А — значит "аутодафе"

Судья болезненно проснулся от женского крика в дальнем коридоре и всполохов ударов по дверям. Не ведающая, где находятся его покои, цыганка буянила, требуя её отпустить и "наконец, отстать!". Удары были глухими, Клод Фролло — нет. Он поморщился, едва понял, что вместо сладкого плена сна оказался в холодной и, как горбун, глухой к его мольбам реальности, уткнулся лицом в подушку и издал болезненный стон: — Я ничего более не хочу, Господи... - цыганские удары заглушило звонкое "отпусти меня на волю, Дьявол!", и голос судьи сделался ещё более уставшим, — отстаньте от меня, я грешен, грешен... Прекратите меня терзать, о, Пречистая Дева, о, адские муки, в чём я виноват?...- лоб судьи взволнованно исказился в гримасе раскаяния, и Клод сокрушённо вопросил у перьевой подушки. — Я виноват, Господи, но в чём?.. Его глаза были ещё пока сомкнуты. Смутно, сквозь удаляющийся шум в коридоре и стук собственного сердца в висках, воспоминание явилось судье привидением, ужасным призраком, тенью Жеводанского зверя, улыбающегося во весь свой рот ружью, которое через мгновение прострелит его башку . Фролло вспомнил, что ему снилось. Разум вновь подбросил картинку, словно веселый охотник ради забавы подбрасывает оглушенную утку, которую следовало бы без робости и проволочек пронзить стрелой, пока та, очухнувшись, не улетела. Во сне он обнимал прижимающуюся к нему растрёпанную цыганку, она робко подняла на него глаза, сверкнув ими ни много ни мало блеском золотых монет, и, вспомнив всего лишь миг - невинный миг сна! - Клод Фролло болезненно застонал, втянув носом запах перины. Треклятая подушка даже на долю не походила на Эсмеральду, объятий с ней в полузабытьи хватило, чтобы кошмарный судья, наконец, вернулся в гадкую реальность. Фролло отрешённо осматривал собственные покои с таким видом, словно оказался здесь, если не впервые, то понапрасну случайно. Убранство было скудным, глазу не за что было зацепиться, так что вскоре взгляд судьи уткнулся в стену. Ему уже не хотелось лежать, но и вставать желания никакого не было. Всё казалось таким неправильным и пустым. Выцветшим, словно чернила на старом пергаменте. Его лицо мягко утопало в подушке, и под одеялом было непередаваемо уютно — в его-то годы и при его высоком положении Фролло считал совершенно неуместными мысли о том, что вот сейчас он чувствует себя... таким уставшим. — За что, Дева Мария, я вообще испытываю муки ада на земле? - ответом ему было с лихвой подброшенное разумом воспоминание о тепле улыбки и мягкости щеки цыганской девчонки. Не настоящей. А той самой из ужасного — воистину ужасного! — сна. И воспоминание это не вызвало ни злости, ни радости, лишь усталую щемящую тоску. — Лучше бы я не проснулся, Господи... Во сне он обнимал Ёе. И даже пробудившись, он чувствовал Ёе запах у себя на щеке и Ёе маленькие ручки на своих ребрах — это ощущение перекатывалось с лопаток на ребра, словно оглаживая. И это же ощущение выбивало воздух из горла, принуждало съежиться в каштан, прячась под одеялом от самого присутствия смутных ощущений, где он принят, обласкан, обнежен. Как бывало Квазимодо прятался от угощений и рук. И вместо того, чтобы насладиться этим моментом, попытаться понять причину единовременно нахлынувших на него грусти, счастья, страха, гнева и отчаяния… Рывком судья заставил себя сначала сесть на кровати, отбросив одеяло, а потом и встать. Сон словно вынул из него всю душу. Фролло с раздражением стряхнул с себя тёплый плен одеяла, и брезгливо нахмурился, отойдя от мягкой кровати на добрых три шага, словно от западни — бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и с чего бы Господу или Дьяволу давать судье такие подачки ради его радости? Едино ради горечи, от которой при пробуждении ломит и сводит судорогой смертное тело. Однако смущало судью не одно лишь содержание его снов. Клод поймал себя на спутанности: о чем он говорил с горбуном поздним вечером он толком не помнил. Лишь какие-то обрывки, кажется, он рычал и выл, но не приснилось ли ему это? Судья смутно ощущал это как что-то, что произошло вовсе не с ним.

***

Когда Фролло спустился вниз, то столкнулся с девчонкой, от скуки меряющей шагами столовую — не иначе как его дожидалась, понял судья — и недовольно сложил пальцы шатром перед собой: - Доброе утро, цыганка, - Фролло постарался придать своей осанке высокопоставленный вид, полагая, что разговор предстоял не из весёлых. Фролло лишь догадывался, что за сцена его сейчас ждёт, но Эсмеральда, буянившая всё утро, даже бровью не повела на его то ли гордый, то ли недовольный вид. А нет, всё же повела, едва подняла на него острый, что сама шпага, взгляд. - Проходите, — она наклонилась с недевичьей самоотверженностью перечеркивая повисшее между ними молчание, — ваша честь, не стойте в дверях, — снова тот же шутовской, злой поклон, — ваша честь! Эсмеральда язвительно и ядовито расшаркивалась, подражая смазливой служанке или крайне услужливому слуге, и судья внутренне дрогнул, только сейчас осознав свое поведение — он действительно замер в дверях, едва увидел её. Ему было от чего-то страшно. И всё же... придав лицу откровенно надменный и безразличный вид, он проплыл вглубь столовой смертоносной тенью. Но, стоило признать, то, что работало на Квазимодо, не производило на Эсмеральду никакого впечатления. Он надеялся, она уйдет, едва завидит его. Позлословит и испарится, всем своим видом демонстрируя отвращение и желание не иметь с ним ничего общего. Судья осознал свой просчет, когда отодвинул стул и обернулся через плечо. Цыганка стояла прямо там, и едва он сел на стул, с услужливым — «присаживайтесь, ваша честь, приятно подавиться, ваша честь» — передразниванием предприняла попытку задвинуть стул, на котором сидел Фролло, прямо к столу. Фролло опешил, но не сдвинулся с места. Столкнувшись с реальностью (всё же легким как перышко судья не был даже для подтянутой танцовщицы), Эсмеральда расфыркалась и подперла грудь сложенными накрест руками. Судья ждал. Но цыганка молчала, словно набрала в рот каштанов и теперь боялась говорить, либо стыдясь подражать в бессвязности речи Демосфену, либо не желая растерять их. Они молчали некоторое время, пока судья не взглянул на остывающий завтрак — простое яйцо да кусочек сыра на ломте хлеба. (О, судья поглядел на свой завтрак не без гордости, ведь кто ещё из служащих народу и Господу может похвастаться столь скромным выбором мирской пищи?). Наконец, судья тронул вилку, и Эсмеральда вдруг выпалила: — Мне от вас кое-что нужно, неприятный человек. Судья был удивлен, рука его вздрогнула, завтрак остался нетронут. Неужели цыганка так кричала, но не для того, чтобы «просто лишь покричать»? Не верилось. — Ты голодна? — его скромное предположение было встречено яростным «НЕТ». Цыганка вдруг отчего-то вновь стала громкой и необузданной. Она затребовала от него принести ей бубен, ей нечем заняться, она повышала голос, топала ножкой, дула губки, отчаянно кричала. Это ничем не напоминало Клоду Фролло образ из его сна, поэтому ему даже похорошело. Он улыбался, глядя на её болезненно огорченное лицо. И отчего-то лицо девушки становилось злее и огорченнее от этой его расслабленности. Тем не менее он без удовольствия понимал и её возмущенную просьбу, и что он сам должен теперь поесть — впереди был насыщенный рабочий день, но не мог. Завтрак окончательно остыл: яйцо стало попросту осклизлым, мягкий теплый хлеб чуть зачерствел. Из-за спора «ни о чём, кроме бубна» или вследствие сна, аппетита у судьи не было, а теперь и не стало вовсе. Вилка была отложена в сторону. — Ты так и будешь стоять над моей душой, пока я ем? — исподлобья и с откровенным прищуром посмотрел Фролло. — Что? — съязвила девушка, кажется, не поняв, что он её услышал и теперь должен позавтракать, судья держался, — кусок в горло не лезет, ваша честь? Стыдно вам? Так постыдитесь! Повинитесь! — вместо этого Фролло взял вилку и нож в руки, демонстрируя, что время приема окончено, — …И отпустите меня, наконец! Судья с жаром бросил вилку и нож на стол, и приборы с грохотом прокатились по столу. — Чёрт знает, что это такое! — он вскинулся со стула, который истошно заскрипел. — Ни минуты покоя в собственном доме! Что же мне! Не жить вовсе?! Я и без того не трогаю тебя! Лишнего слова не скажу! Лишнего взгляда не пророню! Пальцем не тронул с тех пор, как ты беснуешься в стенах моего дома! Гнев вмиг сменился на елейную милость. Злой взгляд судьи блеснул адовым соблазном, стал жидким, и испуганная Эсмеральда вдруг похолодела от ещё более сильного испуга. Судья приблизился, и даже отшатнувшись Эсмеральда не смогла избежать захвата своих запястий и приблизившегося к её лицу — близко-близко, чуть ли не соприкасаясь кончиками носов — лица судьи. — Или мне стоило бы?... — ехидно-ласковый прищур выбил из Эсмеральды крупную дрожь, и дыхание её запнулось, порываясь зарычать на судью, она не могла тем не менее вымолвить и слова, а Фролло продолжал говорить нежно-сладостным тоном страстно влюблённого или, как минимум, безумца. — Может, такую дикую кошку, как ты, стоит чаще ласкать? Ласкать насильно, выдерживая следы твоих зубов, когтей и шипение? Приручая тебя с каждым новым посягательством на твою чёрную... бархатную шерсть? Все эти невнятные слова о кошках и шерсти, которой у Эсмеральды не было, вызвали у необразованной девушки непонимание, волну омерзения, дрожь ужаса, и, наконец, голос её вырвался из груди утробным рычанием: - Вы мне противны! - она с силой оттолкнула не ожидающего удара судью и попятилась, забежала, не отводя от мужчины внимательных глаз, за стол. Схватила со скатерти брошенную им серебряную вилку, и ладонь её приятно отяжелела. А главное, и самое приятное - вилка была острой! Сбивчиво задышав, Эсмеральда безумными глазами дикой, совершенно дикой твари, заворожив Фролло, как может сделать только запыхавшаяся, растрёпанная девка (ах, грудь её вздымалась и опускалась при каждом вдохе и выдохе), напуганной тварью выбежала Эсмеральда из столовой. Судья молчал, провожая яркую юбку взглядом. Молча стоял, не зная, куда бросить взгляд и в каком углу его оставить. Усталость давила на веки. — Вилку-то зачем спёрла... Досада осела на языке. Досадным остался и нетронутый завтрак. Слово «досада» прекрасно описывала и это утро, и прием пищи. Судья отчего-то расстроился и не поел. Четверть часа он еще пытался себя заставить, но уже через полчаса распорядился снарядить коня и передать депешу на север города. Эсмеральда, всё ещё обиженная на него, казалось, избегала появляться на глаза. Она заточила себя в покоях и не выказывала ни носа, ни желания его выказать, словно все её силы были брошены на утреннее восстание духа. Это избегание по-прежнему вызывало в судье недовольство, но теперь он понимал, почему так сердится. Когда он спросил у служанки, что это так шумело утром, то сквозь многочисленные извинения и сожаления, что покой его был нарушен, услышал подтверждение своим догадкам — буянила Эсмеральда — и узнал странную подробность, шокировавшую слуг — цыганка перетаскала с кухни кастрюли и била в них деревянными ложками, да быстро бросила это занятие и после того стала стучать по дверям и истошно звать судью. Сказали также, что вероятно ночью она плакала — лицо её-де было болезненно опухлым, а глаза красными, однако конюх слышал ночью жуткий вой и полагает, что плакали из-за возобновления церковных служб (ведь с Собора сняли военное окружение) потаскухи Сатаны в можжевеловых кусточках. Ошибочно положили, что Эсмеральда пыталась кастрюльным шумом привлечь к себе внимание то ли этих потаскух, то ли разбудить именно судью, нарушить его покой. После завтрака Клод Фролло ясно осознал: дело было не в нём, цыганке хотелось вернуть хотя бы часть своей звонкой жизни. Такая гордая девушка не стала бы ничего просить у человека, ей противного. Только если… Нет, глупое сердце, не бейся! Конечно же он ей противен. Впрочем это можно исправить. Постучав в покои цыганки, услышав звонкое "да?", судья осмелился, не открывая впрочем двери, начать диалог первым, переступив через собственную гордость, в надежде, что не наступает тем самым на чужую: — Дорогая моя, могу ли я что-то для тебя сделать? — судья действительно был обеспокоен своим открытием, он хотел, действительно хотел, чтобы цыганка перестала злиться на него, почувствовала себя рядом с ним лучше, но он совершенно не знал, что делать! — Я вам никакая не дорогая! — послышался глухой удар, словно кто-то ударил кулаком по подушке. — Чего вы хотите? Немедленно пойдите прочь! Я вам не рада! — Позволь хотя бы говорить с тобой не через дверь, — Фролло прощупывал почву, ему хватало ума понять, что вопрос между ним и девушкой стоит деликатный. — Конечно, ваша честь! Уже бегу со всех ног! — злой голос вдруг стал злее, — Вот ещё! Подите прочь! Судья не стал спорить, не стал злиться в ответ, он вдруг деликатно хмыкнул. — Ну хотя бы вилку верни, — полунасмешливо сказал Фролло и затих, вслушиваясь. Затихла и цыганка, вероятно, она пребывала в смятении. "Вот оно!" — подумал Фролло, но не успел ни осознать «что именно вот оно», ни даже порадоваться, как тон Эсмеральды стал злее и непоколебимее прежнего, словно и не было этой заминки. — У вас этих вилок, как зубов! Уходите прочь, ваша честь, или эта вилка окажется у вас весьма неприятным и болезненным способом! Что ж, делать нечего. Ведь, если он имеет намерение войти в её нежное расположение, ему стоило проявлять чуткость, рассудительность и следовать манерам и чувству чести. Сама по себе связь между кем-то вроде него и неё бесчестна, потому от Клода Фролло требовалось втройне потрудиться над своими намерениями, словами и действиями. Фролло выпрямился, вздохнул, скривив губы. И ушёл, едва проговорил "как тебе будет угодно" с полупоклоном, обращенным закрытой двери. Как будто Эсмеральда была знатной дамой с приставкой «де» в имени, а не босоногой кривлякой, рот которой наверняка прикасался не к одним лишь сливам и яблокам да лепешкам из маиса, а глаза видели то, чего добропорядочная дева не видит и в первую брачную ночь, ибо стыдится открыть глаз и заниматься непотребным при свете. Он, отойдя от усталости, наскоро вспомнил её просьбы и жалобы на скуку. Распорядился разыскать ей деревянные ложки и бубен с звонкими медными пластинками.  Но этого ему было мало. Удовлетворение «маленькой просьбы» цыганки не приносило Фролло того удовлетворения, на которое он рассчитывал, а потому он дополнительно распорядился отыскать иглы, нитки, три локтя красной ткани — дорогая роскошь в их реалиях, но и этого судье казалось недостаточно. Ведь Эсмеральда танцует перед толпой в ярком красном одеянии — откуда у бедной замарашки столь дорогой оттенок в одеждах? Судья не знал, а распорядиться об этом у неё боялся. Потому он заказал еще локоть пурпурной ткани — наиболее дорогой оттенок, который достается только представителям власти. Для девушки ему ничего не было жалко.  Уже по полудню цыганке приготовили ванну, принесли пряжу, ткани, иглы, ножницы и цветы в большой плетеной корзине, и это если не брать в расчёт мешочек орехов, мешок сухофруктов и блюдо свежевыловленной и мигом приготовленной снеди. Впрочем лично преподнести свой подарок он… посчитал неосмотрительным и преждевременным. Быть отвергнутым, он был уверен, не мог. Так почему бы не отправиться с головой в работу? Зима в Париже выдалась теплая. На Соборной площади уже разобрали сцену. Очень медленно падал снег, который исчезал, едва касался мостовой. Спокойно судье не было. По насмешке злого рока из двадцати двух обвинений ему попалось сразу семь, в которых речь шла о краже поцелуев, прикосновений и чести. Грех похоти пронзил Париж, разгоряченный теплой погодой. Выписав более ста ударов плетьми, судья покинул Дворец правосудия в понуром виде (и даже верный Снежок не делал день краше), мысли Клода погрязли в размышлениях о желании и насилии. Пока он ехал на коне, то видел, как бакалейщица обменяла редиску с прилавка на поцелуй улыбчивого кузнеца. Этот поцелуй засел в голове занозой и бревном в глазу. Видел поправляющую юбку раскрасневшуюся девицу, выходящую из амбара, за которой тут же выбежал взъерошенный паренек. Судья бы встал в ступоре и не сдвинулся, если бы не ехал верхом. Его конь настойчиво и верно удалял хозяина прочь от бередящих душу видов — особенно от вида благородной дамы, мадемуазель Флёр-де-Лис, ручку которой целовал широкоплечий мужчина, стоящий в тени фонтана. Благородство этой сцены и изящество почтения мужчины к женщине свернуло Клоду Фролло шею, он никак не мог отвести опечаленный взгляд то от одной, то другой приятной пары. И среди всех пар не было пары неприятной — партнеры либо друг друга дополняют, либо похожи друг на друга как две капли воды. Худой ты или толстый, темноволосый или рыжий. Омерзение вызывала лишь собственная неспособность целовать чью-то руку, ласкать талию, шептать на ухо. Он слышит везде поцелуй поцелуй поцелуй. И воображение отчетливо нарисовало женские губы. Может быть, хотя бы один поцелуй? Поцеловать? Нет, что за глупость. Вдруг он эти губы узнал. Клоду стало неудобно сидеть. Мысли увязли и разогнались. Поцелуй. Всего один поцелуй. Фролло кусал свои тонкие губы и понимал, что испытывает жажду, от которой не отпиться.  Ни на этот, ни на следующий день судья не мог разузнать о том, пришелся ли подарок девушке по нраву, он не мог — всё юлил у двери цыганки, подставляя ухо к двери, но не мог расслышать никакой возни, никакого восторженного вздоха, кроме глухих постукиваний по бубну. Служанки, прежде сдержанные, расхихикались, едва прошли мимо. Не иначе нашли общий язык с Эсмеральдой. Судья их одернул, они опустили глаза, виновато заморгав, а потом убежали и с новой силой расхихикались. В доме стало много радости и никакого порядка!

***

Он пригласил цыганку в свой кабинет, его губы пересохли, во всём горле стало так сухо, что было тяжело глотнуть воздух. Её мощные широкие бёдра приковали к себе взгляд, едва он вошел в её покои. Возмущённая Эсмеральда что-то кричала, одёргивая на себя сорочку, но Фролло не слышал её. Не понимал её слов, лишь видел смуглую кожу и округлые линии ляшек. Возбуждение (накатило на него волной) пришло вместе с ударом сердца, и он поднял на девушку свой тяжёлый взгляд, приправленный вдохом расширившихся ноздрей. Цыганка отшатнулась от него, хотя он не сделал даже малейшего движения в её сторону. Их разделяло 10 шагов, но Эсмеральда сделала эту пропасть больше на два шага. Он бы всё отдал, чтобы зарыться носом в её бёдра и уснуть, ухом прижавшись к её животу или рёбрам. Но, посмотрев девушке прямо в глаза, он понял - она не допустит. Он понял это настолько отчётливо, что в пору было биться лбом об стену - она не позволит. Она поймет неправильно. Она, разумеется, опошлит то желание, которое сковывает его крепче клятвы служить во благо народа, Парижа и Франции. Он отворачивается, повторяет приглашение и уходит. Он поцелует её. Он поцелует её, и она ответит ему? Ведь там, на площади... в день дурацкого праздника Дурака девчонка явно дала понять о своём неравнодушии, что к нему, что к его шаперону.  Но смятение, смущение, робость сжали его сердце, и в смутном гневе судья ударил по столу кулаком. Нет! Он её спросит об этом! Он попросит её о поцелуе! Он не станет действовать без дозволения. Свободолюбивых цыган не пристало целовать без спроса, даже если наглая девчонка не спросила в тот раз его. Он не мог обвинять её, не мог перестать думать о ней. Его сердце не могло перестать стучать из-за неё. Оно разгонялось и причиняло неудобство. Оно желало. Оно заставляло кровь кипеть. Словно сражённый лихорадкой он чувствовал жару, холод, дрожь, бессилие. Но был у судьи ещё козырь в рукаве - коза с серьгой в обвислом ухе. Выбьет, он ещё выбьет за эту козу поцелуй. Он это понимал чётко, он знал, что может проявить власть. Фролло в смятении потёр переносицу и вздрогнул, увидев в своем кабинете, перед столом, за которым он сидел вот уже пять минут, нежность его души — Эсмеральду, тихо подошедшую и стоящую сейчас подобно воинственной овце на закланье. — Присядь, девушка, — ленно, неторопливо произнёс Фролло. — Мне следует спросить тебя кое о чём. Цыганка молча осталась стоять, сцепив перед собой руки, и судья невольно потёр пальцы, стушевался, но не стал возражать — позволил дать себе эту пощёчину. "Это кара за тот вопрос, что ты собираешься задать", — подумал Фролло, а вслух произнёс: — Я не нравлюсь тебе, моя дорогая? — и вздрогнул. Он ведь хотел вопросить не об этом. Совсем не об этом. Ответом ему было грозное: "нет, ваша честь". — Почему? — и этот вопрос звучал удивлённо. Нет, не потому что Фролло пытался понять, чем он ей не угодил. Напротив, ему было вполне понятно, что именно в нём ей противно. Её золотая клетка. Гонения на её народ. Его пристальное внимание. Его похоть. Его гнев. Его власть. Его гордыня. Его чувства. Нет, Фролло было досадно от того, что он не смог удержать этот вопрос за зубами. Lingua mali pessima servi . От того голос Фролло и звучал удивлённо. Что делает с ним эта ведьма! Но ведьма в ответ на его удивлённый вопрос молчала. Словно у неё языка не было вовсе, хотя судья прекрасно знал, у Эсмеральды острый язык без костей. Она не любит его, он не нравится ей. И тоска на искусанных губах сжалась в плотную линию презрения. Просьба, тоскливая просьба о поцелуе... потеряла своё достоинство. Святое таинство взаимности, согласия было попрано. Брать силой то, что не принадлежит тебе по праву? Вымаливать то, что тебе не даруют от щедрости сердца? Унизительно.  Унизительных ласк судья не стерпел бы. Разве то, что унижает, может ещё и ласкать? О, гордый судья, познав ярость и ненависть толпы, не мог вынести равнодушия. А "нет", сказанное Эсмеральдой, так и сквозило им, обесценивая его старания. После долгого молчания девушка повела плечами и чинно, словно на приёме у короля, отвернула от Фролло раздражённое лицо и спросила: — Здесь холодно, я могу идти? Она стояла босиком. Судья опустил глаза на её поджатые к стене пальцы и устало вернулся к бумагам, отдав усталый прогоняющий жест на кончиках пальцев. Он был растерян. — Ступай. И, стоило Эсмеральде уйти, Фролло ощутил, как озябли его ноги, а пальцы рук одеревенели от удержания пера. Камин... погас. И Фролло не мог вспомнить, в какой момент это произошло. В какой момент его кабинет, в котором всегда было приятно работать и проводить время на протяжении нескольких часов, стал похож на каменный склеп? Согретый надеждой, он не замечал отсутствия тепла.