после снежной бури

      — Пизда тебе, щенок, — произносит Чимин, стоит им только оказаться вдвоём и, вкладывая всю свою злость, которой немало скопилось за три года непрерывной вражды с этим борцом за справедливость, без зазрений совести ломает ему нос.       Юнги что-то невнятно хрипит, прикладывая руки к повреждённому участку тела, стараясь скрыть если не стекающую водопадом кровь, то хотя бы огоньки боли в глазах. Ярко-алые сопли капают на пол, превращая тот в поле битвы. Юнги знает, что тронуть в ответ это неприкосновенное лицо он не может, как бы не хотелось. Ведь Пак так часто светится на телевидении, что уже стал истинным воплощением ангела, которого ни одна муха не должна трогать своими грязными лапами.       — Боже, как же я тебя ненавижу, — закатывает глаза Чимин, хватая подбородок Юнги маленькими пальцами и насильно поднимая голову вверх, смотря глаза в глаза, — Почему у нас всё не может быть как, хотя бы, в «1984»? Это так облегчило бы жизнь, понимаешь? И тебе, и мне, и всем вокруг. Жить по одной установке, при которой шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Для меня было бы усладой наслаждаться, смотря как ты и все твои оппозиционные взгляды растекаются по асфальту кровавой лужей.       На это Юнги лишь горько усмехается, глотая кровь и слезы, медленно стекающиеся по лицу. Он устал. Смертельно устал, но смотря в эти глаза, цвета тёмного шоколада, вдыхая этот приторный аромат, он понимал, что обязан продолжать. Несмотря на то, к чему всё это может привести. Ведь если всё пойдёт не по плану, то ему уже не просто нос в допросной разобьют, а бутылку засунут в глотку и через задницу вытащат, не спросив, надо ли.       — Но мы же все знаем, чего ты боишься, Чимми, — хрипит Юнги, смотря, как глаза напротив округляются, — Ты боишься, что станешь никому не нужным. Просто пустая обертка, заменённая на другого смазливого мальчика для телевидения. Меня не заменить, за мной народ идёт. Меня только убить, а их всех расстрелять. А тебя можно убрать в любой момент, — приблизившись достаточно близко к уху, парень продолжает, — Чувствуешь моё превосходство?       Слишком долгая пауза затягивается между ними, и Юнги чувствует, как быстро-быстро стало биться сердце в груди напротив. Он тяжело дышит сквозь приоткрытые пухлые губы и от него всего пахнет, как от шоколадной упаковки, чуть слышно. Будто кто-то полакомился сладостью, оставив фантик на столе. Недолго думая, Юнги прижимается к чужим губам, пачкая их собственной кровью. Эти губы, в отличии от его, мягкие и нежные, похожи на сочный нектарин. Они никак не сходятся с внешним запахом, но Мин уверен, его партнёру хуже. Его собственные губы жёсткие, искусанные и имеют лишь кровавый привкус. Более того, Юнги не сомневался в том, что Чимин даже не ответит, оттолкнув его и ещё раз врезав посильнее, чтобы даже не приближался.       Но Чимин отвечает, хоть и не сразу, чувствуя прохладу на лице и металлический привкус на языке. От Юнги пахнет морем. От Юнги пахнет свободой. И, о боже, сколько раз в жизни он жалел о том, что выбрал путь, по которому идёт сейчас. Сколько раз пытался исправить всё, что натворил. Стоит ли говорить о том, что это всё безрезультатно? Что он поддался течению, потому что так было проще?       Чужой язык нахально залезает в рот, пробуя на вкус всё, до чего может добраться, и оставляя за собой слабый привкус крови, который хочется сохранить навсегда. Зачем? Чимин и сам не до конца понимает, но где-то глубоко теплится странное необъяснимое чувство, что Юнги поможет ему разобраться.       Складывается ощущение, что они стоят так целую вечность, даже не пытаясь оторваться друг от друга, лишь изредка отдаляясь, набирая побольше воздуха в лёгкие. Благодаря несдержанности Чимина они оба перемазаны кровью, так и капающей из носа Юнги ему же на джинсовку. Объяснить кому-то, а уж тем более самим себе, что сейчас произошло не получится ни при каких обстоятельствах. Но ещё сложнее представить, как объяснить это Минхо, который словно сквозняк появился в помещении резко и неожиданно.       — Честно, я даже спрашивать не хочу. Юнги, убери эту кровавую баню со своего лица и пошли отсюда, я всё решил.       — Божее, как же я рад тебя видеть, — Мин буквально налетел на старого знакомого, увлекая того за собой в коридор.       Чимин же остался стоять в допросной, непонимающе хлопая глазами и пытаясь переварить произошедшее. Недолго думая, он коснулся кончиками пальцев своих губ, собирая небольшие мазки крови. Это всё через чур странно.       А Юнги, казалось, и не заметил, как пролетели семь часов в участке. Сразу по приезде парня закинули в ту самую допросную, отобрав все средства связи и приказав ждать. Сколько — неизвестно, поэтому Мин успел и поспать, и поговорить сам с собой, и даже пару раз адвоката потребовать, хотя прекрасно знал, что Чонин уже набрал Минхо.       — Из-за чего меня взяли-то вообще?       — Несмотря на то, что вроде как официально ты можешь выступать в России, ты всё ещё нежелательный гость. А помимо этого ты умудрился на первом же концерте митинг затеять, — Минхо закатывает глаза, видя широко улыбающегося у машины Чонина, — Вот и пришлось пиздеть, что это не более, чем встреча. Так что если ты всё ещё собираешься устраивать завтрашний «концерт» — вас будут ждать с самого утра. Точно также, как сегодня ждал Пак задолго до вашего появления в зале.       — Ты же знаешь, что последний человек, которого можно отговорить от задуманного плана, это Юнги, — усмехается Хосок, вылезая из машины, — Рад, что тебе только нос разбили.       — Юнии, — орёт Чонин, налетая на друга с объятиями, — Что они с тобой сделали? — интересуется малец, касаясь руками лица артиста.       Юнги лишь отмахивается, говоря, что сам напросился, и оглядывается на загадочно улыбающегося Минхо. Пока никто не знает и знать об этом инциденте не должен, поэтому приложив палец к губам и получив утвердительный кивок, Юнги наконец расслабляется.       — Так, по времени у нас четыре часа ночи. Поспать не успеваем в любом случае, так что извиняюсь, что отнял у вас столь драгоценное время, и предлагаю выдвинуться к дому, взять всё необходимое и продолжить действовать по плану A, — говорит Мин, без задней мысли закуривая сигарету.       Хосок устало потирает глаза, укутываясь потеплее в объемное чёрное пальто, Чонин тыкает в новенький мобильник и лишь Минхо тяжело вздыхает, не зная, какие слова подобрать относительно данного высказывания.       — Я вот пытаюсь понять, ты реально долбоёб или прикалываешься? — интересуется парень, касаясь волос лилового цвета.       — Во-первых, тебе придётся чем-то скрыть цвет своих волос. Во-вторых, назовёшь меня ещё раз долбоёбом — получишь пизды похлеще, чем я в участке. И никакой Хван за тебя не заступится. Я, конечно, должен тебе по гроб жизни, но не пиздеть просил тебя я, — Юнги направляет оставшуюся часть сигареты на парня, который в жизни умел лучше всего делать две вещи: пиздеть и закатывать глаза.       — Да я тебе пару минут назад сказал, что вас будут ждать там ещё с ночи, а ты всё равно собираешься идти по первоначальному плану?       — Мой первоначальный план в том и заключался, чтобы все эти хуебинцы пошли по ложному следу. И вообще, нам бы съебаться отсюда. Не то чтобы я хотел палить все детали плана прямо под дверью участка.       Все согласно кивают и залезают в машину, продолжая разговор уже внутри. Чонин, улыбаясь словно чеширский кот, занимает водительское место, и, стараясь не нарушать все существующие правила дорожного движения, покидает парковку.       Волнения Минхо были совершенно не оправданы, как и оскорбления Юнги. Весь план А состоял из попыток запутать сторожевых псов власти. Люди, пришедшие на концерт, ещё при покупке билетов знали о готовящемся митинге и уже там были предупреждены о фальшивом месте сбора. Площадь революции уж слишком банальное и пустое место, которое просто не принесло бы результатов. Погода оставляла желать лучшего и идти от площади к реально важным местам долго, мало народу согласилось бы на авантюру. А вот прогуляться от метро «Сокольники» прямиком до Московского городского суда даже и неплохая идея.       — Единственная просьба — нам нужен Хван с командой, чтобы создать побольше плакатов. Я понимаю, что должен был сказать раньше, но, понимаешь, возможности не было.       Минхо многозначительно молчит и Юнги уже уверен, что тот просто подбирает подходящую шапку, чтобы скрыть прическу, но потом внезапно выдаёт:       — Нет. Последним, кого мы втянем, будет Хёнджин. Пойми, он уже не просто мальчик, рисующий из подполья на заказ. Он слишком знаменит в стране и за её пределами, его руку узнают.       Минхо паникует. Это видно в движении, голосе и частом касании оправы очков, которые тот надевал только если появлялся в участке. Он волновался не только за карьеру и жизнь Хвана, но и за себя. Если его поймают, он точно останется без работы. Кто будет верить бывшему политическому заключенному? Добиться предрасположенности русских и так было похоже на долгую и сложную игру, а если у тебя ещё и проблемы с законом — пиши пропало.       — На то он и великий художник, чтобы в таких делах уметь менять свой стиль. Я не прошу скопировать картину Ван Гога. Даже завтра присутствовать не прошу, только помогите с этим. Пойми, мне не к кому обратиться.       Минхо в защите себя и своих ценностей очень непреклонный человек. Но он также никогда не откажет в помощи тем, кто в этом очень нуждается. А первостепенно помощь нужна стране, в которой он родился и вырос. Которой хочется наслаждаться как жаркими знойными днями, так и холодными зимними вечерами, которые там умело Хёнджин изображал на своих картинах. И Ли ещё не раз хочет наблюдать за этим в живую.       — Ладно, считай ты меня убедил. Значит сейчас мне надо домой, чтобы привести Джина в чувствах и сделать всё, что в наших силах. Сколько у нас времени?       — В 14:00 сбор. Спасибо.       Минхо лишь устало кивает в ответ, покидая машину и оставляя всех наедине со своими мыслями, ведь к дому они едут молча. Даже вечно весёлый Чонин вмиг погрустнел, будто морально готовясь к тому, что их может ожидать.       Не теряя времени, парни собирают рюкзаки, наполняя их едой и медикаментами. В основном это были самые банальные лекарства, в стиле обезболивающего и жаропонижающего, бинты и перекиси, плюс бутылки воды и какие-то снеки на случай, если кто-то свалится в голодном обмороке. Юнги совершенно не заботился о себе, думая лишь о том, чтобы как можно меньше людей сегодня оказались в автозаках, глубоко в душе понимая, что его желания крайне неосуществимы.       Хотя это было слишком непохоже на Юнги, который почти с самого переезда думал лишь о себе и своих чувствах. Даже набирая команду парней, которые окружают его столько времени, он слишком долго не мог привыкнуть к тому, что обязан защищать ещё и их. Помогать и поддерживать, если придётся. Ведь это явно не должно быть в одностороннем порядке.       — Нам пора, — говорит Тэ, который с самого утра вместе с Чонгуком торчали у них на квартире.       У парней также были небольшие рюкзаки, преимущественно с пледами и небольшими термосами, вдруг кто-то замерзнет или, не дай бог, переохладится. И казалось только сейчас Юнги осознал, как боится за всех этих людей вокруг себя. За всех, кто слепо доверяет ему, идёт за ним. Но даже сам Мин не до конца понимает, правильно ли он делает. Правильно ли думает? Столько сомнений скрываются в одном человеке, который всю сознательную жизнь получал нагоняи от своего отца за то, что «много говорил» и особенно «много думал». Его всю жизнь заставляли сомневаться в мыслях и чувствах. Настолько, что стало казаться, будто сейчас он единственный во всем мире не прав и просто не может вести за собой людей.       — Юнги, — тихо произносит Чонин, касаясь плеча товарища, — Всё в порядке, мы с тобой, слышишь? Ты не один.       И Мин лишь крепко обнимает друга, вдыхая его аромат, точно предчувствуя, что больше такого шанса ему не подвернётся. Этот малец должен остаться в живых и уж тем более не может угодить в тюрьму. Ведь в нём скрыто столько любви к людям и жизни, столько стремлений, которые стоит развивать. Ему уже 20 лет, а он до сих пор не разочаровался в мире, хотя столько говна повидал.       До места они добираются хоть и быстро, но не без доли осторожности. Точно также, как и велели всем митингующим поступить, потому что большое количество людей с рюкзаками, движущие в сторону Сокольников, могут показаться уж слишком подозрительными. Площадь за считанные минуты наполняется таким количеством народу, каким не ожидал никто из шайки Агуста. Среди них подростки, молодые люди, взрослые и даже старики. Все, кого не обходит стороной данная тема, собрались здесь и готовы слушать дальнейшие указания. Слишком давно в этой стране митинги ничего не решали, пора бы изменить эту старую, как весь мир, традицию.       Взобравшись на небольшую лавочку и дождавшись внимание окружающих, которое всеми силами привлекали Тэ, Чонгук и Чонин, Агуст начал речь, о которой не переставал думать с того момента, как вообще решился создать всё это действо.       — Теперь я по-настоящему приветствую всех собравшихся. У нас крайне мало времени, поэтому буду краток — передавайте эту информацию всем тем, кто будет подходить и становится позади. Будьте осторожны, старайтесь не отрываться от основной массы людей. Почувствуете страх — уходите, — сделав тяжелый вдох, Агуст продолжил тихим певучим голосом, — Мы все страдаем больше всего на свете, мы одиноки. И все вокруг твердят нас взять себя в руки. И мы берём свою злость под контроль, и единственный кто с нами — это мы!       Парень меняет некоторые слова в песне, дабы она подходила под текущую ситуацию, и добавив «Будьте осторожны, и в случае чего обращайтесь ко мне, Чонину, Тэхену или Чонгуку. В путь!» они тронулись с места, попутно раздавали всем нарисованные Хёнджином и Минхо плакаты, с требованием покинуть президенту своё место и вернуть полноценную свободу слова.       В стиле драмы-квин в лице Хёнджина, у них также были плакаты по типу: «Разрешить аборты», которые ещё не запрещались, или просьбы поставить на пост президента Ксению Собчак. На такое Юнги лишь усмехнулся, но далеко убирать не стал - вдруг пригодится.       И казалось бы, всё идёт хорошо. Они огромной толпой в пятьсот человек идут в сторону суда, крича лозунги и неприличные выражения и даже вызывая некую гордость со стороны жителей. Они все, как единый организм, поют песни Агуста, напрямую связанные с любимой страной, надеясь на лучшее.       Но долго такие песенки не играют, как бы не хотелось. Впереди тормозят несколько бело-голубых машин с мигалками. Не теряя ни минуты, Агуст оглянулся назад, обращая внимание митингующих на себя. Но всем становится глубоко всё равно на то, кто перед ними, потому что тела начинают замертво падать на землю. Оглушительный крик прокатился по всей толпе и люди ринулись в разные стороны, пытаясь скрыться за ближайшими зданиями, машинами и, что хуже, друг за другом. Полицеские окружили их с двух сторон, и бежать оставалось лишь в парк, но Мин просто замер на месте, без возможности пошевелиться. По земле стала растекаться кровь, алыми пятнами покрывая недавно выпавший снег. Метель, поднявшаяся почти сразу после начала их похода, становилась только сильнее, застилая обзор.       Где-то сбоку от него послышался знакомый голос, который буквально орал о том, чтобы Агуст спрятался. Но через пару секунд он стих, и обернувшись, парень увидел Чонина, который с полными непонимания глазами смотрел то на отверстие прямо посередине своего живота, то на товарища, произнеся губами тихое: «беги».       И он побежал, но не куда-то, а к своему другу, попутно доставая из рюкзака небольшую сумку с медикаментами. Он правда не знал, что делать и как помочь, но узнавать и не пришлось. Стоило Агусту приблизиться, как прозвучал взрыв, отбросивший его на пару метров и заложивший уши. Он попытался медленно подняться, но единственное, что он мог, это опереться на локти. Всё, что оставалось делать парню, это наблюдать, как люди поблизости истекают кровью.       Что он наделал? Знал же, что не может повести за собой, что не является для всех достаточным якорем. Что теперь все будут ненавидеть его, хотя разве ни этого он добивался? Ни об этом мечтал? Чтобы петь свои песенки, идя в одиночку против всего мира. Хотя он же никогда не был одинок. С самого начала с ним был Чонин, потом Хосок, Тэхен и Чонгук, которые тоже были где-то в середине этой вакханалии. Наконец Минхо и Хёнджин и, о боже, как Юнги был рад, что их сегодня здесь не было. Хотя бы чьи-то жизни он не смог загубить.       — Юнги, блять, идём, — после взрыва уши ещё находились в оглушённом состоянии и Агуст не сразу осознал, что его уже пару минут пытаются поднять с земли       Он начал сопротивляться, падая и колотя руками по снегу. Показывая Чимину, что он просто мальчишка и если уж натворил дел, то должен сдохнуть прямо здесь, вместе со всеми. Или хотя бы должен попытаться спасти тех, кого ещё можно. Спасти Чонина…       Но спустя мгновение по телу растекается тепло от укола, который Мин даже не почувствовал. Через пару секунд он уже лежал в чьих-то объятиях, которые через пургу и стужу утаскивали его с поля боя.