки, словно пытаясь вернуть его в сознание, но тщетно. Он закрывает глаза, не в силах продолжать эту борьбу. Зандик засыпает без каких-либо мыслей, ему просто хочется немного вздремнуть, он и не рассчитывает на полноценный сон. Только вот понять, что с ним сейчас происходит, он не может, в голове абсолютная пустота. Долгожданный сон накрывает его, и, кажется, холод, онемение конечностей и тяжесть в ногах моментально проходят, все мышцы расслабляются, что влечёт за собой слишком много последствий, но его это уже вряд ли волнует.

***

Прохладная вода омывает оголённые ноги и, слегка смачивая края длинной, хоть и приподнятой юбки, окрашивая её в более зелёный, даже болотный цвет. Лиза пришла сюда совсем одна, хотя сегодня все студенты собрались во дворе общежития отметить успешную сдачу первой половины экзаменов, через месяц ещё три, и можно полностью забыть об учёбе на пару месяцев. Эта неделя была ужасно сложная, а в один из дней вообще пришлось сдавать два экзамена. Но теперь-то всё позади, хоть и временно, можно спокойно выдохнуть, всё сдано на отлично, хотя сконцентрироваться на учёбе было очень сложно, а бессонные ночи подливали больше масла в огонь. Бесконечное самокопание, смешанное с сожалением о чем-то, проигрывание определённых сценариев, размышления о будущем, и всё это мешается с материалом, который она учила для экзаменов. Но сейчас шум сверчков и плеск воды помогают ей расслабиться, малость забыться. Предстоящий месяц будет тянуться слишком долго, а затем каникулы, которые пролетят в одно мгновение. Лиза вздыхает, когда вспоминает прошлые каникулы, которые всегда проводила дома, а в этот раз понадеялась посетить какой-то другой регион... С Зандиком. Но, видимо, не суждено. Так уже и быть. У Лизы уже есть небольшой план на эти два месяца. Загрузить себя работой и поднакопить немного моры. Попробовать себя в роли помощника библиотекаря Ордо Фавониус звучит не так уж и плохо. Только вот примут ли её... И как бы она ни старалась откинуть мысли о парне, задуматься о работе, накоплении моры и о Мондштадте в целом, но всё время возвращается только к нему. Вроде осознание, что между ними всё кончено, хочет окончательно усвоиться у неё в голове, но всё бесполезно, наверное, потому что это прощание было какое-то скомканное, непонятное, или же она просто не хочет принимать его слова всерьёз... Эта последняя встреча — такая странная, резкая и неожиданная, как будто перед ней стоял совсем не Зандик, а человек, очень похожий на него. Даже взгляд, кажется, был какой-то другой, такой, каким она никогда его не видела. А может, это из-за тех масок, что пали ниц после случившегося с Сохре? Но на тот момент ещё никто не мог знать об этом, почему он просто не решился на разговор с ней? Сколько бы Лиза не вспоминала Сохре, сколько бы не обдумывала причину её смерти, она прекрасно понимала, что вина Зандика в этом точно есть. Его руки запачканы в крови, и, если он ещё жив, а не замучен совестью до смерти, то теперь у него распущены руки, он больше не остановится... Таких, как Сохре, будет много. Ей слишком тягостно от этой информации, от того, что она полюбила монстра, к которому не испытывает отвращение, но почему? Это уже не похоже на что-то здоровое. Слишком сложно справляться с этим всем одной, делиться с кем-то тягостно, а может даже и не хочется. Сочетание любви и недоненависти закипает в ней, как бурная химическая реакция, и предотвратить это она просто не в силах. Нужно время на то, чтобы забыться, пережить и отпустить, но когда это самое время пройдет, сколько еще терпеть эти мучительные разговоры самой с собой? Правда, на пути прощания с этим прошлым, с Зандиком, ей придётся перетерпеть ещё и сотню косых взглядов, напоминающих ей о том, что когда-то голубоволосый парень присутствовал в её жизни, целовал её и, хоть и редко, признавался в любви, фальшивой любви. Нельзя отрицать то, что желание поговорить с ним, узнать, почему всё вышло именно так, выслушать ещё раз и только после этого попрощаться как взрослые люди — куда сильнее, чем желание просто забыть его. Каждый день одно и тоже...Невыносимо.

***

      Кружевная тень дерева играется с его лицом, сменяя солнечные просвет тенью листвы. На душе так тепло, также, как и каждой клеточке его тела. Зандик словно просыпается от долгого сна, словно выходит из комы. Проморгавшись он осматривает все вокруг. Поляна окруженная деревьями, но лишь одному, похожему на глицинию, удостоилось взрасти в центре. Ее длинная крона старается уберечь и спрятать всех, кто посмеет оказаться под ней в такой солнечный день. Тихое пение птиц, что уселись меж раскидистых ветвей, как небольшая мелодия разносится вокруг, доносясь до ушей пары, что расположилась под тенью этого самого дерева, пытаясь скрыться от яркого блеска главного светила. Зандик, наконец-то перестав оглядываться, смотрит на девушку, что сидит совсем рядом и плетет венок из знакомых нежно-фиолетовых цветов. Он прекрасно знает эту девушку, он знаком с ней вечность, а может даже больше вечности. Лиза. —Ты проснулся? — слегка улыбаясь и продолжая сплетать цветы между собой, говорит Лиза, — Я не хотела тебя будить, все же ты проделал такой путь. Она изредка поднимает на него взгляд, увлеченная плетением, но ее глаза такие же зелёные, как и лес, трава, каждый листочек на кроне дерева, что укрывает их, вся зелень этого места отражается в её невозможно красивых глазах. — Путь? Но она не отвечает на этот вопрос, лишь медленно подползает ближе к его лицу, вглядываясь в его рубиновые глаза, словно пытаясь прочесть, что творится у него в душе. Но когда на ее губах играет искренняя улыбка, то и Зандик не может устоять перед ее чарами. Единственное, что отвлекает его от женского лица, так это венок, что оказывается у нее на голове. — Мне идет? — медленно поворачивая голову из стороны в сторону, спрашивает девушка. — Лучше спроси, что тебе не идет. Зандик потирает лицо ладонями, словно не веря, что проживает этот момент сейчас. Как приятно осознание, что всё, что было до, оказалось плохим сновидением. Слегка наклонившись, вглядывается в родное лицо, у него совсем нет желания переставать разглядывать эти изумительные черты, и как только Лиза дарит ему очередную улыбку, сердце будто бьётся в десяток раз сильнее. — Я так счастлив быть тут с тобой. Девушка смущённо смеётся, и венок из сумеречных роз, что недавно служил украшением для нее, моментально оказывается на его голове, слегка взлохмачивая волосы, а затем эти ласковые руки спускаются до его щёк, обхватывая их и отдавая им всё свое тепло и аромат роз. Касание ее пальцев кажется таким невесомым и мягким, что хочется раствориться на этом же месте. Он ещё никогда не чувствовал такого умиротворения, такого счастья, что он просто жив и эту секунду, минуту, час разделяет именно с Лизой. Она улыбается, когда замечает, как парень любуется ей и с какой юношеской влюбленностью смотрит на нее, он кажется таким наивным и невинным в этот момент. А затем её сладкие губы накрывают его. Девушка отдает ему всю свою нежность через этот поцелуй. Когда Лиза оказывается прижата к земле и всю траву укрывают её распущенные русые волосы, а она так звонко хохочет от соприкосновения травинок с её оголёнными плечами, шеей и спиной, что Зандик сам еле сдерживается, чтобы не засмеяться вместе с ней, но больше ему хочется продолжить целовать её, наслаждаться тем, что она просто тут, и теперь уже его губы забирают себе доминирующую роль. Прилив нежности такой яркий, что ему вообще не хочется от неё отстраняться, остаться в таком положении навечно, сердце к сердцу. Но её губы резко холодеют, а пение птиц над их головами пропадает. Зандик резко открывает глаза, и парализующий страх заставляет его отпрянуть назад. Лиза... Нет, не может быть... Бездыханное тело, чье лицо выглядит излишне спокойным, безразличным и абсолютно умиротворенным, лежит прямо возле его колен. Бледные руки обнимают уже засохший венок из роз. Она выглядит как живая, только бледность её кожи и отсутствие каких-либо признаков жизни выдают, что ее душа покинула этот мир уже довольно давно, оставив оболочку наедине с парнем. Но как? Зандик тормошит её за плечи, с каждым разом всё сильнее и сильнее, что руки сами спадают с груди на землю, ударяясь об неё и пачкаясь в сером песке. Песке? Наконец обратив внимание на окружающую обстановку, он отрицающе машет головой из стороны в сторону, не веря в то, что видит, глаза обманывают его. Может он опять уснул? Зандик не может больше сдерживать себя, глаза сами начинают слезиться, наверное, впервые в жизни, а затем эти же капли, сорвавшись вниз, падают прямо на щеки Лизы, скатываясь с них, будто это ее последние слезы. Осознавать, что перед ним труп, он не хочет, не может. Зандик всё ещё хочет её разбудить, она точно проснётся. Это всё нереально, этого просто не может быть. Листва и кисти лиловых цветов успевают приобрести угольно-черный цвет, осыпаться с дерева в одну секунду, разнося листья по всей пустыне и оставляя ветви полностью голыми, а солнце, что недавно сияло над ними, прячется за громовыми облаками, за которыми уже проносится белый всплеск света, а затем громкий звук бьёт прямо по ушам. — Проснись, прошу тебя, — Зандик кричит, стараясь перебить громкий звук откуда-то с неба, — Лиза, я прошу тебя. Но она больше не слышит его, теперь-то ей точно все равно на его слова. Пусть хоть еще десяток обещаний даст. Зандик соприкасается с ней лбом, повторяя тысячу раз только одно «Прошу», других слов у него нет. Дыхание сбивается, и каждое из этих слов становится всё более неразборчивым и редким. Это всё неправда... Лиза исчезает, стоит ему открыть глаза, будто ее тут никогда и не было. Всё, что остается у него перед глазами, — песок, грязный и серый. От травы, недавно устилающей все вокруг, остается лишь воспоминание. Первые капли дождя срываются с неба, а ветер бушует вокруг, заставляя песок и пыль от него ослепить и парня. Будто желая, чтобы картина, что он узрел только что, отразилась еще и режущей болью под веками.