А — значит "аутодафе"

Сидя во Дворце Правосудия в своем кабинете в приятном одиночестве, Фролло в пятый раз за пару часов, приложив пальцы к пошедшему волнами лбу понял одну единственную мысль: с Эсмеральдой ничего не клеилось. Он приходил к ней утром, но цыганка отказалась впускать его (и кого бы то ни было другого) в свои покои. Она наверняка страдала от головной боли, слабости в теле, жажды после опьянения. Но она ничего не сказала об этом. Не ему. Не при нём. Даже на предложение принести ей поесть она ответила: разве пленники могут нуждаться в еде и воде? Фролло с пониманием принял её недовольство и сказал ей «ты можешь спуститься и отобедать в столовой», но цыганка ответила только дерзкое «не думала, что пленники могут спокойно разгуливать по дому». Фролло закрыл глаза и на это. Он знал, что она голодна, он знал, что нуждается в питье. Он распорядился обеспечить цыганку всем необходимым. Потому что он знал, что ей это нужно, что её протесты - протест против него, а не еды. Опасливо, словно зверь, она просила служанку поставить еду на пол у двери и спустя время, когда шаги стихали, юрко сгребала еду ладошкой из-за приоткрытой двери. Потому что пленники не могут разгуливать по дому. Фролло, сгорбившийся над рабочим столом, бумагами и чуть не опрокинувший локтем чернильницу, поморщился, сдавив пальцами переносицу, так же, как и когда услышал её ответ с утра. Он ясно услышал её возмущённый голос в своей голове. Снова и снова звучащие где-то в области его лба, который он напряг. Конечно же, конечно же, разумеется, Эсмеральда тогда к нему не вышла. - Может быть, - думал Фролло, бормоча вслух, - мне следует быть мягче? По телу прошла неприятная дрожь, словно змея пытается сбросить с себя дряблую кожу. Нет. Фролло поморщился в растерянности, пожал плечами. Нет. Он и без того слишком многое прощает. Слишком часто идёт навстречу. Что ему было вместо благодарности? Мало того, что брезгливость, еще и презрение. Судья деловито, сурово отряхнул сутану, посмотрел на бумаги, лежащие перед ним, от его резкого движения пара бумаг слетела со стола. Клод Фролло машинально закатил глаза, нагибаясь за важным листом с... (он прищурился и громко цыкнул) господи прости, это просто чьи-то слухи, записанные на бумагу. Слухами земля полнится, безусловно, но одной болтовнёй кухарок и торговок (которой и был покрыт весь "важный" лист) верного вердикта не вынесешь. - Ну хорошо, ладно, - Фролло с острым прищуром выпрямился, отдалив лист от лица на расстояние вытянутой руки, - и кого же вы обвиняете, славные горожане Парижа? Цыган, ну разумеется... В голове вспыхивает только один образ, босоногий, бьющий в бубен и бьющийся в агонии, мысли вновь возвращаются, проглатывая самих себя, словно уроборос: в чём он не прав? Может быть, не стоило распоряжаться по поводу еды: он знал, что проголодавшись сильнее, цыганка бы на стену полезла, но... его терзала совесть. Отравляла его правоту ощущением, что он её должник, её пленник, а не наоборот. И всё же чего-то не понимает. Эсмеральда презирает его, что с этим нужно что-то делать, возможно, поговорить с ней? Да, поговорить с ней было бы неплохо, узнать, что ей нравится, возможно, что не нравится, и- и Фролло с омерзением морщится. В брезгливой досаде, расширившей ноздри, он роняет лист, не выпуская его из кисти, на стол и перемыкает переносицу похолодевшими пальцами. У него так много дел, так много забот, а он мысленно не может не возвращаться к цыганке. Ему необходимо сосредоточиться. Судья сложил упавшие листы к стопке бумаг, перебрал их пальцами, просматривая строчку за строчкой... Конечно же тень падает на цыган. Цыгане как чума, как крысы, которые её разносят. Снуют по подворотням, прячутся в тени, гадят честным горожанам Парижа. Кухарку можно понять. - Я уверена, что мой гребень, - судья устало решил читать вслух, чтобы переключить своё внимание с мыслей на дело, которым он занят, - украла цыганка-танцовщица, выступавшая с козой на площади, потому как кому как не ей его красть, ведь она дьявольски красива и хитра, - Фролло устало перевернул лист, бегло осмотрел его и фыркнул, откладывая страницу в сторону. Он никогда бы не подумал, что скажет это. - Какой...бред. Хорошо. Ладно. (Фролло откинулся на кресле, потерев пальцами уголки губ.) Опустим, что эта Эсмеральда (а речь безусловно шла про неё) преследует его, словно сама смерть. Вернёмся к работе. К работе. Итак, слова кухарки. Звучит складно, и безусловно можно было бы начать следствие, но... Эсмеральда (а речь вне сомнений была про неё), в день совершения преступления жила в его доме. Она не покидала свои покои. Она не могла покинуть его поместье, даже если бы захотела. Судья скептически фыркнул и накрыл ладонью лицо. Да уж, сам обеспечил цыганке свободу от тюрьмы, что иронично - с помощью заточения, и избавил от виселицы, ею же угрожая. Фролло с самого себе стало противно и мерзко. Богомерзко. Судья тихо захихикал: теперь он сам с трудом поверит в то, что это в принципе сделал хоть кто-то из цыган. Может, гребень продал её муж? Или сын случайно сломал один из зубьев и решил скрыть своё преступление? Почему именно цыгане виноваты? От самого себя стало ещё более мерзко. Чем он сам отличается от этой бакалейщицы, когда сам с особым подозрением относится к цыганам? Да, по делу. Да, не без оснований. Да, не по мерзости своей душевной. Но чем? Чем он отличается от глупой толпы? Он сам научил этому недоверию горожан или он научился этому у них? С чего началось недоверие на цыган? О, Пречистая Дева, он уже не вспомнит. Фролло забарабанил пальцами по столу, откладывая бумаги в сторону. Капитан Феб. Ему нужен капитан Феб. Допросить свидетелей снова, расспросить скупщиков барахла опять, узнать, почему женщина подозревает в краже именно цыганку с козой. Хотя, разумеется, дело в зависти. Фролло неумышленны хмыкнул и вдруг самому себе удивился. Разумеется? Почему разумеется? Мозги заскрипели, и судья потёр висок. Потому что Эсмеральда действительно. О чём он сейчас подумал? Фролло нахмурился, но мысль словно была и в то же время лишь померещилась ему. Он снова отвлёкся от своих дел из-за цыганки. Фролло снова застучал пальцами по столу. Ему нужен капитан Феб. Это его работа.

***

Судья спешным шагом зашёл в сторону казармы и остановился, ехидно сложив ладони вместе, едва заметив Феба де Шатопера. - Ах, вот вы где, капитан! - Фролло всплеснул руками, и его взгляд безумно округлился в отталкивающем восторге. Маниакальная улыбка обнажила его зубы, и этот радостный оскал, кажется, напугал снующую рядом собаку. Капитан молча скривив губы повернулся в сторону судьи. - На пару слов, капитан. Клод Фролло, чья улыбка вмиг исчезла, губы стянулись в тонкую линию, а взгляд потух, будто переняв невыразительность мимики Феба, поманил его за собой. Говорить среди остальных солдат не хотелось. К тому же куда проще было дать капитану краткие инструкции без игры на устрашение публики. Нужно срочно разобраться с делом... В конце концов, Эсмеральду нужно отвести из-под удара. Фролло нахмурился, пытаясь вспомнить мысль, но она словно чёрт снова спряталась в табакерку. Феб кашлянул в кулак слишком близко, и судья вздрогнул от того, что слишком сильно задумался, а позволять себе быть рассеянным он не может, как не может и оказывать подобное впечатление. - Быстрее. Я спешу, капитан! - судья скрыл свой испуг под маской взбудораженного интереса вздёрнутой бровью, спешки, спеси гончей, которая учуяла лисий след. Быстрым шагом Фролло зашёл к конюшне, постоянно озираясь и оглядываясь. Словно заговорщик и вор, а не судья. У самого стойла Снежка, поглаживая узду, он вдруг обернулся и посмотрел на капитана едва ли не ехидно ухмыляясь: и Феб вздрогнул. Клод Фролло захихикал и наклонился к плечу капитана, стряхнув с наплечника солнечный луч: - Капитан, признаться, я хочу поручить вам одно очень важное дело. Очень ответственное и запутанное дельце, ка-пи-тан, - Феб не изменился в лице, лишь скосил внимательный взгляд на оживлённого судью. - Понимаю, вы не довольны. Придётся повозиться. Но я не хочу обострить и без того острый конфликт, который назревает в городе в связи с последними событиями. Феб приподнял бровь. Какими именно последними событиями, Клод Фролло решил не уточнять. - Помните жалобу, которая поступила нам в канцелярию на днях? Ах-да, вы же не занимаетесь бумагами, я поясню. Жена бакалейщика и её... соседка заявили о пропаже гребня. Подозревается цыганка, - Феб сделал глубокий вдох, но судья не дал ему возразить. - Ими подозревается. Я же считаю, виноваты вовсе не цыгане. Слишком... мелкое дело для цыганских интриг, слишком нарочно притянутые улики. Больше похоже на бытовой случай, даже странно, что столь мелкое дело дошло до столь высокой дистанции. С другой стороны могу понять почему: обвиняется цыганка, а такие дела решаются мной лично, если бы обвинялся кто-то другой, скажем, испанец, его давно бы исполосовали плетьми. В некотором роде это подарок для меня, - Фролло сам удивился подобной мысли. Дело поручили ему лично, не его подчинённым - более мелким судьям, а ему, потому что именно он занимается цыганами. Они думали, ему будет приятно избавиться от ещё одного цыгана-преступника, но вот в чём подвох - Эсмеральда кто угодно, но не преступница. И если она украла его сердце, то красть гребень - это мелковато. Фролло моргнул и поднял палец к потолку. - И это действительно так. Благодаря тому, что мне передали это дело, я намерен -... - Кхм, - Феб кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание, но судья снова его перебил, удивлённо поднимая брови и по-отечески кладя ладонь на плечо. - Вам нездоровится, капитан? - намеренно расстроенно наклонив голову, чтобы получить отрицательный ответ, Фролло второпях продолжил, отперев стойло. - Хорошо, что вы здоровы, капитан. Потому как я хочу закрыть это дело показательно. Найдя виновных. Поэтому вы обязаны допросить всех снова. Это его работа. Фролло вывел коня и, огладив его по шее, посмотрел на Феба. Тот вопросительно поднял бровь, и судья решил добавить ещё одну щепотку соли в этот наваристый борщ. - Я считаю недопустимым допускать подобные мелкие случаи до такой высокой инстанции как суд, не проверив, действительно ли показания соответствуют действительности. Сами посудите, это дело потратило моё время, просто потому что кому-то хотелось доставить мне удовольствие, назовём это так, но цыгане не виноваты, не стану же я вешать невинных, вы так не считаете? Капитан Феб кивнул, и судья широко улыбнулся, заглядывая коню в пустые, налитые чернотой, глаза. - С вашего позволения, господин судья... - Да-да, вы простите мне мой поток откровенности, очень раздосадован произошедшим, если у вас есть вопросы, задавайте их, капитан. - Это ведь та самая кража, в которой обвиняют Эсмеральду? - ладонь судьи, оглаживающая коня, остановилась и плавно легла на лошадиную гриву, нащупывая уздечку. Просчёт. Фебу известно больше, чем судья рассчитывал. Что ж... если Феб будет допрашивать свидетелей, всё равно догадается, так что нужно придерживаться тактики: отвлекать Феба информацией и дальше. Клод Фролло влез в седло и посмотрел на Феба с высоты коня. - Кого? - Фролло показательно нахмурился, а потом вдруг вздёрнул брови на самый верх лба, - Ах, я понял. Цыганка с козой? Чёрный конь сделал нетерпеливый шаг, Феб снова кашлянул в кулак, привлекая внимание. - Ваша задача это выяснить. Мне недосуг возиться со сплетнями. Не будем тратить время, капитан, я вижу, вы хотите мне что-то сказать, - судья одарил мальчишку взирающим с высоты острым взглядом и приглашающим жестом в сторону коня Феба: знак приглашения пройтись верхом. - Мне нужно ехать по неотложному делу, поэтому... Снежок ударил копытом в песок, судья медленно двинулся к выходу, Феб быстро оседлал своего коня и продолжил говорить, как только поравнялся с судьей. - Ваша честь, почему вы не доверяете их подозрению? - судья брезгливо и надменно поморщился. - Что ж, по всей видимости люди считают виновной цыганку, но обстоятельства говорят об обратном. Как минимум потому что в это время цыганка, как её имя, капитан? Выступала на Соборной площади, а потом укрылась в самом Соборе. Она дерзкая ведьма, да, но не могла бы колдовать из стен церкви. - Почему? - Феб впервые перебил его. - Потому как божья воля не позволила бы творить дьявольские козни в стенах своего дома. Мне необходимо объяснять вам все нюансы? - Клод Фролло не был священником, но был прилежным и считал себя служителем Бога на земле среди черни. Он не мог знать, как устроен этот мир наверняка. И боялся его. Скрывал это и боялся. Религиозные вещи вводили Фролло в трепетный ужас, и этот ужас дрожащими нотками напряжения Клод пытался вложить и в душу Феба де Шатопера. - Статуи собора присматривают за нами, капитан. Судья задумчиво прищурился, направляя коня сквозь толпу. - Вам должно быть известно: всю жизнь все ловили рыжих, зеленоглазых и левшей... - задумчиво и тихо сказав это, судья, замешавшись, быстро посмотрел на Феба и убрал свою левую руку за спину. - Ловили. Чтобы избавиться. Уничтожить. Убить. Казнить. Так всегда поступают с ведьмами. - Зачем же... именно убивать? - Вы военный человек. И вы должны понимать, зачем. Но, думаю, мне будет проще объяснить вам вещи понятным вам языком, - судья не стал подавлять усмешку. - Вы убивали, верно? За Францию. За короля. Вы герой своей страны. Вы боролись с врагом. Священная же инквизиция борется с гнилью среди тех, кто должен быть на одной стороне, тех, кто враждовать не должен. - Клод Фролло посмотрел на капитана и остро прищурился. - Я борюсь с гнилью внутри Парижа, как садовод борется с червём, что точит яблоко изнутри. Француз не должен казнить француза, верно? А парижане не должны бояться Парижа, в котором они родились и растят теперь уже своих детей? Молчание затянулось, и глубоко задумавшийся Феб, проморгавшись, обратив взгляд на судью, спешно кивнул: - Верно. Да. Судья, удовлетворившись этим смятённым ответом, вновь посмотрел куда-то перед собой, сильнее сощурив глаза. - Везде и всегда люди боролись за жизнь и убивали, чтобы её сберечь, - Фролло внимательно посмотрел на небо, словно пытался высмотреть в нём виновника всех злоключений, - разрушали, ибо верили, что борются во имя Бога против Дьявола. А ведьмы и есть слуги Сатаны. Вам ведь хотя бы это известно? - Да, - сухо ответил Феб. Судья закатил глаза, приподняв брови: - Ну вот видите. Вот и ответ на ваш вопрос. Капитан нахмурился. Что-то у него не склеивалось. Судья ответил на вопрос "почему он не верит в её вину" тем, что она ведьма? Он будто говорил сам с собой, находя свои доводы к собственным умозаключениям, и пускаться в эти пучины ада ни одной живой душе не хотелось бы. Лошади громко цокали по каменной площади, всё ближе и ближе подходя к Собору Парижской Богоматери. Феб заметил затянувшуюся паузу только когда цокот копыт остановился, и тень от собора накрыла их головы. - В общем, капитан, - лошади стояли на месте, голос Фролло приобрёл каменные нотки, - ваша задача расширить круг подозреваемых и всех допросить. Я хочу сделать это дело показательным. Чтобы вора наградили плетьми, и никто не подумал трепать языком налево и направо. Понимаете, зачем мне это? Я поясню. Действительно опасные представители цыганского табора разгуливают на свободе, грабят, убивают по-настоящему. Я не хочу тратить своё время на домыслы, капитан. Вам это понятно? Фебу оставалось лишь кивнуть. - Ваша честь, я хотел узнать по поводу цыганки... - Что же вас тревожит, капитан? - губы Фролло изогнулись в язвительной улыбке, а глаза лукаво прищурились. "Грешен", вот, что говорил взгляд судьи, скошенный на собеседника. - Вы... взяли её под стражу, арестовали, и... - капитан замолчал, формулируя слова. - Нужно ли подготовить для цыганки камеру, ваша честь? Судья слез с коня, неспешно погладил Снежка по шее, улыбаясь всё шире и шире. Феб стиснул зубы в ожидании, когда судья поднял на него свои лукавые, насмешливые глаза и спокойно ответил: - Нет. Феб, словно у него что-то в картах не сошлось, нахмурился. Судья, вверив узду подбежавшему к нему солдату, обратился к капитану, улыбнувшись так елейно, что зубам было бы впору заскрипеть от сладости: - Разберитесь сперва с порученным вам делом, капитан...- и забрав у того же солдата корзину с продовольствием, Клод Фролло направился внутрь собора. Это его работа. Ему удалось одурачить Феба де Шатопера, заболтать его. Мысли Фролло спутались, сбились, но судья чувствовал, что исполнил долг. Он открыл дверь и проскользил мимо прихожан кошмарной тенью прямо во время молитвы, разрезая её спокойный ход дымкой потухших от его стремительного шага свеч. И, очутившись вдали от посторонних глаз, судья замедлил шаг, чинно, медленно поднимаясь в колокольню. Это его работа. *** Мальчишка-горбун был сам не свой. Он суетливо ходил из угла в угол, словно не находил себе места, старался подбирать слова, но чрезмерно потел, дёргался и время от времени заламывал руки, словно что-то натворил. Фролло не видел в этом ничего подозрительного, предельно внимательно наблюдая за пасынком, в конце концов, это его работа - горбун всегда был чем-то взволнован, чем-то обеспокоен, встревожен, а, учитывая нежный возраст юноши, именно он, Клод Фролло, должен был сгладить углы вспыльчивой натуры мальчишки. Обучить его жизни. Объяснить ему, что этот мир опасен и жесток. О, он был, ведь жестоко обходился с самим Фролло. Молодость, бурлящая молодость юноши, от которой Фролло порой порядком уставал, была его бременем. Бременем воспитателя, наставника, который должен уметь направить этот бурлящий поток раскалённого железа по верному желобу. Потому судья, делая вид, что не замечает вспотевшего лба и прилипших к нему рыжих волос, открыл книгу на очередной странице и так же спокойно, как и прежде, задал новую букву. - М. - М-милость. - Уже было на прошлой неделе, но хорошо, что ты его запомнил, Квази-модо. А. - А-апедев-всия ... - Очень хорошо, - Фролло был приятно удивлён. - С. - Смирение. - Э. - Эпитимья. - Это слово читается и пишется через "е", Квази-модо. Квазимодо виновато стушевался, Фролло терпеливо вздохнул и резко захлопнул книгу. - Ничего страшного, Квази-модо, просто выучи это слово и вспомни слово на букву "Э", я приду в следующий раз и спрошу его ещё раз. Ты должен подготовиться, мой мальчик. Судья поднял брови, чуть наклонившись к пасынку, пытаясь вынудить звонаря посмотреть ему в глаза, но Квазимодо испугался и, ещё сильнее спрятав глаза, закивал. Фролло впрочем это устроило. Он удовлетворённо положил книгу на стол и похлопал её по корешку. - Я оставлю это для тебя, Квази-модо, - терпение, внимание, обходительность. Квазимодо боялся. Ему было страшно. Из-за чего? Сказать тяжело, сложно. Но вот сказать что-то по этому поводу надо. Тем более что времени выяснять детали у Фролло нет: у него масса дел, ему многое необходимо выяснить, многое нужно сделать. Вернуться к бумагам как минимум. Это его работа. - Знаешь, что говорил ангел Гавриил Захарии, Квази-модо? Не бойся, - судья погладил горбуна по щеке и поднял его лицо за подбородок, заглянув в глаза. Голос Фролло переливчато зазвенел. А глаза горбуна округлились. - И тогда явился ему Ангел Господень, - высокий певучий голос подействовал на Квазимодо усмиряюще, его нижняя губа перестала дрожать, взгляд оцепенел, - стоя по правую сторону жертвенника кадильного, - узловатые пальцы старательно заправили на лоб рыжую чёлку, - Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. - Пальцы судьи жёстко схватили горбуна за широкое лицо. Глаза Фролло округлились в безумии, и Квазимодо, вздрогнув, сжался. Но буря стихла: голос судьи стал мягким - мягче прежнего, ладони огладили горбуна по щекам. - Ангел же сказал ему: не бойся, - Фролло сделал паузу. Глаза Квазимодо блестели. Выражение его лица приобрело благостно-жалобливый вид. Пасынок готов был расплакаться, но голос судьи вдруг стал строже. - И сказал Захария Ангелу: по чему я узна́ю это? Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то́, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время. Ты должен верить мне, Квази-модо. Пальцы Фролло сжали обе щеки горбуна снова и холодный взгляд назидательно обрушился на Квазимодо сверху вниз - потому как судья встал с табурета и теперь возвышался над звонарём в свой полный, но устрашающе сгорбленный над пасынком рост. - Не бойся. Не сомневайся. Ты веришь мне, Квази-модо? - горбун не успел ответить. - Верь мне, мой мальчик. Волноваться не о чем. Ведь ты в безопасности. Это твоё убежище. Ты будешь в порядке в этих стенах, и никто не посмеет причинить тебе вреда. Это его работа.

***

Уже спускаясь по лестнице, Фролло понял, что утренняя служба кончилась. Он хотел спокойно пройти к выходу, но у самых колонн к Фролло спешно подошёл архидьякон и, мученически надломив брови, негромко ахнул: - Что вы делаете, сын мой?... Одумайтесь, покайтесь, вы совершаете грех! Что вы делаете с бедной девушкой? - Ничего, святой отец, - судья, оказавшись под таким напором, остановился, сложил ладони вместе, пожал плечами, язвительно удивившись. - Я могу привести её сюда и вы сами у неё спросите, причиняю ли я ей вред. Только вот... думаю, ей всё ещё нехорошо после вина. Брови архидьякона едва успели всползти на лоб, как судья блаженно прикрыл глаза и без тени улыбки подтвердил: - Да, представьте, святой отец, я не морю её голодом. Напротив. Это не в моих праведных интересах. Голос архидьякона звучал приглушённо, искажённый потаённым ужасом: - О каких праведных интересах вы говорите, сын мой?! Но Клод Фролло пока ещё не знал точного ответа на этот вопрос. Поэтому лишь лукаво улыбнулся в ответ. Этого святому отцу было достаточно. - Прелюбодеяние это грех, Фролло, - предостерегающе зашептал священник, попытавшись схватить судью за сутану на груди, но тот отчего-то сделал шаг в сторону и искаженно фыркнул. - Прошу заметить, не я об этом сказал. Девушку я и пальцем не тронул. К тому же... не забывайте, святой отец, она - цыганка. Цыганское отродье. С чего бы такому знатному человеку как я обращать внимание на пыль под ногами? - острый и ядовитый взгляд оборвал любые предположения архидьякона на полуслове. Судья стал кружить вокруг священника акулой. - Поймите, святой отец, слово закона всегда шло рука об руку с законом Божьим. Как представитель закона представителю Божьей воли я мог бы поделиться с вами своими соображениями, но, поверьте, вам ни к чему эти лисьи игры. Вы же не полезете в нору? И я думаю, что нет. Охота - удел королевских солдат. - Вы используете девочку... - только и смог сказать архидьякон. И судья остановился прямо перед ним. Сложил пальцы шатром. - Она ведьма. - С чего вы так решили, - сокрушённо вздохнул священник. - Она околдовала... - и Фролло хотел сказать, хотел поделиться, но, уперевшись взглядом в лик Пресвятой Девы, замолчал на вдохе. И резко перевёл взгляд на архидьякона. - Квазимодо. - Кого? - неверящее возмущение. - Просто верьте моему чутью, - но архидьякон вновь закачал головой, уже не протестуя, но выражая жалость, положил ладонь Фролло на плечо. - Сын мой... - но судья дёрнул плечом, поправляя сутану и направляясь прочь, - вы всегда можете поговорить со мной, если окажетесь в тупике!... Клод Фролло не обернулся. Он вовсе не в тупике. Он не нуждается в помощи. Он преследователь. Он рукоять и меч гнева господня. Это его работа.

***

Фролло казалось, он делает недостаточно. Но вот, не успел он коротко постучать в дверь цыганки, как она, пританцовывая, распахнула дверь настежь и, ликуя, вздёрнула свой нос пальцем, показав судье язык. - Почему ты так веселишься? - судья приподнял брови, сбитый с толку, он не знал, радоваться ему или начать о чём-то подозревать. Слуги впустили в дом Феба? Но его опасения развеялись, стоило Эсмеральде звонко рассмеяться, старательно загибая пальцы, и сказать: - Я не ела ...без ужина два дня! Осталось подождать всего чуть-чуть, и вы! - Эсмеральда запрокинула голову, закружившись по комнате, - Ни-ког-да! Никогда больше не сможете удерживать меня в неволе! Фролло вспомнил, как говорил, что после вторых суток голодания она умрёт, что ж. Хорошо, что он преувеличил в своих угрозах. Теперь он мрачно слушал цыганку, наблюдая за её отчаянной радостью. - Лучше так, чем кошмарное пребывание в этих унылых стенах! - Эсмеральда ощупала своё лицо не находя себя при смерти. Должно быть, болезнь проявляется лишь со временем? Без разницы! Цыганка, встав пятками на перину, оскалилась в победной улыбке и начала танцевать, неуклюже проваливаясь ногами в перину - но даже это не могло сбить её победного настроя. Судья хочет, чтобы она ела? Она не будет есть! Злоба кипела в ней, ярость подстёгивала её самолюбие. У! Она была готова подпрыгнуть к потолку и начать ходить по нему, лишь потому что судья ходит по земле и не сможет её там достать. Взгляд Эсмеральды зацепился за люстру и она постаралась подпрыгнуть до неё, но девушке не хватало роста, а на третий раз ступни увязли в перине, и Эсмеральда, подкосившись, упала, чуть не вывернув себе ногу. С шипением потирая ступню, девушка нахмурилась, прислушиваясь к своим ощущениям, но вместо них она услышала как Фролло сделал шаг в сторону двери и вскинулась на обе ноги, так резво, как на здоровые, и оскалилась в улыбке, счастливо обнажая дёсны. - Ха! Вы и ваши угрозы мне больше не страшны! Солнце уже почти зашло! - судья с занудным постным лицом не успел и слова сказать. Бровь Фролло выгнулась. Лицо озадачилось. - Я не ела два дня! Я только притворялась, что ем! Ясно вам? Она вновь захохотала. - Глупая. Фролло поджал губы, его голос звучал недовольно, сухо, но спокойно, без гнева. Он тщательно его подавил и, опустив взгляд, подозвал служанку. - Принесите суп. Бульон. Да. Поторопитесь. Эсмеральда подкралась к двери, чтобы услышать разговор, но судья вдруг указал пальцем на кровать и рявкнул: - Сядь. И Эсмеральда села. Фролло молча смотрел на неё. Один Бог знает, что творилось в голове у этой девчонки. Он знал одно: без еды можно прожить больше недели. Два дня это такая глупость. Он говорил всё это, чтобы Эсмеральда ела. Боялась заболеть. Но он просчитался. Не во всём, но то, что работало с Квазимодо, не работало с Эсмеральдой. Девушка, сидя на кровати, натянула юбку ниже щиколоток, и Фролло моргнул. Она смотрела ему в лицо, чуть исподлобья, напрягая плечи и скривив вечно прямую и гордую осанку. Она ждала, что он скажет. Но Фролло молчал. Их мрачный обмен ожиданием прервал стук в дверь. Судья взял тарелку из-за двери, поблагодарил бледные руки служанки, сел рядом с цыганкой на постель. Эсмеральда хмуро засопела носом и посмотрела на судью в упор. Держа тарелку над коленями, он зачерпнул ложку супа. - Нет, я не буду есть! - Будешь, - он протянул к ней ложку ароматного бульона, и Эсмеральда, почувствовав аромат, скривила нос и отвернулась. Судья приблизил ложку к ней ещё ближе, и Эсмеральда, не отрывая взгляда от супа, сделала рваный глоток воздуха и ударила судью по руке. Ложка брызнула, испачкав супом его сутану. Но судья лишь чуть нахмурился, стоически выдержав этот протест. Терпеливо сцепил зубы, очертив желваки, набрал новую ложку, подул на неё и протянул Эсмеральде снова. Эсмеральда, до этого неотрывно глядящая на суп, посмотрела на него исподлобья. - Я не буду это есть. - Пахнет очень вкусно. Уверен, на вкус не хуже. Попробуй. - Не буду. - Почему? - Вы на неё подули, - она покраснела, возмущённо округлив глаза. - А ты предпочитаешь обжечься? - судья чуть приподнял брови, продолжая держать ложку на весу. - Я предпочитаю остужать суп сама, - её щеки округлились, и Эсмеральда поджала губы. Судья вздохнул и стряхнул суп с ложки прямо на пол. Эсмеральда удивлённо уставилась на него. Фролло набрал суп в ложку и протянул её Эсмеральде, она, смутившись, подула на неё. Вдруг в дверь застучали. Раздался голос служанки - Ваша честь? - Ну что опять стряслось? - Фролло недовольно и устало вздохнул. Посмотрел на дверь, словно мог видеть сквозь неё, вслушавшись. - Ваша честь, пришло донесение из Дворца правосудия, просят вас срочно приехать, - служанка сбивчиво, потому что лишь передавала слова, стараясь ничего не забыть. Уставший судья явил двери своё унылое лицо, отстранённо слушая служанку - вероятно, были перепутаны документы, нужно было ехать. Фролло глубоко задумался (забыв, где находится) и положил ложку с супом себе в рот. И вдруг моргнув, понял, что сделал, когда заметил шокированный взгляд рядом с собой: удивлённо посмотрел на Эсмеральду, которая удивлённо уставилась на него. Он отвёл взгляд. Отдал тарелку с супом цыганке. И сделал вид, что делает это исключительно из-за собственной занятости. Вовсе не из-за неловкости. - Прошу прощения, - вежливо кивнул, аккуратно вышел, и сказал так, что в комнате было слышно, - принесите другую ложку. Когда он повернулся лицом в комнату, Эсмеральда глотала суп, наклонив тарелку обеими ладонями. Ложка не понадобилась. Фролло устал. Он добился желаемого - накормил девушку. Но сердце не пело и не радовалось. Душа изнывала от досады. Это его работа.

***

Колокола отзвонили о вечерней молитве, прокатываясь своим перезвоном по всему Ситэ. Едва колокола начинали звонить, Клод Фролло завершал свои дела во Дворце Правосудия. И сейчас он остановился возле собора, ровно потому что, проезжая мимо, колокола перестали звонить и вырвали судью из его тяжелых размышлений.

***

Судья пришёл к Квазимодо в поздний час. Успокаивать парижан, усмирять солдатскую спесь, поддерживать пасынка, избегать унижений архидьякона, следить за бумагами, держать цыган и преступность в ежовых руковицах - бесконечные круги ада его забот. Это его работа. Работа, от которой он устал. И, не желая себе в этом признаваться, он пришёл к единственному существу, которое (хоть он не хотел это признавать) могло понять его, было похоже на него. Загнанное в башню, вынужденное прятаться от людей. Скитаться в одиночестве среди высоких статуй и стен: Собора - у Квазимодо, бумаг-приговоров - у Клода Фролло. И последний нарушил свою привычку, придя к пасынку на закате. Фролло взял книгу, сел на свой стул и рыскрыл её. - Надеюсь, ты запомнил то слово. И нашёл новое. Квазимодо неуверенно поморщился, приподняв рыжую бровь. - Эп-питимья...? - Е! ЕПЕТИМЬЯ, БОЛВАН! - Фролло вскинулся, но вдруг закрыл глаза и успокоился. Он даст мальчику ещё один шанс. - И. - Но эта буква уже была, хозяин, - с сомнением предположил Квазимодо и вздрогнул от того, как резко Фролло ударил по столу сжатым до побеления кулаком. - БЫЛА БУКВА Э, А НЕ И, КТО ЖЕ ВИНОВАТ, ЧТО ТЫ ПЕРЕПУТАЛ СЛОВА?! - Фролло зажмурился, словно от боли, ударил по столу снова, захлопнул книгу и под тяжестью страданий опустил плечи. Он, замерев, молчал, похожий в этом положении на статую, и когда Квазимодо от неловкости заёрзал на своём табурете, плечи статуи затряслись. И статуя, вцепившись в край стола и собственное колено, взвыла. Судья зарыдал, сгорбился над собственными ногами, и Квазимодо, чуть не упав со стула в удивлении, не мог разглядеть лицо судьи - не мог понять, он плачет? Фролло схватил себя за седые волосы и сквозь вой начал оттягивать своё лицо за щёки. Квазимодо не видел его лица, поэтому не мог ужаснуться. Вой. Грудной, протяжный, гортанный, бесконечный, болезненный, как завывание ветра, как завывание колокола, которому не дают звенеть. Зверь на привязи, лезвие топора, которого держат подальше от шеи преступника. Вой. Рыдания, идущие от горла. Словно булькающая из него кровь. Напряжение. Внезапно всё стихло. Руки Фролло опустились. Лицо оторвалось от коленей. Отстранённый взгляд стал искать лицо пасынка. Квазимодо сидел на своём табурете, не зная, как реагировать. - Вы в порядке, х-хозяин? - неловко ляпнул мальчик. - Да. Они провели в молчании ещё пару минут. Клод не мог смотреть на горбуна, он смотрел мимо пола, постепенно - с каждой смазанной попыткой пригладить свои волосы - приходя в себя. В его ушах застыл его звериный голодный вой. Он устал. Он очень устал. И судью атаковала тоска. Он не сразу заметил, что Квазимодо говорит с ним. Рассказывает что-то про колокола, про птиц, про прихожан, на которых он смотрит украдкой, на торговую площадь, на танцы (очевидно цыган, - подумал Фролло). Судья вдруг уныло провёл пальцем по краю бокала, издав прикосновением звенящий скрип, и Квазимодо замолчал: - Скажи, Квази-модо, - уставший голос Фролло был хриплым, - ведь в прошлый раз ты сказал "аутодафе" из-за страха за Эсмеральду? Ты считаешь, что я хочу сжечь её как еретичку? Ведь так? Квазимодо, не веря, что делает это, ржаво кивнул. Судья издал подобие смешка и совсем потерянно сообщил, заглянув с крамольным любопытством внутрь бокала: - Чтобы сжечь её, чертовка должна покаяться, - и задумчивый, почти ласковый тон судьи царапал и кусал уши горбуна, словно острая ушная боль, ибо шёл вразрез с тем, о чём говорил Фролло. Квазимодо весь подобрался, как мешок картошки, насупился, решаясь - ещё не решившись, но вот-вот почти наверняка - готовый накинуться на своего хозяина, чтобы отомстить и защитить жизнь Эсмеральды, но... Клод Фролло рассеянно добавил, не обращая внимание на перемены в пасынке: - Только искреннее покаяние способно вырвать её душу из когтей дьявола... - горбун стушевался, словно получил мешком муки по голове, когда судья поднял на него свой прозрачный взгляд, - ты ведь не хочешь, чтобы милая Эсмеральда мучилась в геене огненной на вертеле чертей, котле страданий и?... Горбун издал болезненный стон, стыдливо закрыв лицо руками. Нет, он не хотел. И Фролло, словно услышав его мысли, закивал, печально добавляя и всё так же оглаживая бокал пальцами: - Ей придётся покаяться, чтобы спасти свою душу, и, если грехи её тяжелее земли, плоть её придётся предать огню. Нет-нет, Фролло не верил, что до этого дойдёт. Мысль прорвалась из головы сама собой, мальчишка сам того не зная вложил мысль в разум судьи, и идея эта взросла подобно пшенице, дозревая по мере рассуждений судьи вслух. Квазимодо не понимал, да ему и не нужно этого понимать, что подсказал судье, что ему делать с этой девчонкой и её отказами. Сожжение на Гревской площади - крайняя мера, но Эсмеральда под страхом смерти скорее всего поймёт, что Клод Фролло не так ужасен, как огонь. Он не ужаснее посмертных мук. Его поцелуи - не иглы, а пальцы - не холодные щупальца. Разве его любовь ужаснее смерти? Она согласится быть с ним, немного потерпит, привыкнет, обживётся, приноровится, а после не сможет жить без него. О, Фролло ликовал, держа лицо постнее священника и печальнее мрачных икон Нотр-Дама, освещённых пламенем догорающих свечей. Фролло верил в благоразумие цыганки. Он вовсе не желал ей смерти, он желал... Судья вдруг заметил, что в комнате воцарилось молчание наблюдателя. Квазимодо не причитал, не стенал и не дышал, отяжелённый чувством вины или горечью мысли о греховной природе своей подруги. Фролло поднял вопросительный взгляд на пасынка, прося дать ответ, а не требуя. - Вы улыбаетесь, хозяин, - бесцветный голос горбуна звучал озадаченно, а обескровленное лицо выглядело уродливой маской. Судья перебрал пальцами и, немного подумав, печально хмыкнул, якобы уязвлённый подозрительным взглядом пасынка, но прощающий ему эту дерзость. - Я улыбаюсь, мой мальчик, - подтвердив слова горбуна, медленно начал Фролло, опуская вмиг сделавшимся кротким и честным взгляд, - ибо вне всяких сомнений Эсмеральда согласится спасти свою грешную душу, откроется вратам Рая. Она ведь так похожа на ангела, не правда ли? Судья цепким взором выхватил странную перемену в лице горбуна: вспыхнули, зарделись щеки, а взгляд устремился в пол. Что ж, судья и сам был готов покраснеть, но, сдержав самодовольную ухмылку, лишь пригубил вино. О, Эсмеральда! Она будет, она будет принадлежать ему, несмотря на все свои дерзкие выходки и гордый нрав! Она откроется ему, откроется в таинстве знакомства, будет принадлежать ему. О, он поглотит её до последней капли, как это вино, обжигающее гортань судьи своим кислым и прогорклым вкусом. Он насытится ей, чего бы ему это ни стоило. Ведь на всём свете он готов разделить дом лишь с такой невыносимой во всех смыслах женщиной. Такой, как Эсмеральда. И не будь он Клодом Фролло, если он не добьётся своего! Но нужно... следует быть осторожным. Судья поставил бокал на стол и задумчиво поглядел на Квазимодо. Лицо судьи на мгновение озадаченно сверкнуло: он вдруг понял, чего хочет от бедной цыганки. Найти способ дать ей к нему подняться или самому к ней спуститься. Бросить свои кольца к её босым ногам, снять с себя сутану, подобно змее снимающей свою кожу, вместе с саном, чином и шапероном. Предстать перед ней человеком. Безумие. Чистое безумие. Глупость. Остаться подле неё и оставить её подле себя. Никуда не отпускать ни через недели, ни через месяцы. Добиться её уважения. Её тепла. Это его забота. Он заботится. Он обязан заботиться. Он хочет этого. Клод Фролло вдруг всё понял, прозрачными глазами уставившись на пасынка. И в желудке его, несмотря на вино, похолодело.