Заветный подарок

Годы шли, подрастали сыны царёвы. Старший Федот, второй Фрол уже дела принимали, царь-то старел. А младший Ванюшка, от второй, молодой царицы, только в лета входить стал, четырнадцать сравнялось. И вот с того самого дня, как в отрочество вошел, стали ему на молодой луне сниться те самые глаза с голубыми искринками. И после каждого такого сна места себе Иван не находил. Вроде как голову вело, да тело ломило. Уж матушка и нянька и отварами его поили, и лекарь потчевал снадобьями, и бабку приглашали, да только никак не могли понять, отчего на юном месяце Ванюша по целому дню с постели не встает. Да вскоре попривыкли, решили, что тело молодое, всякое бывает, да перерастёт. Дружок его, сокольничий Митька, всё болтал, что надо к девицам пойти, всё подмигивал, да Ване про то и не думалось. Рос-то с сестрами, братья много старше были. Вот и робел. Как-то задумали с мальчишками на охоту пойти, волка затравить, что повадился овец таскать. Не ребячье дело, да уж больно хотелось подвига. И вот отправились они в лес, взяли луки и дубины потолще. Ружья ж никто б не дал малолеткам ради озорства. В самой чаще разошлись, одни гикают, волка из логова гонят, другие встречают. И вышел волк — бурый да здоровый, чисто бык. Глазищи сверкают, из раскрытой пасти слюна капает. Двинулся прямо на Ваньку. А Лука, что с ним рядом шел, струхнул, да и побежал. До Митьки далеко, другие тоже где-то затерялись. Боязно стало, как одному волка одолеть? И тут зверь вроде попятился, мимо Ваньки смотрит и на лапы передние припадает. Потом взвизгнул и скрылся в чаще. Царевич обернулся, нет никого, только показалось, меж листвы голубое мелькнуло, точно светлячок пролетел. Диво. А в другой раз затеяли купаться в заводи, где, сказывали, то ли русалки, то ли змеи какие-то водились. Но на дне, случалось, находили то жемчужницы, а то и вовсе самоцветы. Понятно, туда запрещено ходить было, но кровь молодая приключений ищет, вот и пошли. Все-то по краешку, а Ваньке захотелось удаль показать, вот и поплыл, где поглубже. Тут чует, будто за ноги его тянут, не выплыть. Руками по воде молотит, а толку чуть. Уже совсем было потонул, как вдруг сверкнуло перед глазами, и его как вытолкнуло, до самого берега рыбиной пролетел. А случалось и такое: когда один в опочивальне или в горнице, казалось, будто наблюдают за ним. И порой по волосам ветерок пробегал, словно погладил кто-то. А то вдруг вздохи слышал, особенно по ночам на молодой луне. После такого-то и снилось ему странное. Но наутро только глаза необыкновенные помнились. И вот минуло Ване шестнадцать. Ростом он, правда, не вышел — на полголовы всего выше сестры Ульянки, зато лицом пригож, будто писаный. Кудри — что спелая пшеница, кожа светится изнутри, а румянец как зорька утренняя. Глазищи огромные, да такие синие, что утонуть в них можно, дна не видать. Сестрицы сокрушаются — на что парню такая красота, ему ж сила нужна, да удаль. А Ванька и не сознает, что пригож, знай, хохочет и кудрями трясёт. И вот среди осенней непогоды настал тот день, когда пришла пора везти дары Кощею. Назначили Прокла отвозить обоз, да только случилось нежданное — слег он с хворью неведомой под самое утро. А куда ж хворому в путь? Стали думать, кем заменить его, добровольцев-то не сыскать, а тут Ваня: — Я поеду. А то меня все лялькой дразнят, а я хочу доказать, что я не так себе, а звания царевича достоин. Вот Митька со мной до серого леса поедет, а дальше я сам. Вот увидите, ворочусь целехонький! Матушка-царица заголосила, да царь ее оборвал: — Пускай! Пора парню возмужать. Да и чего с ним Кощей сделает? Все ж царевич, не простой мужик. А мы даров добавим, авось подобрее станет. Долго ли, коротко ли, а отправился Иван в путь. Дорога подмёрзла, телеги в глине не вязли, с Митькой путь казался веселее. Ночевали в деревнях, а после, как глухомань началась, под дубом раскидистым, накрывшись шубой. И вот подъехали к серому лесу, а серым звали его из-за тумана, который там в любое время года стоял, да такой густой, что дальше вытянутой руки не видать. Митька спешился и коня привязал: — Здесь ждать буду. Туда вдвоем нельзя, мужики сказывали. Не робей, Ваня! — Да я и не робею. Жди, скоро вернусь! И направил лошадей в серую гущу. Кони медленно ступали, перебирая копытами, да скоро встали. Пришлось Ивану впереди идти, чуть не на ощупь двигался. Вроде скоро туман поредел, повис клочьями на голых ветках, а потом и вовсе посветлело. Тропа вывела к кованым воротам. Не видать никого, только огромная чёрная птица на столбе сидит, смотрит блестящим глазом. Клюв раскрыла, да не каркнула, а будто крикнула что-то на своем языке. Створки дёрнулись, стали медленно открываться, и предстал перед посланцем огромный двор, мощёный гладким тёмным камнем, полированным словно зеркало. Завел Иван коней, все три телеги поместились, а кругом просторно — хоть ещё три таких обоза поставь. Поклонился, поглядел по сторонам — никого. Хотел уж развернуться, да и уйти, но тут ворота закрылись.