Заветный подарок

Проснулся Иван в голубой опочивальне, одежда рядом сложена — все вычищено и наглажено. Как в постель попал и не помнил. Наскоро оделся, побежал хозяина искать, а тот как раз дожидается. Но ликом серьёзен, даже строг. — Ну что, царевич, пора и домой собираться? Как обещал, на три дня задержал, теперь можно и в дорогу. На-ка вот тебе на память. Протянул что-то блестящее на ладони. На цепи вроде медальон чернёного серебра, а если открыть, внутри камень синий, дышит, играет, точно волны в нем бьются. — Прими и носи при себе. Заодно от бед убережёт. И вот что, царевич, о том, что здесь было, никому не сказывай. Все равно никто не поверит, а то ещё решат, что с ума ты съехал. Спросят — молчи, да вздыхай. Лучшего ответа не сыщешь. — Даже Митьке нельзя? — Никому, — серьезно отвечал колдун. — Ну, поешь на дорожку. И собирайся. Обоз твой уже ожидает. А я здесь с тобой прощусь. Там ещё тебе подарок, к седлу приторочен, да только ты его, как приедешь, открой, не раньше. — Благодарю за все, — Иван поклонился в пояс, да только Кощей уже развернулся и направился в глубину замка. Хотел Иван ещё что-то сказать, да сам не знал, что именно. Во дворе и впрямь стояли все три подводы и конь царевича. Все лошади были вычищены и накормлены. Вскочил молодец в седло, чёрные кованые ворота медленно открылись. Иван обернулся на замок, но тот был безмолвен, хозяина не видать нигде. Пустился в путь с тяжёлым сердцем. Вроде как и домой возвращается, впору бы радоваться, а отчего-то грусть на сердце. Кощей наблюдал за отъездом с площадки на башне. Чело его было сумрачно, губы плотно сжаты. Глаза налились сталью. Длинные пальцы сжимали холодный камень парапета. — Ну что ж, зерно посажено и полито. Остаётся ждать всходов, — мрачно проговорил он. Митька продирал глаза, сидя под раскидистым дубом, когда Иван показался из серого леса. — Быстро ты, Ваня! Гляди-ка ещё и не смеркалось! — Он явно полагал, что Иван отсутствовал всего несколько часов, как и предрекал повелитель. Низкое по холодной поре солнце только повернуло на закат. Если поторопиться, можно до темна ещё прилично верст отмахать. Да вот только дорога, по которой они прибыли, оказалась разбита, с подводами никак не проехать. Пришлось сворачивать влево. Вроде как раньше они этой развилки и не приметили. Уж начала опускаться ночь, и путники собрались подумать о ночлеге, как вдруг увидали огоньки. Неужто, деревня? И точно! А ведь от ближайшей деревни с данью они двое суток ехали. Чудеса! А с утра не успели отбыть, как вдали уж и стены городские показались — не иначе колдун постарался! Дома Ивана встречали с охами да ахами, переволновались, особенно матушка и сестрицы. Всё расспрашивали, в глаза глядели, пытали, страшно ль было у Кощея-то. Но молодой царевич, как научен был, отмалчивался. По случаю возвращения закатили пир, да вот только не гляделось Иванушке на привычные яства — вспоминал изысканные угощения в замке. А уж как братья и дружки их выпили, да начали песни орать, совсем тошно стало. И лица их, раньше такие привычные, румяные, щекастые, так уж вовсе уродливыми казались после тонких черт Кощеевых. У этого капуста в бороде, у того щеки жиром лоснятся. Выскользнул Иван из-за стола, пошел в свои покои. Достал сумку, что к седлу была приторочена, отпер замочек резной и обомлел — там книга оказалась, та самая, что чародей читал ему в последний вечер. Только знаки-то чужеземные, не разобрать. Убрал фолиант подальше, а то найдут, решат ещё, что колдовская книга-то. Лег на постель, прикрыл глаза, а перед взором колдун стоит — глаза-льдинки поблескивают и на устах тень улыбки мерцает. И до того тоскливо стало молодцу, что хоть волком вой! Дни шли, зима подобралась совсем близко, сковала реки и озерца надёжным покровом до весны. Земля застыла, как и сердце Иваново. Невесел стал царевич, не радуют его прежние забавы. Все кажется душным во дворце, даже братья, которыми раньше восхищался, раздражали своей ограниченностью. Сколько ни звал его Митька на охоту или взапуски поскакать, покуда снегу на намело, не лежала душа. Матушка-царица начала за его спиной с лекарем шушукаться. Даже разговоры заводила, не болит ли чего. А ещё пару раз спрашивала, не по зазнобе ли какой сохнет ее младшенький, а то, может, сватов пора засылать. Одно утешение Ивану было — во сне чародей ему являлся. И до того те сны были яркими, точно наяву всё видел. А когда задумывался о том, как жил у Кощея в замке, да черты его вспоминал, медальон подаренный будто оживал — теплел и подрагивал. Как-то в метель, когда делать было уж совсем нечего, снова достал Иван книгу. Раскрыл, разглядывает. Какие-то буквы вроде схожи, а больше незнакомые. Стал пальцем их оглаживать, а под рукой его они вдруг изменились и стали понятны. Заколдовал чародей подарок свой, чтоб царевич прочитать ее смог. От радости аж слезы брызнули! С тех пор только и сидел он в своих покоях за книгой. Уж раза три её перечёл. Вот бы и другие в той богатой библиотеке прочесть. Сидел бы у камина рядом с Кощеем, пил бы его терпкое вино, вдыхал бы дым от странного сосуда с трубками, вот бы счастье настало! От тоски своей похудел Иван, щёки стали впалыми, румянец полинял, одни глаза остались. Лекарь и бабка-знахарка ему снадобья, а он едва к пище притрагивается. Решили, сглазил его колдун или чары наслал. Вспоминали Серафима, который после визита к Кощею также зачах, да и вовсе удавился. Посему за царевичем круглосуточный пригляд установили. А он только сердится — не желает никого видеть. И стал понимать, отчего мог Серафим удавиться. Видно, тоже хлебнул сладкой Кощеевой отравы. Царевич мысленно подгонял дни, чтоб скорей год прошел, тогда можно будет снова напроситься дань провожать, чтобы хоть одним глазком увидеть того, чей образ не давал покоя. Может, опять у себя оставит…