Can’t help myself

Волосы Ханны прямые, длинные, приятно жесткие. Очень такие корейские волосы. Она закатывает истерики, что ей хочется кудри и вообще, почему мама не родила ее европейкой, чтобы плойка волнила волосы, чтобы гофре держалось весь день, чтобы… Чан расчесывает ей волосы. Говорит. Нужно гордиться своими корнями. Будь той, кто ты есть. Не придумывай глупостей. Не воображай. У других и того нет. Его волосы сворачиваются при любой влажности, не расчесываются, упрямятся. Он завидует. Завидует волосам Ханны и тому, что ей потакают, тому, что она девушка, и ей можно любить мужчин, тому что она еще ребенок, даже если сама этого не понимает, а он вынужден строить свое гнездо на разбитой скорлупе. Есть и другое. В братско-сестринском всегда хватает другого. Чан сворачивает волосы в пучок и закалывает невидимками. Он чувствует, что дает ей советы, которые сам никогда не соблюдал, исключительно потому, что он старший сын, старший ребенок. На правах второй Ханна получила удивительный дар — право быть беззаботно искренней. Будь той, кто ты есть. Не воображай. У Чана нет прав. Только обязанности. — Ну вот и все, посмотри? Выглядишь, как кукурузина, — и смеется. И сам не знает, почему смеется. Ханна истерит и зовет маму. Воспоминания о семье болезненные. Чан трогает их специально и отпрыгивает. Трогает и отпрыгивает — каждый раз надеется, что не зацепит. Энергия покоя — думает Чан, — но не покоя, а беспокойства, как будто лук по ту сторону держит не партнер, а прошлое. Прошлое перекручивается с настоящим в ленте Мёбиуса, и Чан пытается найти выход, но одно становится другим, становится другим, становится другим, становится другим, становится… — Как бы ты изображал будущее? — спрашивает Чан и гладит голую спину Хенджина. Вдоль линии позвоночника — трогательный бесцветный пух. Чан нащупывает его подушечками пальцев и трогает. Хенджин поднимает голову, и кончики его волос щекочут грудь. Чан морщится. — Окно. — Это шутка про суицид? — Это шутка про откройте окно, здесь душнила, — Хенджин по-детски надувает щеки. Чан тянет руку к его лицу. Щетина немного колется, но если заправить прядку за ухо, Хенджин прищурит глаза и опустит ресницы. Губы его приоткроются. Чан потянется его поцеловать. Чан заправляет прядь за ухо и целует. Губы мягкие и немного влажные. Глаза Хенджина блестят. У Чана ноет от позы шея. Он опускается на подушку, и Хенджин доверчиво жмется к нему, задирая коленочки, чтобы свернуться в ежиный клубок. Чан чувствует улыбку. И сам не знает — его она или Хенджина. — Просто окно… — вдруг продолжает Хенджин, — это выход, но выход другой, неправильный, знаешь, как переход между мирами, но сломанный, односторонний, и вместе с тем мне кажется, что дверь — это уход окончательный, когда больше не вспоминаешь и вообще… что вообще? ну вообще, не возвращаешься больше, то окно… ты никогда ребёнком не лазил в окно своей комнаты после выхода в мир? Что ты пытаешься мне сказать? — думает Чан. — Что за сумбур? — Никогда. Мы жили в высотке. — А, — вздыхает Хенджин и грустнеет. — Тогда ты не поймешь меня. Мы переехали в высотку, только когда, ну, ну короче я был уже взрослым. Чан вспоминает Ханну. Ты не поймёшь меня. — Попробуй мне объяснить, пожалуйста? — Нет, все-таки не окно, — говорит Хенджин и снова поднимает голову, чтобы посмотреть на Чана, — та статуя… это не скорбь, ты же понял? Я никого не терял, у меня все хорошо. Почему же ты тогда со мной здесь, если у тебя все хорошо? — думает Чан и оглаживает острую скулу. Костлявый локоть Хенджина упирается ему в живот. Чан подписывает документы, которые подсовывает ему секретарь. Совет прошел ожидаемо плохо. Все не так, нужно возвращать традиции, современность лишена смысла, нельзя разделить надвое мать и дитя, залить формалином и назвать это искусством. Нельзя выставить посреди павильона грязную кровать с тумбочкой и сказать, что этот бардак — произведение. Нельзя сплести паутину и дать ей имя искусства. Что тогда можно? Даже это уже несовременно, но члены совета не хотят скандал, они хотят перебирать расписные тарелочки и соломенные детские куклы. Это не ярмарка современного искусства — это сельский рынок. Секретарь рассказывает, как без Чана прошла летучка. Подсовывает протокол. Чан проглядывает и уже тянется подмахнуть, когда слышит телефон. На экране высвечивается нелепая фотография Хенджина, сделанная в каком-то воскресном одурении от запаха и вкуса его кожи. Полдень. Кухня. Персики. Задумчивый Хенджин в какой-то розовой пышной блузе с бантом, за спиной — окно. Выбеленные волосы складываются в солнечный нимб. Чан фотографирует из дверного проема и прячет телефон. Заходя, целует в макушку, и Хенджин тянется к его вниманию, как маленький росточек. Чан бросает взгляд на удивлённое выражения лица секретаря и чувствует стыд. Не оправдывайся, — говорил он сестре. Смахивает вверх и подносит телефон к уху. Журчание связи. Тихий голос Хенджина. Чан сгребает со спинки стула пиджак и бросает, что скоро вернется. — Я не понимаю проблемы, — говорит он и гладит по голове, — разве это не здорово, что твою статую покупают? — Хенджин сидит на диване в его кабинете, секретарь держит его за руку. На столике чай. Чан отслеживает каждое движение и больше волнуется из-за этого, а не из-за карманной трагедии. Господи, как будто снова вернулся в годы, когда нужно было успокаивать Ханну. Хенджин сильнее заливается слезами и скидывает Чанову руку со своей головы. Чан возвращает ее на место. Он вырастил двух подростков и знает, как устранять истерики. — Это потому что вы сухарь! — не выдерживает секретарь, и Чан переводит на него ошеломленный взгляд, не ожидав вмешательства. Секретарь заливается краской и вдруг теряет все свои годы, снова становится тем мальчишкой, которого Чан несколько лет назад взял на работу сразу после института. — Он же сказал, что она ваша, он не может ее продать! — Но я же ее не покупал? — Но тебе она нравится! — захлебывается Хенджин. То что я чувствую, — думает Чан, — это совсем не «нравится», это что-то другое. Это о принятии своей боли и неполноценности. И оплакивании своей потери. Катарсис от того, что кому-то было настолько плохо, что появилось это создание, и что этому созданию все еще хуже, чем мне самому. Хуже ли? — Но больше мне нравится видеть тебя счастливым, — говорит Чан и сам внутренне кривится от того, как банально и ванильно это звучит, но это работает, и он знает, что это работает, — а ты был бы счастлив, если бы твою работу купили, иначе бы просто отказал, а не рыдал здесь. Он наклоняется к Хенджину и целует его в макушку. Отводит его ладони от лица и стирает слезы салфеткой из коробки на столе. Зажимает нос. — Я не буду этого делать, — гундосо возмущается Хенджин. Чан поднимает бровь — и Хенджин высмаркивается. Чан повторно целует его в макушку и встает с подлокотника к своему столу, чтобы найти влажные салфетки. За его спиной тихо переговариваются Хенджин и секретарь. Чан не торопясь вытирает руки, потом обрабатывает их антисептиком, давая волю звукам обменивания информацией. Значит, они знакомы. Неудивительно, — думает Чан. — Все мы вертимся в одной сфере. Просто с разных сторон. Существует ли сфера Мёбиуса? — Ну и потом Нинни сказал… — болтает перед сном Хенджин, и Чан сбивается с мысли от близкого, фамильярного «Нинни». Чувствует злую тревогу и страх нарушения привычного. Он чувствует Хенджина своим, и именно ему Хенджин позвонил в слезах, и именно в его он постели, и нужно доверять, — думает Чан, — но кому доверять? что доверять? и есть ли у него вообще такое право? Право. Лево. С той стороны, где лежит на его груди Хенджин, у Чана бьется сердце — это все, в чем Чан уверен. Он зарывается пальцами в Хенджиновы волосы и под довольное фырканье («Ну чего ты, я же тебе рассказываю») тянет его к себе. Одна рука ныряет под одеяло, Хенджин перекидывает ногу через Чана, и его тело на Чане, уверенное тепло, близость, жар дыхания… Чан держит в ладони лицо Хенджина и большим пальцем гладит его по щеке. — Ну чего ты, — шепчет Хенджин и смущается, — чего ты? Чан гладит его тихо-тихо и держит в своих руках. Улыбается, чувствует, что улыбается. — Ничего. А ты чего? Хенджин прячет лицо в своих собственных ладонях. Вперед-назад водит пальцем, который касается руки Чана. — Ничего.