Золотое солнышко умерло тёплой осенью

      Сухие, обветшалые половицы скрипели под потёртыми туфлями, когда Томми специально наступал на одно и тоже место раз за разом, только для того, чтобы раз за разом морщить нос от неприятного звука. Солнце отбрасывало разноцветные фигуры на этих половицах, кое-где покрытых жескими дорожками из ковролина. А солнце разноцветным было из-за витражей, они простенькие, Томми никогда не мог найти в этих странных комбинациях разноцветного стекла какой-то смысл, швы между стекляшками когда-то были позолоченными, тогда Томми впервые пришёл в эту церковь, он смотрел на эти позолоченные швы и зачарованно проводил маленькими детскими пальцами. Много воды утекло.       Служба должна была скоро начаться, и Томми сел на скамейку привычно погрузившись в свои мысли. Он никогда не верил до конца, это так глупо, честно, он только ради отца здесь появляется. В этой церквушке, включая Томми, сидело человек пятнадцать, если так посмотреть, больше вряд ли вместилось. Сегодня, вроде бы был какой-то церковный праздник, и после слов пастыря, которых, Томми и вовсе не разобрал, откуда-то появился школьный хор, скрепя половицами и шурша ковролином.       Хор из пяти человек, а нет, шести. Последний участник немного опоздал, подбегая в последний момент, его шоколадные кудри смешно подпрыгивали во время быстрой ходьбы, а простенькие очки чуть не слетели с носа. Томми чему-то улыбнулся, смотря на него, мимо Томми пронеслись дуновением ветра какие-то чувства, как будто бы этот паренёк его старый знакомый. Тот заметил это, улыбнулся в ответ и запел.       Его голос сливался с остальными, лишь чистый отзвук отличал его пение, но если бы у Томми спросили, он бы сказал, что тот, с глупым видом и забавными кудряшками, поёт лучше всех.        Служба окончилась, люди начали расходиться, а Томми ждал, Томми знал, что руководительница хора всегда заходит после службы поговорить с пастырем, эта женщина верила, кажется, во всё, что ей скажут, и так искренне, что Томми назвал бы еë саму святой. А Томми чем-то ей нравился, она не один раз завлекала его в этот соловьиный коллектив, но он всегда отказывался, говоря, что поёт ужасно, и это, конечно же, не было правдой, пел Томми прилично, ну, он так считает. Так вот, подошёл Томми к этой руководительнице хора, пока она ещё не успела дойти до пастыря, а то прерывать эти часовые светские беседы было бы неприятно. А причина у Томми только одна, с того самого момента как он увидел того парня, этот черт с карими глазами сидит на задворках его разума, нагоняя странные чувства. Пропустим насущные приветствия и перейдем к делу.       — А у вас в хоре новый участник? Отлично поёт, и где вы такого нашли?       — Новый участник? У нас нет никого нового, Томми, и за последнее время тоже никто не присоединялся.       — Правда? Странно, почему я никогда раньше не замечал этого парня в очках.       — Диккенса? — глаза руководительницы округлились, Диккенс был парнем худым как палка, с хриплым голосом и чёрными как смоль волосами, а ещё он всегда поправлял очки обязательно двумя руками, будто бы это была Зеница ока, и в каждую свободную минуту натирал их до блеска. Брови Томми свелись к переносице, когда он подумал об этом типе.       — Да нет же, брюнет, кудрявый ещё. И голос чистый.       — У нас нет таких, Томми, ты что пошутить надо мной хочешь?       — Да как я могу врать, я ведь точно помню. Кудрявый брюнет, карие глаза, очки такие заляпаные в проволочной оправе, неряшливый ещё такой, будто спешит куда-то, глаза карие. Неужели не знаете?       Глаза руководительницы округлились, а потом стали ещё круглее.       Томми почувствовал что-то неладное, в один момент ему почему-то стало холодно-холодно, а за шиворот капала вода. Томми обернулся, громко негодуя. Пастырь стоял за его спиной с опустошенным кувшином Святой воды и какими-то злыми глазами. Он начал что-то бурчать на церковном языке, крестить и крестить Томми и в конце концов чуть ли не за шиворот в выкинул брыкающегося парня из храма. Томми выкрикнул что-то нецензурное закрытой двери и прислушался к тому, что происходило с другой стороны, в поисках ответа. Приглушённые голоса доносились сквозь щели в дереве.       — Зачем вы его так? Что случилось? — раздался взволнованный женский голос.       — Мы парня только неделю назад похоронили.       — Да какого парня?       — Того, которого Томми так рьяно описывал, он застрелился отцовским револьвером, теперь бродит грешная душа. — голос пастыря был шипящим, гневным, по спине Томми пробежали мурашки, далеко не просто от холодной воды, стекающей по позвоночнику.       — Ужас то какой. — уловил он краем уха восклицания руководительницы, и как эта женщина ещё в обморок не свалилась то. Томми обернулся и бросился бежать, на глаза навернулись слезы, он совсем не понимал, что происходит. Он врезался в кого-то бурча извенения и отстраняясь, глаза Томми расширились, когда он услышал знакомый голос.       — Нужно быть аккуратнее солнышко. — голос парня из хора был всё таким же чистым и приятным, слова ласкали уши и душу, будто тело дорогой бархат. Томми поднял глаза и встретился с карими омутами.       — Кто ты?       — О, приятно познакомиться, я — Уилбур, а ты? — улыбка парня была нежной, мягкой, но кажется было в ней что-то грустное.       — Я? Я Том, Том Саймонс, но можно просто Томми.       Улыбка Уилбура стала ещё грустнее, парень сморгнул ностальгию с длинных ресниц и улыбнулся еше шире.       — Томми, тебе и правда идёт это имя.

***

      Уилбур повёл глазами по до боли знакомой фигуре, пересекающей улицу.       Томми спешил в Академию, практически бегом лавируя между кибиток и карет, постукивающих колёсами по мощеным улицам. Глубокие темные тучи сгущались над его головой, а осенний ветер перебирал спутанные светлые волосы.       Уилбур следил, как его тёплые утренние прогулки сменялись на холодные зимние вечера и наоборот, год за годом. Он не мог вмешаться, нет, даже если пытался изо всех сил. Судьба сыграла с ним худшую шутку из всех возможных, после смерти остаться в мире, где видит тебя только один малознакомый человек, и было бы прекрасно если бы он мог вспомнить. Вспомнить каждую встречу, хотя бы что-нибудь, но он не мог. Томми не помнил. Совсем ничего. Уилбур пытался. И пытался. Но каждый раз солнечный мальчик улыбался ему также, как и в прошлый, называя своё имя снова и снова.       Музыка. Интересный выбор для такого человека, как Томми. Уилбур часто зачарованно наблюдал, прячась за длинными шторами аудиторий академии, как пальцы Томми быстро бегают по чёрно-белым клавишам, в то время, как голубые, почти прозрачные, глаза следят за нотами. Лакированное тёмное дерево фортепьяно отражало холодный и рассеянный свет густого неба. Порыв ветра сбросил листы с подставки, взгляд Томми быстро перешёл на тёмную фигуру среди колышащихся штор. Уилбур понял, что это нужно закончить. Он хотел уйти, он хотел оставить что-нибудь напоследок. Уилбур улыбнулся и подошёл к Томми, который всё ещё ошарашенно наблюдал за ним, в паре секунд от того, чтобы закричать.       — Шшшш, — Уилбур поднес палец к губам, не стесняя улыбку, — Я вроде не похож на убийцу или типо того.       — Как по мне, похож. — В этот раз в глазах Томми был страх, который он не мог замаскировать насмешливыми словами.       — Ты можешь сделать кое-что?       — Эм, нет.       — Пожалуйста, только ты можешь это сделать.       — Что сделать? Ты звучишь, как безумец. Кто ты вообще?       — Не важно, Томми, мне нужно… — Уилбур перевёл взгляд на свои руки, его пальцы неловко переплелись, — Мне нужно написать кое-что, мелодию, но я не могу. Я не умею играть.       — Откуда ты знаешь моё имя? Зачем тебе писать что-то если не умеешь играть? Ты точно безумец. — Томми ещё раз обвёл глазами фигуру Уилбура, долго приглядываясь, его глаза отливали голубоватым светом, будто стекляшки разбитой бутылки от содовой. — Ладно, ты хоть ноты знаешь?       — Не так много, но да.       — Так? — Томми выгул бровь уже с меньшим опасением — Чего же ты хочешь, чудик?       Уилбур потер подбородок и поправил очки, смотря на клавиши, — Думаю ре минор… Ммм, или ре диез минор.       — Можно сделать их сочетание, — Томми начал проигрывать аккорды тональностей, сосредоточенно глядя небесными глазами. Он вынул из сумки чистые нотные листы и вечное перо. — А как же мелодия?       — Мелодия? — Уилбур выпал из транса, — Мне нравится как звучит это, — Он перебрал несколько нот второй октавы, наигрывая мелодию, несложную, гармоничную, музыка холодила уши будто шёлковая наволочка, мягко и ласково.       Томми схватил лист, стразу же записывая с огоньком во взгляде. — Ты, кажется, говорил, что не умеешь играть. — Его щеки лишились прошлой испуганной бледности, на порозовевшем лице стали ярче видны очаровательные веснушки, уголки губ своевольно поднялись вверх. — Мне это нравится.       — Правда, ха-ха, это долго сидело у меня в голове, почему-то не верилось что кому-то понравится… — Уилбур неловко расстрепал свои кудри, отводя взгляд шоколадных глаз, почему-то казалось, что его уши стали чуточку краснее.       — Да, я берусь за это, — Томми вставил перо за ухо, принявшись перебирать ноты.       — Можешь идти, если хочешь.       — Я останусь, хочу послушать.       — Только не прячься больше, а то ты до чёртиков меня напугал.       Кажется, в тёмной аудитории стало немного теплее.       Томми забыл, снова забыл о нём. Но не о музыке, Уилбур, кажется, помолился достаточно, хоть что-то однажды прошло так, как он надеялся. Он встречал Томми в читальных залах, кабинетах, притворяясь студентом, в коридорах. Находил его в пустых аудиториях, задумчиво смотрящего на исписанные листы и проигрывающего мелодии раз за разом.       Его глаза-стекляшки казались безоблачным небом, когда переборы и аккорды гармонировали под ровными пальцами.       Но Томми не мог вспомнить лицо того человека из снов.       Томми переписывал ноты. Начисто. Кажется, это конец, он закончил. Уилбур постучал в прикрытую дверь.       — Да?       — Здравствуй.       — Привет? Что-то нужно? Эта аудитория вроде как была свобода.       — Я пришёл не за этим. — Уилбур грустно улыбнулся, — Можешь сыграть, пожалуйста.       — Что сыграть?       — То, что ты держишь в руках.       — Извини, я не уверен.       — Прошу. Это очень важно.       Томми кивнул и поставил листы на подставку. Его руки на секунду застыли над клавишами, и потом… Потом Уилбур заплакал. Музыка отдавалась грустным шёпотом в сердце, цветами, внезапно распустившимися в лёгких, с полевых маков летит мягкая пыльца. Слезы казались горячими на ледяной коже, они капали вниз. Мелодия всё тянулась, прекрасные переборы, Томми был сосредоточен, его пальцы ни разу не соскочили. Уилбур мог видеть только светлую макушку, но, кажется, на клавиши что-то капнуло, потом и ещё раз.       Произведение окончилось на идеально чистом аккорде.       — Я… — Томми задыхался слезами, — Я не знаю, как его назвать.       Уилбур схватил перо, быстро написал пару слов, до того, как кончики его пальцев начали меркнуть и сливаться с тягучим воздухом. Томми вскочил, хватая Уилбура в крепкие объятья, будто он это всё, что осталось от мира, но в руках Томми осталась только пустота.       Томми сел обратно, смотря на лист с нотами перед собой, он прочитал название, буквы постепенно растворялись, а были ли они там? Надпись гласила «Мой реквием «, почерк казался незнакомым, с завитками, немного кривым из-за спешки. Томми не понимал, почему по щекам текут слезы. Названия не было, всего-лишь чистая бумага. Он схватил перо отчаянно черкая сверху страницы «Твой реквием», слезы лились всё сильнее.