Can’t help myself

Хенджин попросил остановить у автобусной остановки и вылез из машины, не поцеловав. Чан смотрит на то, как удаляется его спина, и чувствует крохотное пластиковое разочарование — почему-то в себе самом. Вспоминает подростковые годы и первые отношения, когда Чан тоже сбегал от возлюбленного дворами, оглядываясь — смотрит ли кто? — опасался, как бы не донесли родителям. Хенджин сворачивает за угол. Чан заводит машину. И все равно не спасло — донесли, увидели где-то на другом конце города, сказали матери, отцу, ославили перед всеми родственниками, и Чан уехал, не попрощавшись. Он потирает предплечье. Да и не с кем уже было прощаться. Чан сворачивает в переулок. Нищий район не сочетается с манерами Хенджина, его статью, его одеждой. Один ли у него Чан? Почему так легко согласился на секс? Но зачем вся эта игра, если так? Зачем быть ласковым, как цветочек, зачем дрожать в его объятиях, если все не настоящее? Чан останавливает машину на парковке перед музеем и смотрит на свое отражение в маленьком зеркале. Глаза усталые и красные — опять провел всю ночь, вычитывая документы. Смета не сошлась. Пересчитывал, пока цифры не начали плыть, и все равно не сошлась. Каждый раз разные суммы — на выспаться нет времени, на выдохнуть нет времени. Отвез Хенджина домой, в музей по дороге и снова в кабинет. Пока нет Хенджина, можно задержаться на работе, игнорируя беспокойные возмущения Чонина. Чан трет глаза и тяжело выбирается из машины. На двери царапина от ключей. Он смотрит на статую: тяжелый камень обнимает благолепные ноги, выточенные грубо, под коленом темнеет пятно, округлые бедра и складки живота, а выше — разрушение, деструкция, трещины на руках и осколки, гирлянда разрушений. Грудь и женские губы — каково было бы поцеловать эту агонию? Разбито лицо, глаза широко распахнуты. Она кричит. Лессинг писал: представьте кричащего Лаокоона, и вы увидите, как прекрасный образ, внушавший сострадание, становится неприятным, от него захочется отвернуться. Лессинг писал: ибо вид боли возбуждает неудовольствие. Чан смотрит на статую, и ему кажется, что он видит ее впервые. На стене табличка, отмеченная красным кругом — знак, что произведение уже продано и достаивает свой срок перед тем, как окончательно отправиться на покой в чью-то коллекцию. На месте названия — «Не могу сказать». Не могу сказать, — грустно улыбается Чан и гладит лицо статуи в нескольких сантиметрах от поверхности, чтобы не запачкать камень человеческим присутствием. Не могу сказать. Так странно, — думает Чан, — мы все такие разные, но у каждого за спиной то, что слишком страшно, чтобы об этом говорить. Чан трет ноющее предплечье — боль фантомная, как и кошмары. Невозможность разделить свое страдание, зияющая внутри рана. Травма, наложенная на травму. Он вспоминает ласковый трепет Хенджина и теплоту его медового тела. Волосы, рассыпанные по подушке и мешающие целоваться. Острую дрожь бедер. Длинные сильные пальцы, сжимающие горло задыхающегося Чана. Открытый в отупелом состоянии рот. Мягкие влажные губы. Мой бедный мальчик, — думает Чан, и чувствует, как внутри кровоточит. О ком он думает? О Хенджине ли, который попросил высадить его на остановке? Чан смотрит на свое отражение в отполированном столе. Идущий к себе самому рискует с самим собой встретиться. Зачем он полез тогда к Хенджину? Думал ли, что этим переворошит всех червей в своем реберном панцире? Толстых, вскормленных игнорированием собственной боли копошащиеся белых червей. Выросла ли Ханна? Думает ли она о том, что тогда было? Вспоминает ли так же, как Чан, ночами то, что произошло? Чан стягивает пиджак и растягивает манжету. Закатывает рукав. Значило ли это что-то для Ханны? Те слова. Он утыкается лбом в ладони. День, когда она родилась, был самым счастливым в его жизни. Ее опухшее синеватое лицо и крепко сжатые ручки. Человеческий комочек. Кружева и пятна на коже. Он смотрел на нее и не мог поверить, что это его сестра, его человек, вылезший из мамы, его друг. Она затихала в его руках. Он промакивал полотенцем после купания ее ножки и щекотал пяточки. Она училась лопотать, и он все ещё не мог поверить, что она есть. Она училась ходить. Она задавала вопросы по тысячу раз в день, и вместе они листали книжки про динозавров, пока она не нашла на полке энциклопедию с историей искусства и не влюбилась. Ей бы разрешили стать художником, знал Чан, она вторая. Она — девочка. Чан остро замахивается, чтобы смахнуть со стола все эти идиотские бумаги, карандаши и планы. Мода на искусство быстротечна. Художники — напыщенные идиоты, держащиеся исключительно на веществах. В искусстве нет никакого смысла. В жизни нет никакого смысла. Он падает обратно в кресло и потирает мучающее предплечье. В нем, в Чане, тоже нет смысла. И в разрушении. И в разрешении. И в этой идиотской ярмарке, которую он устраивает, пытаясь подлизать сразу всем. На стол опускается чашка. Салфетка на блюдце, чтобы не бился фарфор о фарфор. Маленькая витая ложка. Шоколадная конфета. Чонин улыбается мягко, заглядывает в глаза. Уходит так же тихо, как появился. Чан застегивает манжету и делает первый глоток. Кусает конфету за горький шоколадный бок. Открывает полученный утром отчет. Следующие три недели сливаются в один понедельник. Он вручает Хенджину дубль ключей от своей квартиры и ночами целует в макушку перед тем, как обнять и вырубиться на несколько часов в теплой постели. В выходные Хенджин приходит к нему на работу и дремлет на диване в кабинете. Что-то читает. Пишет акварелью в маленьком скетчбуке. Усталый Чан целует его лоб и щеки, висок. Не видит рисунков, потому что есть только ласковый теплый Хенджин. Чонин что-то врет за дверьми кабинета, пока Чан целует влажные губы и ведет ладонями по бедру и торсу, обнимает и помогает устроиться на своих коленях. Чан утыкается лбом в соединение плеча и шеи. Голая липкая кожа пахнет сладко. Тонкий кашемировый джемпер нежит кожу. Сколько стоит такая вещь? — думает Чан и ненавидит себя за это. — Мне нужно работать, — уговаривает он себя вслух, прижимая к себе Хенджина. — Тебе нужно работать, — хихикает Хенджин и перебирает его волосы. Чан жмурится, подставляясь ласковым пальцам. — Очень нужно работать, — выдыхает Чан и открывает глаза. Лицо Хенджина прямо перед его. Внутри разливается медовая теплота. Чан держит Хенджина за талию и большим пальцем проводит по слабо выступающим ребрам. — Привет, — говорит Чан и чувствует нежный отголосок смущения этой близостью и интимностью. — Привет, — шепчет Хенджин и устраивает в чашечку ладони Чаново лицо. Сейчас, — думает Чан. Но Хенджин только целует его и встает с колен. — Закончишь сегодня пораньше? — просит он, — я скучаю по тебе. Мы давно никуда не выбирались. Чан поправляет член через штаны и возвращается к письменному столу. Открывает ежедневник. Смотрит на часы. — Дай мне ещё часа полтора, и я смогу уйти. Как это странно и естественно, когда твой человек приходит к тебе и ждет возможности забрать тебя с работы. Твой человек? — хмурится Чан. Мой человек? Они сидят в ресторане, и Чан с удовольствием наблюдает за тем, как степенно ест Хенджин. Жует медленно, заказал что-то легкое, потому что поел дома. Дома — улыбается Чан и чувствует внизу живота смутную тревогу. — Завтра я должен встретиться с покупательницей моей статуи, — как бы невзначай говорит Хенджин и откладывает приборы. Смотрит на Чана. — Я знаю, что ты очень занят и не стал бы отвлекать тебя, — Хенджин пытается натянуть на себя привычную луковую шелуху, но Чан видит его насквозь и накрывает его руку своей, пытаясь придать уверенности и уже зная окончание фразы, — но это очень важно для меня, и я бы хотел, чтобы ты был со мной. Завтра предпоследний день перед открытием, — думает Чан, — я должен быть на объекте и проконтролировать, что все будет закончено в срок. — Конечно, — говорит он. — Во сколько это будет? Забрать тебя из дома? Хенджин сжимает его руку и целует костяшки. Его глаза сияют. — Спасибо, — говорит Хенджин, его хриплый голос — нежность. Чан чувствует, как тянет и болит в груди. Хенджин сжимает его руку в своих длинных тонких пальцах. Чан смотрит на Хенджина, на то, как смотрит Хенджин, и ему кажется, что он видит свое отражение. Ночью Хенджин шепчет ласковое, входя в него. Прядка блондинистых волос прилипла к влажному лбу. Чан откидывает ее пальцами и улыбается. На стенах движутся их отражения. Густые тени. Разлито по спальне желтое пламя свечей. Огонь дрожит, и воск стекает по высокому восковому столбу. Чан смотрит Хенджину в глаза. Движения медленные. Чан смаргивает слезу и крепче вжимается в ставшее единым тело. — Пожалуйста, — умоляет он, — дай мне это, пожалуйста. Хенджин закусывает губу и движется в том же темпе. Растрепан и ласков. — Хенджин, — пытается сформулировать Чан, но может только имя. Имени достаточно. Капелька пота стекает по чужому виску, — Хенджин, Хенджин. Чан закатывает глаза, чувствуя, как дергаются бедра, и не чувствуя ничего, кроме огня и желтого света, и теплых рук Хенджина, сжимающих их тело, и его быстрых животных движений, отчаянно раскрытого рта у Чановой шеи. Высокого, рваного стона в укус и бешеной, судорожной дрожи. Господи, — думает Чан, не верящий в бога, — Господи, Хенджин, Господи. Он сцеловывает пот и слезы с Хенджинового лица и обнимает его горячее тело. В голове абсолютная пустота. Эта спальня, этот человек и эта ночь. Чан стоит у «Не могу сказать», прощаясь. Вне белого выставочного зала не будет такого эффекта. Нельзя спрятать агонию в обшитом деревянными панелями, в оклеенном виниловыми обоями кабинете и рассчитывать, что она останется прежней. Никакого влияния в неподходящей среде. Болеть будет изредка и даже не столько болеть, сколько ныть и тянуть. Чан потирает предплечье и готовится отпустить. Все однажды приходится отпускать. И добровольно лучше, чем вырвать из себя кусок родного и надеяться остаться без последствий. Сзади слышится низкий женский голос. Давно Чан не слышал австралийского акцента здесь. У Ханны был достаточно низкий для женского голос. Как бы она звучала сейчас? Он улыбается и готовится поприветствовать новую хозяйку статуи, протянуть руку. Спросить, как дела в Сиднее, как она оказалась так далеко. Спросить, почему эта статуя. Пошутить. Оборачивается и замирает. — Крис? — осторожно спрашивает женщина, и Чан видит, как замирает, сжимается по правую руку от него Хенджин. — Крис? Это правда ты? Женщина так похожа на его мать. Наверное, если бы Ханна была взрослой, она была бы ее точной копией. Он улыбается и протягивает руку. — Здравствуйте! Меня зовут Бан Чан и сегодня я буду помогать в проведении этой сделки. Позвольте Вам представить создателя этого произведения искусства…