Заветный подарок

После трапезы перешли в то помещение, где Кощей Ивану книгу читал. Расположились на диване. Перед ними на столике вино и плоды разнообразные. Напротив — огонь яркими языками горит, освещая комнату золотистым светом. — А можно спросить, где ты родился? Кто отец и мать были? Или, может, живы ещё? — робко спросил гость. — Нет их в живых. А были они старинного колдовского рода. — Значит, не бессмертные? — Увы. А бессмертием меня мать наградила. Или прокляла, это как посмотреть. — Как же это? Разве можно даровать бессмертие? — Выходит, можно. Было тогда неспокойное время. Колдуны мир делили и власть. Отец мой сильным чародеем был, но нашёлся один, кому могущество его покоя не давало, не хотел на мировую идти. Битвы эти продолжались не одно десятилетие, в ней оба моих старших брата голову сложили. Я ведь, как и ты, третий сын. После их кончины на меня вся надежда была, больше некому владения и колдовские знания наследовать. И вот, когда мне пришел час родиться, мать моя получила известие, что и отец погиб в смертельной схватке. Собрала она все свои силы и пожелала, чтобы сын её бессмертие обрёл. Всю свою колдовскую мощь вложила в это заклинание, ни капли себе не оставила. Так век и доживала. А мне этот дар остался. Иван не знал, что и сказать. Ему и в голову никогда не приходила мысль, что у властителя тьмы были отец и мать. — Горько, наверное, одному все время? — участливо спросил он. — То-то и оно, что не всё время. У меня ведь и жена была, — печально молвил колдун. — А что ж с ней стало? — Это, Ваня, грустная история, но раз ты спросил, расскажу. Но больше к этой теме не возвращайся. В жены выбрал я девушку из древнего рода чародеев, она была столь же умна, сколь и красива. Сам не верил, что согласится. Смотреть на нее было радостью, а уж говорить с ней — счастьем. Думали, будет долгая у нас жизнь, да не случилось. Все дети наши рождались мёртвыми. Я сначала не понимал, а потом ясно стало — коли я бессмертен, зачем мне наследники? А она всё не верила, не хотела принять. И вот после седьмого мёртвого младенца, она не выдержала — руки на себя наложила. И заклятьем припечатала, чтоб уж не оживить. Иван порывисто схватил чародея за руку, прижал её к сердцу, заглянул в глаза. — Горе-то какое! — Да, горе. Не год и не два был я в трауре. И до сих пор скорблю. — А больше не было никого? — Было, Ванечка, было. Но это другая история, не сегодня. Кощей накрыл Иванову руку своей, и она оказалась в плену его ладоней — одна сверху, другая снизу. Сидели так долго молча. Только поленья трещали. Царевич готов был не то, что всю ночь, вечно так рядом сидеть. — Однако, и спать пора. День был долгим, хоть и короток, — произнес чародей, отнимая руки и вставая. — Ступай к себе. С этими словами он провел ладонью по Ивановым волосам и пошел прочь. Усталость и пережитые волнения, да ещё история Кощеева рождения и печальная участь родителей, жены и детей не давали Ивану уснуть. Он ворочался с боку на бок, так жаль ему было колдуна, что сердце щемило. Вдруг прислушавшись, уловил необычные звуки. Вроде мелодия. Но не гусли, не какой другой знакомый инструмент. И до того грустная, что слеза наворачивалась. Иван потрогал свой медальон, он немного светился в темноте, чего дома не бывало. Встал, нашёл на кресле халат, тот самый, что после парной надевал. Завязал кушак, наткнулся на полу на что-то твердое. Оказались туфли парчовые, такие как видел в той далёкой стране, и какие дома как-то надевал при нём хозяин. Пришлись как раз впору. Неслышно ступая, пошёл на звук. Музыка лилась из небольшой шкатулки, которая стояла на круглом мраморном столе. Кощей сидел все в той же комнате с бокалом в руке. — Не спится? Вот и я уснуть не могу, — проговорил, не оборачиваясь. — Какая чудесная музыка. Никогда такой не слыхал. — Это свирель играет. Песню её в шкатулке храню. Царевич неуверенно присел с краю. Они довольно долго молчали, затем чародей поставил бокал на столик, развернулся и лёг, пристроив голову на коленях у Ивана. Впервые появилась у царевича возможность внимательно рассмотреть это лицо, раньше-то робел, опускал взор. Сейчас глаза колдуна были закрыты, длинные ресницы едва заметно трепетали. На светлой коже ни пятнышка, ни морщинки, идеальная белизна. Нос с небольшой горбинкой, причудливо прорисованный рот, все это завораживало, и невозможно было отвести взгляд. Иван боялся шевельнуться, но ему безумно хотелось прикоснуться, и он лёгким движением погладил смоляные пряди. Тяжёлые и гладкие, струились они между пальцами как расплавленный металл. Музыка стихла, светильники погасли, и только в догорающем камине взвивались язычки пламени, освещая почти неподвижные фигуры. Царевич почувствовал, что и его клонит в сон, он пытался бороться, но всё же уснул, стараясь не побеспокоить того, чья голова покоилась на его коленях. Это был первый раз с его отъезда из замка, когда он спал крепким спокойным сном без сновидений. Проснулся Иван внезапно, от того, что ухо ему щекотало лёгкое дыхание, и, ещё не раскрыв глаз, осознал, что уже не сидит, а лежит на ставшем вдруг втрое шире диване. Под головой ощутил что-то упругое и тёплое, а на груди его покоилась узкая и горячая ладонь, пробравшаяся под халат. Во всё ещё темной комнате что-то неуловимо изменилось, но самым невероятным оказалось, что лежит он практически в объятьях чародея. Сбылось то, о чем он тайно грезил все эти долгие недели! Иван медленно-медленно, чтобы не нарушить сон Кощея, повернул голову и, едва касаясь, запечатлел на чуть приоткрытых устах поцелуй. Губы шевельнулись и слабо ответили, или ему показалось, но, как бы то ни было, это был момент истины. Со всей ясностью осознал Иван-царевич, что он окончательно и бесповоротно влюблён в хозяина этого необыкновенного замка.