Не суждено?

      Но затем глаза резко открываются, он приподнимается, хватаясь за грудь, как бы стараясь помочь себе возобновить нормальный темп дыхания. Каждый вздох громкий и жадный, настолько, что это заставляет его даже прокашляться, а капли пота сами соскальзывают с его лба и висков. Это был всего лишь сон? Прикрывая глаза, картина минувшего сновидения всё ещё всплывает перед ним как наяву. Слава Архонтам, что это был лишь плод его воображения. Сердце вырывается из грудной клетки, хотя минуту назад оно разрывалось от горя. Сглатывая слюну, чтобы вернуть пересохшему горлу прежнюю влажность, он видит, что к его лицу поднесли стакан воды. — Возьмите. — Девочка, лет двенадцати, стоит рядом, подавая ему стакан, и хлопая своими длинными ресницами, рассматривает его, — Вам приснилось что-то страшное? — А? — Он кидает на неё растерянный взгляд, — Нет, совсем нет. Забрав стакан из её рук, он выпивает всю жидкость залпом, так жадно, как будто провел все это время в жаркой пустыне без воды, так и не найдя на своем пути ни одного оазиса. И только после этого он оглядывается вокруг. Девочка, что совсем недавно стояла возле него, набирает деревяшки, а потом, не жалея рук, закидывает их в топку, чуть ли не соприкасаясь с языками пламени голыми руками. Зандик осматривает чужой деревянный дом, в котором оказался по непонятной причине. Зашторенные узорной тканью окна, за которыми уже успело стемнеть, тусклый свет свечей, что расположились по всей комнате, и непривычный запах копоти — первое, что улавливает парень после пробуждения. Дом выглядит довольно уютно и просторно. И тут однозначно теплее раза в три, чем в лесу. С его лба соскальзывает тряпка, которую он даже не почувствовал, она падает прямо у него перед глазами. — Где я? — хриплым голосом спрашивает Зандик, при этом продолжая блуждать взглядом по дому. Кровать, на которой он оказался, стоит в самом углу комнаты, потому вид ему открывается на всё, что тут есть, особенно на стол, что стоит по правую руку от него, а на нём какой-то железный, нет, как будто золотой механизм, которого Зандик нигде не видел раньше. Но больше его волнует расположение этой самой кровати, ведь комната похожа на кухню, но никак не на спальню... Неужели жильцы этого дома ели за этим столом и смотрели на него в таком виде? Но он отвлекается от этих мыслей, когда девочка подходит к столу и выдвигает высокий стул вперед, усаживается и наконец-то отвечает на заданный им вопрос: — Вы у нас дома, в деревне Морепесок. Мой отец нашёл Вас без сознания где-то в лесу, когда собирался в порт, — она ерзает на стуле, пытаясь усесться чуть удобнее. — И слава Царице, что Вы попались ему на пути, мой отец спас вас, а вы — его. Зандик кидает на неё вопросительный взгляд, а затем вздрагивает, когда треск из печи возникает слишком неожиданно и громко. — Он решил вернуться и привёз Вас к нам, да и сам решил отложить поездку в этот самый порт, и как раз началась сильнейшая метель, — девчонка взволнованно выдыхает, теребя длинную блондинистую косу в руках. — Даже не знаю, вернулся бы тогда папа домой... Спасибо вам, вы как будто посланник Крио Архонта для нашей семьи. — Сколько я уже тут? — Со вчерашнего вечера. — Она подрывается с места, убегая в другую часть дома, крича из другой комнаты: — Я сейчас принесу ваши вещи. Небольшой коврик даже сбивается в сторону из-за того, как быстро она скрылась с его глаз. Но девочка так же быстро возвращается, держа в руках сумку. — Я уложила всё обратно, надеюсь, вы ничего не потеряли. Многие листы промокли, но я постаралась высушить их на печке... — Твой отец нашёл только эту сумку? — говорит Зандик, вытаскивая все свои тетради и записные книжки наружу, надеясь, что чернила не сильно растеклись, а карандаш не стёрся совсем. — Ну, нужные вещи всё равно на месте. Но под нужными вещами он понимает только белый блокнот, где хранятся не только зарисовки механизмов, но и фотографии с рисунками. Он разглядывает каждую фотокарточку, пересчитывает их, а затем проверяет, не размыло ли наброски снегом, но боковым зрением замечает, как та, что бегала из комнаты в комнату, очень заинтересована в его рисунках и не отрывает от них взгляда. — Вы красиво рисуете! Можно мне тоже взглянуть? — тихо спрашивает девочка, переминаясь с ноги на ногу. — Матушка сказал ничего не трогать, просто высушить и убрать, я ничего не читала, честное слово! Он без каких-либо вопросов просто протягивает ей блокнот, а сам принимается листать тетрадь с записями, какими-то формулами и расчетами. — Спасибо... – прежде чем начать листать изрисованные страницы, она наконец-то решает представиться: — Меня, кстати, Софьей зовут, а вас? Правда на парня она даже не смотрит, только увлечённо перелистывает одну страницу за другой. — Зандик... — сухо и даже неохотно отвечает парень, не отрываясь от записей, ведь ему не очень-то и важно ее имя, но затем вспоминает о вопросе, который так и не успел задать. — А где твои родители? — Они ушли за дровами, недалеко тут, а мне сказала остаться с вами. — Она всматривается в людей на фотографиях. — А откуда вы? — Сумеру. И обращайся ко мне на «ты», я ещё не так стар, чтобы со мной говорили на «вы». — Стареть так быстро он не готов, а ее «вы» только и делает, что режет слух. — Хорошо, — она негромко усмехается. — Вы, точнее, ты, скорее всего, студент той самой знаменитой Академии? Бывший студент, — поправляет девочку Зандик, складывая обратно в сумку все свои записи и ожидая, когда этот ребенок насмотрится его работами. Интересно, она хоть что-то понимает? — Вот как... — Соня пролистывает до страницы, откуда начинаются недо-портреты знакомой только ему девушки. — Какая красота-а! Эта девушка такая красавица! Глаза Софии восторженно блестят, когда скучные рисунки механизмов и руинных стражей сменяются чем-то более ясным для её понимания. Девочка показывает ему один из первых рисунков Лизы, и сердце болезненно сжимается, ведь несколько минут назад он видел её мёртвой, совсем не такой, как на этом листке бумаги, совсем не такой, как в воспоминаниях, что хранит память. — Я знаю... — он хотел было промолчать, но почему-то слова сами вырываются из его рта. Зандик замолкает, пока Соня говорит о чем-то незначительно, вспоминая, как шёл по лесу, совсем немного уставший, а затем оказался тут. Память подводит и, как назло, не может восполнить утраченные фрагменты, но очевидно лишь то, что он был слишком близок к тому, чтобы остаться там навсегда и быть погребенным тяжелыми сугробами. Это была бы самая глупая смерть, которой он хотел бы умереть. Но и в этот раз ему вновь повезло встретить кого-то, кто помог ему, чреда удач кажется невозможной. — О, вот тут больше мелких деталей, — говорит блондинка, когда добирается до страниц того времени, когда Зандику не приходилось разглядывать Лизу издалека, а затем она смеётся. — Вот так один блокнот превратился из зарисовок каких-то железяк в сборник рисунков одной девушки. Он сам усмехается, ведь девчонка права, а затем прикрывает глаза рукой, чтобы Соня не смогла разглядеть в нем больших эмоций, более тревожных и печальных, и всё из-за этого ужасного сна, который так и не может его отпустить до сих пор. Ему нужно как можно скорее прочесть её письмо, нужно возвращаться в город, хотя он и так уже опоздал; Пьеро точно знал, что он не успеет, наверное, мужчина специально это и сделал, чтобы проучить его за то, что ему нужно было вернуться в Академию вовсе не за бумагами, он знал, что у Зандика совершенно другая причина возвращения. — На фотографиях, где вы вдвоём, ты выглядишь куда счастливее, чем на общих снимках. Она рассматривает карточки, что были вложены на последней странице, где красовалась надпись, написанная рукой Лизы. — Наверно... — совсем уж неохотно бормочет Зандик, желая отобрать у нее блокнот и снимки, но понимает, что такое поведение гостя неприемлемо, да и ей это... в радость? Парень кидает взгляд на часы с кукушкой, и они открывают ему одно воспоминание из детства, давно забытое и которое практически невозможно вспомнить по собственному желанию, для таких воспоминаний нужны как раз таки подобные вещи. Когда-то точно такие же часы висели у него в комнате, а птичка внутри была бледно-оранжевого цвета из приятного лакированного дерева, он долго боролся с желанием разобрать эти часы и высвободить птицу. Эти часы были подарком для матери, и Зандик прекрасно это понимал, но в конечном итоге желание взяло вверх, и от как таковых часов ничего не осталось, кроме кучи мелких железок, шестеренок, рычагов и прочей ерунды. Зато птичка обрела свободу. — Может ты хочешь чай? — Это чайник? — не скрывая своего удивления, говорит Зандик, вырываясь из своих воспоминаний. — Это самовар. И как раз он ещё горячий. — девчонка заполняет стакан, в котором недавно была просто вода, и пододвигает его Зандику, не решаясь взять его в руки. — Это чай из клюквы, не думаю, что такое ты мог пробовать в Сумеру. Зандик и правда заинтересован в этом напитке, может, он будет в сотню раз вкуснее травяного чая, привычного в кругах Сумерских жителей. Он наконец-то усаживается в кровати, поправляя на себе все тот же шерстяной свитер, который передал ему Ефим. Конечно, ему жарко находиться в таком виде в теплом доме, но выбора все равно нет. Соня, словно ударенная разрядом тока, хватает и пододвигает к нему какой-то горшочек с очень сладким запахом, даже слишком сладким. — Это мёд! Очень-очень давно, до наступления вечных морозов, мои предки сами его делали, и он был востребован по всей Снежной, представляешь? — Но затем она грустно выдыхает: — Но теперь такое угощение производят и привозят только из Мондштадта. — В Снежной когда-то было иначе? — Конечно. Раньше была и весна, и лето, за исключением осени, у нас всегда, как я знаю, снег выпадал намного раньше, нежели в других регионах. — девочка отпивает клюквенный чай, немного морщась, когда горячая жидкость обжигает её язык. — Но, как говорит матушка, вечные морозы окутали Снежную ещё когда моя бабушка была ребёнком, так что о тёплых днях на моей родине я могу только мечтать... Зандик впервые слышит, что в Снежной когда-то было тепло, а может, это он просто не интересовался, что даже не верится в это, само название как бы говорит за себя, но всему свойственно меняться, только вот какова причина этих вечных морозов? Отпустив мысли о том, как тут было раньше, он пробует чай, и это точно, раз так в пять лучше травяного чая Тигнари. Правда, «тёплый» тут, похоже, равняется кипятку, не хватало ему ожогов после переохлаждения. Но вот от мёда он лучше откажется, ранее уже удавалось попробовать его, да и сладости — это точно не для него. Вспоминается первый раз, когда он попробовал пахлаву, зубы сводит, как в тот раз. — А каким образом ты оказался в лесу? — интересуется Соня. — Разве не рискованно было идти одному, да ещё и когда передавали плохую погоду? — Мне нужно было добраться как можно скорее до города, я переоценил свои силы, да и холод мне не казался таким страшным... — А если бы ты умер? — Она кидает взгляд на открытый блокнот, а затем вновь переводит его на Зандика. — Ты совсем не подумал о своей возлюбленной? И он внезапно поднимает взгляд на нее, а затем, поняв, что привело ее к такому высказыванию, усмехается, подпирая голову рукой, и, кажется, пытается вспомнить, почему его и правда не волновало то, что он может не вернуться. Наверное, потому что чувствует, что письмо Лизы может быть последним письмом от неё после всего случившегося. Он просто всячески старался не думать об этом. Или же мысли о работе, о Царице и о своём членстве в рядах Фатуи преобладают над его мыслями о Лизе, над собственными чувствами и , в конце концов, над её чувствами... Но дверь открывает с сильным скрипом, а затем громкие голоса и топот ног вырывают его из размышлений… — Ну и ну, уже чаи гоняете? — усмехается мужчина, скидывая дрова в какой-то небольшой ящик возле печки. — И как чаёк тебе, друг? Поняв, что обращаются к нему, Зандик отвечает кратко, но понятно: — Неплохо. — Мда, что у вас за вкусы такие, полная ерунда этот ваш клюквенный чай. — Так а зачем ты его сам тогда пьёшь? — интересуется женщина, заходящая следом. — А у меня есть выбор в этом доме? — Тоже верно. — Она хихикает, а затем подходит к сидящим за столом людям. — Как же тебя угораздило-то в лесу оказаться? Женщина внимательно его рассматривает и явно ждёт ответа, но тот лишь пожимает плечами. — Я сам удивился, когда заметил тебя посреди леса, думал, пьяный, тебе-то и одной рюмки хватило бы. — Ну теперь-то точно будешь знать, как в однеху по лесу в такой мороз разгуливать. — Женщина прикладывает руку к его лбу слишком внезапно, что Зандик даже вздрагивает от неожиданности. — И температуры нет, уже хорошо. Дом резко наполняется шумом голосов, звонким смехом родителей Сони, и в целом кажется, что света становится больше, несмотря на то, что никто больше свечей не выставлял. Какое-то время все были заняты своими делами, и Зандику, увлеченному разглядыванием карты, было более комфортно не вступать с ними в диалог, но ровно до того момента, как они уговорили его сесть с ними за стол. Теперь ему вообще не по себе. Находится в чужом доме, пытаться есть чужую еду, пытаться поддерживать диалог... Очень сложно. Парень пробует какой-то красный суп, он слегка кислый, но довольно приятный на вкус. Людмила, так звали мать Сони, сказала, что ему повезло, что он попал к ним в гости и может отведать так называемый борщ, потому что готовит она его отменно. Сравнить ему, конечно, не с чем, но отрицать то, что он был и правда вкусным, невозможно. Когда глава семейства залпом выпивает уже знакомый ему напиток из не полностью заполненного стакана, Зандика чуть ли не передергивает, не понимая, как мужчина смог перенести этот ужасный вкус спиртного. — Так куда ты держишь свой путь? — спрашивает Борис, после того как закончил говорить о чем-то со своей женой. — Вон как торопился, что не мог переждать в порту. — Уже не тороплюсь. — Он разглядывает содержимое ещё полной тарелки. — Мне нужно было сегодня вернуться в город. — Да не переживай, что изменится от одного дня? Завтра подброшу тебя до города. — Не стоит. Вам же надо в порт, а не в город. — Сонька уже рассказала всё? — мужчина смеётся, замечая, как дочь моментально опустила глаза в тарелку, повторяя позу Зандика. — Да я хотел встретиться со старым другом, он капитанище еще тот, поэтому уже уплыл в свои далекие края, негодяй. Так что, если честно, я и сам опоздал, прям как ты. А может, оно и к лучшему. Женщина, что сидит совсем рядом, хотела было что-то сказать, но сразу же передумала. — Так что завтра... — Но он не успевает договорить, как в дверь кто-то стучит, а собаки во дворе начинают громко выть, раздражая уши. Неохотно поднимаясь из-за стола, Борис бормочет себе под нос: — Кого это принесло в такой час? Мужчина направляется к двери под пристальным взглядом всех сидящих за столом. И стоит ему открыть дверь, как он слегка пошатывается. Женщина, что сидела за столом, так же быстро покидает свое место и подходит к мужу, а Зандик и Соня переглядываются, но затем вновь пытаются разглядеть, кто же там пришёл и скрывается за порогом. В доме на мгновение зависает оглушительная тишина, даже лай псов стихает. Дом наполняется атмосферой волнения и трепета от явления неожиданного гостя. — Ох, здравствуйте, господин Педролино. Проходите скорее же. — Взволнованно говорит Борис, уговаривая седовласого мужчину пройти внутрь. Его поведение резко меняется, чувствуется, что мужчина переживает. Предвестник Фатуи ступает в дом, и теперь уже Зандик подрывается с места, но от стола не отходит. Тяжёлый шаг разносится эхом по всей избе, пока мужчина не останавливается в самом центре. — Прошу простить меня, что я явился в столь поздний час, так ещё и потревожил вашу трапезу. — Не нужно извинений. Вы такой редкий гость в наших краях, может, желаете чаю? — спрашивает Людмила, явно всё ещё ошарашенная явлению такого гостя. — Вынужден отказаться, служба её величеству Царице не ждет. — Он сжимает руки в замок, а его взгляд летит, словно стрела, в сторону Зандик. — Что же тогда привело Вас в наш дом? — Я. — констатирует факт Зандик. — Ты? — Шёпотом спрашивает все ещё сидящая за столом Соня. — Именно так, Зандик. Думаю, нам пора. Хозяева дома явно не думали, что их гость может быть связан с Фатуи, поэтому их удивление вполне оправдано. Все смотрят в его сторону, словно он мишень, на которой сейчас будут тренироваться лучники. Парню и самому неловко, словно он провинившийся ребенок, за которым явился взрослый. Он не планировал задерживаться в этом доме и, как бы благодарен ни был, не хотел рассказывать о своей причине так сильно торопиться в город. Соврал бы что-нибудь. Но одновременно с неловкостью он испытывает благодарность к Пьеро, что он явился за ним самолично. Это значительно сэкономит время и позволит Зандику избежать излишних блужданий по городу и ненужных вопросов со стороны кого-либо. Парень подхватывает сумку с кровати и, поправляя в ней вещи, попутно идёт к Пьеро, взгляд которого не отражает ни злости, ни радости. Остановившись рядом, он наконец-то говорит, нарушая нависшую тишину: — Спасибо, что так тепло отнеслись ко мне, это спасло мне жизнь. Зандик странно ощущает себя, когда так часто благодарит кого-то, это слишком непривычно для того, кто привык всё делать своими руками и никогда не надеяться на помощь со стороны... — Не стоит благодарности. Все же ты работаешь на благо нашей страны. — С улыбкой на лице говорит Борис, хлопая его по плечу. — Точнее планируешь работать. Его проницательность удивляет. Пьеро лишь слегка склоняет голову, как знак прощания, и выходит за дверь, останавливаясь на террасе в ожидании Зандика. И тот не заставляет себя ждать, просто не может себе позволить такого. Он не сможет остаться наедине с теми людьми, чувствует, словно в это мгновение его статус в их глазах возрос и они готовы начать обращаться к нему на «вы». Неприятное, однако, ощущение, после той ненапряженной семейной атмосферы, что витала в доме ранее. — Будем рады как-нибудь повидаться с тобой вновь. — Людмила улыбается ему в след. И ее голос дает понять, что он ошибся. Голос женщины был все так же мягок, словно она общается с близким родственником, что так мало погостил в их доме. Когда дверь закрывается, оставляя жильцов дома с сотней вопросов, на которые теперь-то они точно не получат ответы никогда, все словно выдыхают. Но больше от того, что дом покинул Пьеро, а не Зандик. Явление этого мужчины никогда не сулит что-то хорошее, да и в целом находиться в одном помещении с таким почетным человеком чуждо. Людмила замечает куртку, что висит завешанная их вещами, нельзя же в такой мороз выходить без неё. Она быстро снимает её и бежит к двери, только за ней уже никого. Только ветер бушует снаружи, подхватывая только выпавший снег своим дуновением, вознося его куда-то ввысь. Собаки на улице даже не залаяли, что совсем не свойственно им. Женщина бегает глазами по всей улице, но там даже саней нет, эти двое как будто просто растворились... Свет в других домах горит, все продолжают жить своим бытом, но никто из них никогда не узнает, какие гости посетили дом их соседей минутой раньше. Долго находиться на улице и проводить расследование женщина не может, так и не узнав, куда они исчезли, та возвращается в дом, промерзнув до костей. — Никого... — Не обычные они люди. — Говорит Борис, который вновь занял свое место за столом и о чем-то говорил с дочерью. — Так что не бери в голову. — Зандик сначала показался мне обычным юношей, — женщина подходит ближе, — но, похоже, он новобранец. Интересно, какую должность он займёт. — Не наше дело. Главное, чтобы Снежная процветала с ним или без него. А Пьеро, как приближенный к Царице, не позволит простакам занять место рядом с ними. Значит, есть что-то в этом юнце. Женщина, не успев сесть, замечает записку, что лежит под почти полной тарелкой ушедшего гостя. Похоже, он успел что-то записать, пока они были увлечены приходом такого гостя, как Пьеро, в их дом. «Это единственное, что у меня есть и чем я могу отплатить вам. Это знак моей благодарности за вашу помощь и доброту к такому человеку, как я». Людмила вздыхает, когда видит, что за высоким чугунком скрывался мешок моры. Похожие не все умеют принимать доброту просто так...

***

— Хочешь сказать, что никакой аудиенции на этот день не было назначено? — Именно так. — Спокойным голосом отвечает мужчина, сопровождая Зандика в место, где ему точно понравится. — Ты пытался убить меня... — Зандик останавливается прямо посреди лестницы, а его голос, хоть и негромкий, но все же разносится эхом, отскакивая от каменных стен. — Было очевидно, что ты не умрёшь, разве нет? — мужчина, ничуть не удивлённый подобной реакции, тоже останавливается на пару ступеней ниже. — Это лишь испытание для тебя, самое лёгкое на пути, что ты выбрал. Но скорее было очевидно то, что в ряды предвестников Фатуи его никто так просто не возьмет. Теперь его, помимо невыполнимых испытаний, как это с попыткой как можно скорее добраться до города, его ждут не менее тяжелые и суровые задания. Но даже если так, он готов вытерпеть всё, лишь бы у него было поле для экспериментов и материалы для них. — Можешь приступать к работе над тем, что ты уже хотел сделать с Сохре, когда будешь готов. Не думай, что я буду помогать тебе советами, исходя из своих знаний. Всё только на твоих плечах. — Решив не дожидаться, когда парень отойдет от информации, что холода были подстроены, а время, за которое он должен был добраться до дворца, излишне занижено, что делало задание невыполнимым, Пьеро продолжает спускаться ниже. — Ты и правда умен, если додумался до смеси тех компонентов, поэтому я ничуть не сомневаюсь в твоих способностях, но в чем-то ты все же ошибся. — В чем же? — Я уже сказал, что помощи от меня можешь не ждать. До этого ты додумаешься сам, не знаю когда, но такое точно будет. Всё на поверхности. Длинный подземный коридор замка тонет в полумраке, забирает и впитывает в себя все источники света, которых здесь не так уж и много. Это место идеально бы подошло для заключенных, эти стены словно созданы для того, чтобы впитывать их истошные стоны, но камер здесь не наблюдается. Сплошные кирпичные выступы и лишь две двери, что ведут явно не в камеры для заключения. Зандик проводит кончиками пальцев по стенам, исследуя их рельеф и пытаясь разгадать маленькую загадку: не могут ли за этими камнями скрываться потайные ходы. Конечно это место нагоняет некую тоску и, возможно, нотки страха, но Зандик не из тех, кто будет избирателен в местах, где ему придется жить или работать, ему плевать на это, важно лишь наличие пространства где он будет сам себе хозяин, где не будет лишних взглядов. — Думаю, ты сам со всем справишься. Избавь меня от излишних разговоров... — Пьеро передаёт ему ключ. — Сейчас у меня есть другие дела, поважнее. У нас еще будет время побеседовать. Мужчина разворачивается, чтобы уйти, но Зандик останавливает его своим вопросом, который так долго таился у него внутри. — Приходили какие-то письма на моё имя? — Да. Одно. Оно лежит на столе. Ответ краток, но Зандику нравится отсутствие ненужных вопросов. Если так будет продолжаться дальше, то он начнет считать, что явно вытянул самый счастливый билет в своей жизни, что вот именно такой подарок для него и приготовила жизнь. Громкие и тяжелые шаги становятся все тише и тише, и в конце-концов затихают вовсе, и Зандик остаётся один среди серых бетонных стен. Но тратить минуты на ненужные думы он не планирует. Уверенным движением он отпирает дверь и рвётся к столу, что первым же делом бросается в глаза. Нет времени разглядывать что-либо, кроме него. Дверь за его спиной сама захлопывается, и делает она это довольно громко, но парня сейчас интересует только письмо. И вот оно, прямо перед его глазами. Привычный нежно-зеленый цвет бумаги конверта и знакомые сумерские марки. Взяв его в руки, он отмечает, что за непроницаемой бумагой скрывается еще что-то. Прощупать не получается. Но это неважно, главное сейчас совсем другое. Даже не прочитав имени отправителя, он разрывает конверт, извлекая только письмо. Но трепет сердца вдруг сменяется секундной остановкой, а затем тахикардичным, невыносимо сильным биением, котрое вот-вот проломит грудную клетку. Это не её почерк. Это почерк самого Зандика... Значит, и пишет старший срез.       «Я выполнил всё, как ты и просил. Всё прошло слишком хорошо, но предугадать поведение другого человека невозможно, поэтому эта новость расстроит тебя — ничтожного влюблённого идиота, который не смог разглядеть в своей Лизе кое-какие секреты. Ещё чуть-чуть, и ты, жалкий дурак, променял бы всё, лишь бы такая, как она, была с тобой. ТЫ НИКОГДА НЕ СЛУШАЛ МЕНЯ, А Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ ТЕБЯ!       Когда я встретился с Лизой, она уже знала о случившемся с Сохре. Ты спросишь откуда? Она вела переписку не только с тобой, но и ещё с кем-то из твоей группы, тот человек и доложил ей всё, опередив меня. Возможно, если бы мне не пришлось ждать два дня, прежде чем встретиться с ней, то она бы ещё смогла выслушать меня, но письмо дошло до неё так невовремя и слишком быстро... Так что она даже не стала меня слушать, и если бы на моем месте был ты, то моментально разрыдался от всех слов, что она сказала. Такая Лиза даже мне понравилась. Между вами всё кончено, если ты ещё не понял.       Она не желает больше знать такого человека, как ты, она жалеет, что вообще познакомилась с тобой. Если ты всё ещё не веришь моим словам, я положил в конверт небольшое доказательство. Я нашёл только одну, вторая улетела куда-то в неизвестном мне направлении, не стал тратить время на эту ерунду». Зандик трясущимися руками вытряхивает из конверта серьгу, что когда-то подарил Лизе. Зубы вот-вот треснут от давления, с которым сжимается его челюсть, но даже когда сердце вырывается наружу, молниеносно сменяя удары, он продолжает читать.       «Зандик, я хоть и младше тебя, но я — настоящий ты. Не подавляй меня в себе, дай волю всему, что хранится в тебе, и только тогда ты будешь по-настоящему счастлив. Какую ненависть я бы ни испытывал к тебе и к Лизе, мне жаль, что ты не смог разглядеть в ней предательницу, которая вела вторую игру за твоей спиной. Любовь — это точно не о тебе. Удачи». Зандик еще раз бегает меж строк, будто желая найти намек на то, что это шутка или еще что, но всё бесполезно, содержимое письма не меняется, под каким углом ни смотри, и руки сами сжимают листок так сильно, что тот моментально превращается в комок уже ненужной бумаги, который летит в неизвестном направлении. Секундное осмысление, и звук тяжелых ударов о стол разносится по всему помещению, сменяя тишину. Все предметы валятся со стола, а тем, которым удалось сохранить свое положение, помогает сам парень, сметая их куда-то в сторону, не желая видеть ничего перед собой, а особенно на этом столе. Он бьёт со всей силы, не жалея рук, хотя те уже приобрели ярко-красный цвет, наполнив сосуды прилившей кровью. Гортанный крик сам вырывается из его груди, но он знает, что его точно никто не услышит, поэтому даёт волю всем своим эмоциям, что копились в нём годами. Это была последняя капля, которая переполнила сосуд. Руки, полностью онемевшие от ударов, сами тянутся к волосам, с силой цепляясь за них, готовясь вырвать их в порыве желания почувствовать больше боли, но ее нет, остается лишь та, что разливается по всему телу от строчек, что написаны чужой рукой и так ярко отображаются у него перед глазами. Каждая из них всплывает в голове как картинка, как белый текст на чёрном фоне, и от этого еще хуже. Он не верит в это, это невозможно, Лиза не могла его обмануть. Она совсем не такая! Но взгляд падает на пол, где его встречает легкий блеск серьги. Ему просто не хочется верить в факт некой измены, в то, что всё это было какой-то иллюзией, которую он даже не замечал прежде. Похоже, срез действительно прав, и он правда слепой идиот, который на кой-то черт боролся с собой, жил в бесконечных смятениях перед самим собой, что-то там менял в своих планах и, что самое важное, снял ради Лизы все маски, став совсем другим человеком только для нее. Только для нее. Но какой итог всему этому? Это чёртово письмо, которое он так ждал? Да, принять её обиду, да, даже расставание ещё возможно, ведь никто не обязан принимать его таким, с теми поступками, которые он совершил… Он ожидал всё, что угодно, только не предательство. Не от нее. Разглядев возле своих ног ножницы, в которых отражаются его ботинки, он подбирает их и, не медля ни секунды, отрезает, нет, кромсает все волосы, которые совсем недавно выдирали эти же руки. Зандик не знает, зачем он это делает, но в любом случае волосы всегда ему мешали, и теперь, зная, что они так нравились Лизе, он не хочет оставлять в себе ничего, что когда-то нравилось ей. Теперь и его для нее не существует, пусть главное ее желание исполнится. Теперь они по разные стороны баррикад, теперь между ними всё кончено, и он больше никогда не потревожит её. Никогда не позволит себе встретиться с ней. Никогда не позволит себе даже поговорить с ней. Всё вокруг усеивают нежно-голубые локоны, он не может стоять на одном месте и, ходя кругами туда-сюда, срезает с каждым разом всё больше и больше длины. Но, похоже, даже для ножниц это огромный стресс, поэтому они выпадают из рук, запрещаю заниматься подобной чушью дальше. Почему всё так? Неужели так всё и должно быть, неужели этот срез был куда умнее самого создателя, неужели он и правда такой дурак, неужели... Что ему нужно отдать, чтобы только вернуться назад, не встречать Лизу, чтобы не знать ее вовсе? Чтобы уберечь себя от этой ошибки, уберечь себя от нее, от ее нежных рук, громкого смеха, нежной улыбки и успокаивающего голоса. Зандик врывается в какую-то дверь справа, успевая уловить только запах медицинского кабинета, бросается к раковине, и когда холодная вода касается его лица, то он сразу вспоминает лес, где было в сотни раз холоднее. И лучше бы он там и остался, лучше бы его засыпало снегом навсегда, пусть бы тот холод убил его, причинив меньше боли, чем этот поганый листок бумаги и этот ужасный кривой почерк. Подняв голову, он сталкивается сам с собой. И это отражение противно ему, поэтому зеркало разлетается на мельчайшие осколки, некоторые из которых вонзаются ему в кулак, заставляя тёмную кровь струиться до самого локтя. Только сейчас он останавливается, разглядывая себя в осколках зеркала под звук разбивающихся капель крови об плитку. И как только избытки ненависти и адреналина покидают его тело, он соскальзывает вниз, усаживаясь возле раковины, но свет в этой комнате слишком яркий, поэтому он закрывает глаза руками, вдавливая глазные яблоки глубже, а затем громкий смех заполняет всё вокруг. Любой, кто увидел бы его в таком состоянии, наверняка посчитал, что он сошёл с ума, но это совсем не так, такой, как он, не может сойти с ума из-за такого пустяка, ему просто жутко смешно с самого себя, с того, как эта сцена выглядит со стороны… Но приступ смеха закончился так же быстро, как и начался, и привычное спокойствие постепенно начинает возвращаться к нему, будто убирая пелену с глаз, позволяя взглянуть на окружающую реальность совсем иначе, только вот белый свет лампы слепит, но Зандик всё равно продолжает терзать себя, смотрит, не отводя глаз. Тут всё слишком яркое, хотя на то это и лаборатория, чтобы всё было хорошо освещено. Но долго это продолжаться не может, потому он лишь на минуту прикрывает веки, желая прийти в себя и собраться с остатками сил. Но даже за закрытыми веками строчки из письма все еще преследуют его. Похоже, организм истратил все свои запасы кортизола и адреналина, что так быстро нахлынули на него, что теперь всё окружающее ему безразлично, и небольшие осколки, всё ещё торчащие из его руки, совсем не заботят парня. Зандик даже не планирует подниматься, желая просидеть так до самого утра.