Заветный подарок

Уж зима прошла, солнце выше ходить стало, а на снегу наметились проталины. Первая травка зазеленела на лугах. Тосковал Иван, но твердо решил дожидаться своего чародея, и вот уж счет он дням потерял, как вдруг услышал поутру шаги. Боязно было пред очи предстать, да уж больно не терпелось. Всё в том же кресле сидел Кощей, все также стоял перед ним кубок, да видно было, что не пил он из него. Молча подошел царевич, сел у ног, щекой к руке прижался. Нечего говорить, и так все понятно. Видно, придется собираться ему да идти на все четыре стороны. Не мил он Кощею, ох, не мил, раз уж тот и руку отнял. Вздохнул Иван, больно сжалось сердце в груди, такая печаль его обуяла, что лучше с башни оземь, чтоб разом всё кончить! Тут вдруг холодная как лёд рука опустилась ему на темя. Пальца едва шевельнулись, затем, сминая кудри, вроде как погладили. На прощанье ли или на прощение? Страшно слово молвить, вдруг прогневается. Но заговорил сам Кощей, и столько страдания было в его прекрасном голосе, что слезы покатились из Ивановых глаз. — Не суди меня, Ваня. Сам видишь, горько мне. И нет в том твоей вины. — Да как облегчить мне горе твое? — Знал бы, сказал бы, — вздохнул чародей. Обнял Иван его колени, лбом прижался, а Кощей все гладил его по кудрям, на пальцы их наматывал. Затем потянул наверх, чтоб лицо увидать — а у Ивана слёзы в глазах. — Милый ты мой, сам я мучаюсь, да и тебя измучил. Сейчас бы жил-не тужил, с молодцами бы веселился, с девицами куролесил. А я тебе всю жизнь переломил. — Не нужны мне ни девицы, ни молодцы, мне иной радости не надобно, кроме как подле тебя быть! — с жаром отвечал молодой царевич. Смотрит в глаза, словно всего себя отдаёт. И вроде как оттаял колдун немного, потянулся, привлек к себе Ивана, а тот радёшенек, жмётся к груди, как котенок, только что не мурлычет. Подхватил его Кощей, взмыл вихрем, и вот уже они на широком ложе, где Иван никогда не бывал — опочивальня Кощеева. Царевич голову колдуна обхватил, взгляд не отводит, вроде как и посветлели очи его, уже не черные, темно-синие, и с краев к зрачку голубизна потекла, светлеют. Прильнул тогда Иван к холодным губам, чтоб теплом их согреть. Сначала не отвечал ему Кощей, но жаркие поцелуи вперемешку со слезами сделали свое дело — шевельнулись губы, раскрылись, выдохнул Кощей, вроде как боль свою отдал. А Иван ластится, милует его, как тут устоять. За объятьями и поцелуями неминуемо последовали и более жаркие ласки, вот уж оба без одежды, руки по телам блуждают, ласкают сокровенное. Царевич осмелел и потянулся губами, лизнул, втянул в себя еще не до конца окрепший ствол, языком то вдоль, то по кругу водит, рукой промеж ног гладит, сжимает. И вот во всю силу восстал мощный член, но тут Ивана за плечи потянул к себе Кощей, снова скользкими пальцами прошелся по ложбинке, прижал, надавил, проник внутрь, смазывая целебной мазью. Понял Иванушка, что от него требуется, неловко, робея, стал прилаживаться. Кощей снизу подает, сам крепко за плечи держит. Вот уж внутри он, оба двигаются, полно внутри у Ивана, непривычно, а естество его уже в полной готовности. Вот сомкнулись на нем пальцы кольцом, в том же ритме двигаются. Кощей в глаза ему глядит, будто в саму душу заглядывает, и видит Иван, светлеет взор, уходит из него чернота. И мочи уже нет терпеть, хочется положить конец этой сладкой муке, да ещё больше хочется Кощея ублажить. И почти побелели глаза чародея, и издал он стон нечеловеческий, по телу пробежала судорога. Тут и Иван излился ему на живот и рухнул сверху. После не прогнал его Кощей, и сам не ушёл. Молча лежал и гладил по плечу, по бедру, куда рука доставала. Иван дышать боялся, чтоб не спугнуть. Тихонько перебрался под бок, руку на грудь колдуна положил, будто удержать хочет. Как утро пришло, оглядел Иван покои. Кровать массивная, спинка из темного дерева с затейливой резьбой. У окна два кресла, какие-то комоды, а на стене против ложа — портрет. Сначала показалось, девица. Смоляные кудри, глаза с поволокой почти чёрные, брови соболиные, а губы — что алый цветок. Да потом пригляделся, вроде и не девица, а молодец. Только юный совсем и не такой, как местные, потемнее кожа, глаза другого разреза, вроде как орех миндаль. Кощей шевельнулся, перехватил взгляд. — Кто это? — Не твоя печаль, — резко бросил Кощей. Но затем, помолчав, продолжил, — это утешение мое, любовь моя и боль моя. У Ивана аж сердце зашлось — любовь. Значит, нет для него места в сердце чародея. Что ж тогда он с ним делает? Зачем подле себя держит? — Не дрожи, нет его среди живых боле. После смерти супруги моей долго был я безутешен и среди женщин не искал себе подругу. Да однажды в далеком краю, когда хотел забвение обрести, услыхал звуки чарующие. А затем увидал молодого пастуха, он на свирели играл. И так хороша была эта музыка, так свеж ветер, напоённый ароматами моря и кипарисов, что вернулась мне если не радость, то хотя бы надежда. Стал я приходить в эту рощу, говорить с пастухом. Добрым он оказался, светлым. И пожалел меня, и слова нашел, чтоб утешить. Полюбил я его, а он меня. Долго жили мы в согласии, пока не пробил его час. — А что, нет у тебя такой силы, чтоб бессмертным и его сделать? — Нет. Если б мог, сделал бы. — И что ж стало с ним? — Смерть его душу забрала. А тело я сберёг. Положил в хрустальный гроб, да в вечных льдах схоронил. Долго ещё был с ним, да что толку с недвижимым сидеть. Стал искать я, нет ли способа оживить его. — А про живую и мертвую воду это правда ли? — Отчасти, правда. Она может оживить, пока срок не пришёл. Дольше отпущенного не прожить. А вот бессмертие дать — это уже другое. — Так нашел ли ты способ бессмертие дать? — Думал, что нашел. У древних людей, что жили далеко от наших земель, было описано средство. Не одну сотню лет искал я все, что для зелья нужно. И вот только недавно смог разгадать последний элемент. — И что же это? — Да не знаю, надо ль тебе говорить… Не поймешь ты. — Я, конечно, не учён, но какая ж в том беда? Не хочешь, так не говори. — Ладно, начал, так доскажу. Сказано там было, что для зелья нужно семя жизни золотое по любви и согласию отданное. Где только не искал я его, а потом ведунья одна надоумила, сотворила чары, и показало мне зеркало тебя, Иванушка. — То есть, я был нужен тебе ради зелья? — Иван сел на постели. — Да. Не суди, я подстроил так, чтоб ко мне ты сам пришёл. Сделал все, чтоб пожелал остаться. Дальше ты знаешь. — А зачем же ты рассказал это мне сейчас? Я больше не нужен стал? Получилось зелье? — В том-то и беда, что не получилось. Колдовал я над ним, да не вышло. Ни в первый раз, ни во второй. Не вышло б и в третий. — Так что, мне уйти теперь? — сердце царевича гулко забилось. Он почувствовал себя маленьким и ничтожным, всего лишь средством оживить другого, дать ему вечную жизнь. — Это уж твоя воля, Иван. Я тебя не гоню, ты отрада мне, да только зачем тебе такая жизнь, вдали от людей с бессмертным колдуном? — А другой жизни мне нет. Прогонишь, я уйду. Да только нет мне радости скитаться по белу свету, домой я не вернусь, тошно мне там. Лучше сразу убей. — Полно тебе, Ваня! Ты и не жил еще. Впрочем, оставайся. Хочешь, продолжим учёбу твою, или путешествовать поедем. Посмотришь мир, развеешься. Я привык к тебе. — Пусть так. Хоть и не люб я тебе, но мне без тебя невозможно теперь.