Ночная Инквизиция.

Вокруг тебя так много спутников искусственных. Из настоящих — только я. Воскресенье, третье сентября. — До сих пор? — Ты удивлен? Аня уже успела забыть каково это — идти с братом домой. По той же дороге, что они ходили со школы в последний учебный год Савы. Казалось, это было совсем недавно, но он уже был на третьем курсе, а сестра сейчас была того же возраста, что и он тогда. Савелий не хотел приезжать и Аня его понимала. Если бы она жила с друзьями в общаге, подальше от этого города и дома, то тоже не хотела бы возвращаться. «Я ненадолго.» — написал он тогда. «На пару дней и обратно. Не хочу больше.» Аня не обижалась. Конечно, нет. Просто что-то неприятно сдавливало сердце. Может, от странной тоски по брату, может от зависти. Ведь он мог убежать отсюда. А ей приходилось сидеть и считать месяцы. — Я до сих пор удивлен, что у тебя вообще есть друзья. Сава шёл чуть быстрее, из-за чего Ане приходилось ускорять шаг. Его закинутая на плечо спортивная сумка казалась почти свободной. По одному её виду было понятно, что он действительно ненадолго. Аня непроизвольно надула губы, но закатила глаза. — Ага, спасибо. — Не дуйся. Сава пихнул её в плечо, а Аня смахнула его руку. — Ты вечно так делаешь, - буркнула она, но продолжала идти рядом, стараясь не отставать. — Ляпаешь ерунду, а потом извиняешься. В глазах Савы танцевали странные блики, но Аня за столько лет научилась распознавать их значение. Брат соскучился. Но никогда в этом не признавался. — А че, неправда? — Об этом можно и не говорить, - она отвела взгляд. — Сейчас же они есть. Аня привыкла к резкости Савы, он всегда таким был. С детства его слова резали. Он не подбирал их, не старался сгладить углы. За жизнь с ним она смирилась, но все же иногда его слова казались пулемётной очередью. Сава называл это «прямолинейностью». Аня более проще и честнее — бестактностью. — И как? - спросил он со странной, даже какой-то мягкой улыбкой. — Не обижают? — Нет, - это слово вылетело так легко и свободно, что Аня поймала себя на улыбке. — Они классные, я же рассказывала. — Помню. Музыканты. Этот тон. Значащий что-то и одновременно ничего. Сава странно улыбнулся и кивнул, но Аня не могла разделить эту улыбку. В его словах не было одобрения. Она вообще не знала, был ли брат способен на это. — Да. — А что ты там делаешь, если не играешь? Аня остановилась резко, отчего Сава успел пройти ещё немного, но всё же тоже замер и развернулся. Брат всегда умел задеть что-то, от чего ныло сердце. — В смысле? — Ну, - он пожал плечами, будто этот вопрос был самым обычным. Зная его, возможно, так и было. — Ты ничего не делаешь? Аня нахмурилась. На секунду ей показалось, что это один из её кошмаров, где враг всегда знал куда бить. Но она и вправду ничего не делала. Её часто посещали об этом мысли, с самого начала. С того самого девятого класса. После эта скованность исчезла. Ей уже казалось, что это вечное чувство отстранённости и страх быть лишней прошли. Нет, не прошли. Просто появился укромный уголок, в котором можно было этот страх спрятать. Но для Савы не существовало укромных уголков. Для него сестра была открытой книгой с маленьким, но понятным шрифтом. С ней он не церемонился. — Я дружу с ними, - Аня сузила глаза, пытаясь выглядеть непоколебимо, но в её взгляде плескалась обида. — Дружу с ними, понял? — Да, хорошо, - фыркнул Сава, закатив глаза. Он не выглядел убежденным, напротив — в его голосе проскользнула ненамеренная насмешка. Аня поджала губы и нахмурилась. Не смотря на брата, прошла дальше, стараясь шагать ровно и быстро. — Дружу, - повторила она резче, продолжая идти и не смотреть, но краем уха слышала рядом шаги. — Не играю, не тусуюсь с ними, не занимаюсь какой-то херней, как ты со своими одногрупниками. Ясно? Дружу. Сава шёл рядом, лишь слегка отставая, но он и не сильно стремился догнать сестру. Просто слушал её, не воспринимая слова чем-то большим, чем детским лепетом. Он всегда так делал, и Аню всегда это бесило: терпеть не могла его отношение. Будто к ничего не понимающей малявке. Дурочке. Ей казалось, что Сава вырастет и прекратит так делать. Нет, не прекратил. Видимо, Аня навсегда останется для него маленькой, глупой сестрой. — Да, ясно, ясно, - отмахнулся брат, наконец догоняя её, но не по собственной инициативе: просто младшая замедлила шаг. — Не истери. — Дебил, - Аня продолжала смотреть перед собой, намеренно игнорируя слабую улыбку на лице брата. Было глупо надеяться, что этот разговор будет отличаться от всех предыдущих. — Я не истерю. — Истеришь. - кивнул он, тоже не смотря на сестру, но всё же на секунду бросил проверяющий взгляд. — Всегда истеришь. — Нет. — Да. — Нет! Аня наконец посмотрела на него. Почему-то у Савы всегда отлично получалось выводить её. С самого детства от его передразниваний хотелось расплакаться. Но именно с ним Аня чувствовала себя в полной безопасности: плакала и жаловалась на мальчиков, пряталась за ним, когда боялась, не отходила от него, когда... это случилось. Сава был хорошим братом. Временами. А хотелось, чтобы был всегда. Решаясь встретить его, Аня думала рассказать, что кошмары вернулись и стали чаще. Но что бы он ответил? «Продолжай писать тогда. Или че ты там делаешь, чтоб помогало?» Да, наверное, что-то такое. Вряд ли бы это помогло, но Аня бы вернулась к той Тетрадке, о которой хотелось навсегда забыть, но что заманивала обратно каждые пару месяцев. Её так и звали... Тетрадка. В детстве врач советовал писать туда письма маме и отдавать тёте, чтобы она «отравила по почте». Аня пыталась, честно. Сначала рисовала там что-то красивое, старалась. Подписывала кривым, детским почерком... «Маме.» А потом боялась Тетрадку как огня. Будто если возьмёт её, откроет — она засосет внутрь. Прятала далеко, не трогала месяцами, старалась справиться другими способами. Не выходило. Снова возвращалась и рисовала. Став старше, Аня начала писать. Как и следовало, старалась соблюдать наставления, начинать каждую запись с корявого «Маме». Но слова не шли, а руки дрожали, словно с каждым «маме» Аня отдавала что-то безвозвратно. «Привет, Тетрадка,» — теперь так начиналась её исповедь в твердую девятостошестилистовую тетрадь, в которой до сих пор хранились рисунки одиннадцатилетней давности. Казалось, Тетрадка была вечной и никогда не заканчивалась. Но Аня писала исключительно в ней, ни в какой другой. Только здесь хранились её страшные, но короткие мысли — расписывать было пугающе и стыдно. От этого страхи казались реальнее. Аня не хотела помнить, что именно она туда писала. Кошмары и... неважно. Просто неважно. Это нельзя было вспоминать. Было легче забыть это как страшный сон и жить тем, что было перед ней сейчас, — друзьями и группой. Сейчас она была счастлива. Точно. Бывало и хуже. Нет, Аня не вернётся к Тетрадке. У неё есть способность затягивать. Сава ничего не ответил, даже прекратил спорить, услышав в этом тоне что-то хрупкое. Эта тишина была... неловкой. Аня ненавидела то, как их с братом швыряло из крайности в крайность. То они спорили по мелочам, то молчали, делая вид, что друг друга нет. Хотелось с Савой просто... говорить. Расскажи, почему ты такой? Почему мы не можем друг друга по-настоящему узнать? На самом деле, Аня никогда не обижалась на брата. Злилась — да. Ругалась? Несчитанное количество раз. Считала грубым придурком? Постоянно. Но она его понимала. Знала, почему всё сложилось именно так и почему Сава такой колючий. В этом они были похожи. Общее горе либо сближало людей, либо разрывало окончательно — так Ане вечно твердили в кино и книгах. Но у них с Савой было что-то другое. Их связь была похожа на стихию, не зависящую от внешних факторов. Наверное, не зависящую ни от чего вообще. Аня не понимала её причин, местонахождения самых ярких очагов и способов успокоить. Ты не сможешь угадать, как эта стихия будет себя вести, только принять её лицом к лицу. — Сав. — Что? Теперь его голос стал спокойнее, рассеянее, будто в этой тишине он тоже потерялся в мыслях. О чем он думал? О том же, что и Аня, или о чем-то своём? «У меня снова кошмары», — вертелось на языке. Ну же, скажи это. «Мне страшно.» — Ты когда уезжаешь? Нет, Аня не могла это сказать. Сава никогда не говорил о том, что его мучало, не говорил о том, как он переносил весь этот шум в голове и о чем были его мысли. Она тоже не будет. Страшно, что ему действительно будет всё равно. Страшно было его напрягать. Страшно было делиться тем, что происходило в голове. Вдруг он не поймёт? Точно не поймёт. — Пятого или шестого. Аня наконец-то посмотрела на него, слабо нахмурившись. Он правда не задержится? — Так скоро? — Я предупреждал, - Сава нашёл её взгляд своими глазами и слабо усмехнулся. — Я помню, просто... - Аня неопределённо пожала плечом, не особо зная, что хочет сказать. — Думала, ты будешь подольше. Сава фыркнул. — Не настолько я соскучился. Аня закатила глаза, но промолчала. Брат не говорил, зачем именно он приехал в самом начале учебного года и почему не приехал летом. Но это и неудивительно: в свои дела он никогда не посвящал. — Сможешь мне помочь? Вырвалось непроизвольно, и Аня прикусила язык. На секунду ей показалось, что зубы громко клацнули, но Сава этого, кажется, не заметил или сделал вид. Аня не хотела это говорить, понимала, что слова не имеют смысла, особенно в отношении Савы... Он никогда на такое не соглашался, даже когда тётя уже начала приказывать. Если под её грозным взглядом маленький Савка не дрогнул, то почему он взрослый должен был пошатнуться от её неловкой, почти хрупкой просьбы? Сава и кладбище? Вещи сомнительные. Особенно в этом городе. Особенно в этой жизни. — Чего тебе там? Ничего не подозревающий, милый Сава. Такой хороший, вежливый, даже заинтересованные — в его тоне почти не слышалась вечная подоплёка усталой усмешки. Расслабленный и доверчивый — именно так это проявлялось, но всё такой же хрупкий и колючий одновременно. И всё вокруг них — такое хрупкое. — Хочу маму проведать, а одной... «страшно» — замерло на языке. Почему-то в их братом личном лексиконе таких слов не существовало. Было много других: острых, резких, спокойных, буйных, наделенных разной степенью боли. Но таких — никогда. Аня не могла признаться, что иногда ей становилось так страшно, что немели кончики пальцев. Не могла признаться, что кошмары с мамой, возвращающиеся каждой осенью, заставляли думать о смерти так часто, будто мама скоро появится и лично утащит с собой — туда, откуда не возвращаются. Где не пьют кофе по утрам с похмелья и не смеются, делая вид, что хоть что-то помнят. В том месте, где покровительствовала смерть, её ребят не существовало. И правильно, ведь для них там было бы слишком мало жизни. Это было бы неправильно. Да и тем более, с другой стороны... Как можно было бы нарушить этот своеобразный устой? Для места, где королева — смерть, в её ребятах слишком много жизни. Это и пугало. Вдруг, это место действительно существовало, и в неопределённом будущем Аня могла туда рухнуть? Одна, потеряв всё, что хотела обрести всю жизнь. Одна. Без них. В этом иррациональном, но частом страхе было почти невозможно признаться — всё-таки, в их с Савой языке не существовало слов, способных построить между ними настолько прочный мост. Может, и существовало, но они остались там — в той жизни, где они ещё жили вместе и даже с самыми страшными днями... справлялись. Просто справлялись. Сейчас Сава казался далеким и не тем. Взрослым, холодным, слишком отдаленным от всего, что связывало их. Будто с уездом из дома он оставил не только родной город и Аню, но и всё, что они успели пережить. Отправился в новую жизнь чистым, нетронутым: вырвал из «Тетрадки» своей жизни грязные листы. Видимо, именно на них, где-то там, осталась Аня. — Стоять, - почти сразу выпалил Сава, и выглядел действительно удивлённым, что сестра вообще просила о таком, прекрасно всё зная. Аня, честно признаться, сама была удивлена. Не знала, что двигало ей в тот момент. Какой-то отчаянный страх одиночества? Или страх перед холодным камнем могильной плиты? Может, и то, и другое? — Ты сдурела? — Я знаю, ты не... - Аня бы осеклась, но Сава не дал ей договорить, спасши от дрогнувшего голоса. — Нет, видимо, ты забыла. - тон брата стал резче, тяжелее. Расслабленность ушла так же быстро, как и пришла — в этом был весь Сава. А, может, и вся их семья. — Я не забыла. - голос неожиданно набрал больше силы, не дрогнул. Но в груди что-то предательски задрожало. От того, что Сава не согласился или от того, как он это сделал, упрекнув, Аня не знала. — Как ты можешь так говорить? — Нет, как ты можешь такое спрашивать? Их шаг не убавился. Не ускорился. Со стороны это выглядела как обычная прогулка. Их мелкие ссоры с Савой всегда были такими — тихими, но полными какой-то горечи, которую могли разделить только они. — Ты ни разу у неё не был. Аня не стала упоминать кошмары. Это бы не помогло, может, даже наоборот, ухудшило то, что и так было не в лучшем состоянии. — Я был. — Когда? — Не твоё дело. - бросил Сава так решительно и окончательно, что это казалось точкой. Аня любила брата, всем сердцем, но ненавидела, когда он так себя вёл. Особенно в разговорах о маме. Возможно, Сава про сестру думал то же самое. — Сам? - она сузила глаза, пытаясь понять, рассмотреть... заметить, в конце концов. Нет, брат не врал. Он мог и делал это не раз, без зазрения совести, в любой удобный момент, лишь бы Аня отстала. Но насчёт этого он не врал. Ни ей, ни себе. — Да, сам, - Сава сказал это резко, будто признался в чем-то постыдном и одновременно слишком личном, чтобы быть произнесенным вслух. — Че ты прицепилась? — Почему ты не сказал мне? - этот тон вышел почти обиженным, и в обычное время Аня постаралась бы это исправить, скрыть уязвимость, но сейчас это было неважно. Неважна была даже нарастающая, неприятная морось. Дождь Аня ненавидела. Сейчас она представила брата — молчаливого, почти злого у могилы мамы, и от этой картины почему-то поплохело. Представить его таким обозленным, или ещё хуже — уязвимым, у маминой земли казалось почти невозможным, и оттого более пугающим. Сава избегал разговоров о ней, а если не получалось, злился. Терпеть не мог то, как Аня жалко тосковала по ней, считал, что она такого не заслуживала. Тётя за это его постоянно ругала. По-серьёзному, с криками. Как он смел говорить так? О мёртвых либо хорошо, либо никак. Савелий же ломал эти правила. Либо никак, либо с ломанной, полной злобы, болью. Иногда и то, и другое. Аня тётю понимала. В конце концов, это была её сестра. Хотя до сих пор было тяжело называть их сёстрами. Их связывала кровь, но такой семейной связи, как у неё и Савы, никогда не было. До смерти мамы, они с братом даже не знали о тёте. Что-то слышали — да. Но вылавливать из разговоров обломки упоминаний и узнавать её в процессе дела об опекунстве — совсем разное. Даже сейчас, спустя столько лет, тётя казалась чужой. Холодной. Дом не казался домом. Квартира была трехкомнатной, в три раза больше, чем их прошлая. Район был лучше, и казалось даже солнце светило ярче. Не пахло сыростью и пылью, холодильник был полон, без дней голодовки и они с Савой давно не ходили в обносках. Но Аня не чувствовала себя здесь своей, будто бедность прошлой жизни навсегда поселилась в ней, где-то под кожей, и её нельзя было вытравить собственной комнатой и новым ремонтом. Она даже пошла в хорошую школу в паре домов от собственного. Но и туда добрался этот искусственный холод. Он читался во взгляде одноклассников, будто каждый знал — она сиротка. Только в их глазах не было жалости. Какая-то детская дикость. 1 "Б" класс. «Бэ» как в слове «бедность». Двадцать пять человек. Пятьдесят глаз, смотрящих на неё так, будто она была пришельцем, прилетевшим захватить их планету. Хотя, кому она нужна, когда в огромном космосе их было полно и почти каждая пустовала? Аня почти ни с кем не общалась, даже странным одноклассникам она не была настолько интересна. Но такое одиночество её устраивало — оно хотя бы было предсказуемым. Воздух в их классе менялся медленно, но заметно — как перед затяжной бурей. Может, это чувствовала лишь Аня, ведь у остальных всё было хорошо: смех, догонялки на переменах и друзья. Да, последнее было самым обидным. Из друзей у малышки был только брат, и то, другом его назвать было тяжело. Аня не понимала считал ли он её своей подругой или она одна была настолько глупа, чтобы верить в это? Сразу гроза не пробила их класс. Сначала был лишь душный ветерок, тянущий за собой тяжёлые грозовые тучи, но предупрежающий чётко и ясно. И этим ветерком были они. Две девочки. Кажется, Ульяна и... Как же её? Аня не помнила имён точно, мозг привыкший за это время к букве "А" и знакомым лицам за партах, стал стирать из памяти прошлых одноклассников. Но Аня помнила точно — у этих девочек были такие красивые косы, что она вечно им завидовала. Наверное, их волосы мягкие, а не похожие на жесткую мочалку. Ещё и не рыжие. «Прекрати, я нормально тебя заплетаю. Не нравится — собирайся сама.» — сказал тогда Сава и Аня помнила, как долго обижалась. Что, так сложно было помочь? Заплести так же красиво? Или хотя бы попытаться? В воспоминании лица плыли, не были четкими, словно воспоминания были и не её вовсе. Но Аня и не сомневалась, что лица были красивые. По ощущениям, что угодно, что не было ей, было красивым. — Анют, - одна из девчонок хлопнула в ладоши и присела на край парты. Другая просто стояла рядом. Этот тон был детским, сладким и почти нормальным. Только их глаза, полные детской жестокости, горели хищным огнём. Ане пришлось держать голову поднятой и прекратить раскрашивать, чтобы смотреть на них. — Что? Её голос. Совсем ещё маленький и милый. Аня не помнила как он звучал, но знала, что как у любого маленького, напуганного человека. Одним словом, ребёнка, коим она и являлась. Беззощитным и не совсем всё понимающим. Может, эти девочки подошли подружиться? Наконец то увидели в Анюте что-то и решились? Но разве такие красивые, идеальные... хорошие девочки могли дружить с ней? — Кем твоя мама работает? Спросила вторая, и вот тут Аня вспомнила. Да, кажется, это было в преддверии Дня матери... Она не могла бы винить их за этот вопрос, если бы они не знали. Но они знали. Знали все. Маленькие глазки в тот момент казались большими, широко распахнутыми, расстеряными... почти испуганными. Девочки это заметили и победно переглянулись. Аня замерла с карандашом в руке, тело сковал обычный вопрос. На секунду дышать стало тяжелей, а собственный голос будто звучал за толстым стеклом, а не у самого уха. Стал гулким, пустым. — Никем. Не соврала. Никем. Мамы ведь теперь не было, значит действительно. И сама она была этим «никем». Ничем. Так же это работало? Девочки замолчали, но их губы дрогнули, криво ползя вверх. Сдерживая смешки, они огляделись. Некоторые таращились: что девчонки могли делать у парты Камской? Но одна из них, блондинка с волосами похожими на чистый белый шёлк, о которых Аня мечтала, всё же тихо хмыкнула, но почему-то тогда этот звук казался громче. — Выходит, она бомжует? Аня не вздрогнула. Что-то внутри заледенело, хотя внезапно ей стало душно — жар пополз по щекам, окрашивая красным уши. Стыд. Вязкий и горячий. В голове вертелся вопрос, который наровился быть озвученным, но так и остался скрыт в чужой голове: «Тогда что ты здесь делаешь?» Малышка знала. Она и сама об этом думала: Что я делаю здесь, если я... не такая? Аня не ответила и уткнулась обратно в раскраску, давя на карандаш так сильно, что казалось он треснет. Сил отвечать не было. Было страшно. Было больно. Было столько всего, что Аня не могла понять как это всё умещалось в маленькой ней. — Отстаньте, пожалуйста. - прошептала Аня скорее себе, чем в ответ им, и тут же пожалела. Смех рокотом прошёлся по классу, а её спина сгорбилась сильнее, будто пытаясь врости в парту, слится с ней, исчезнуть. Сава, приди и спаси меня. Мама, защити меня. Кто-нибудь, сделайте что-нибудь. Никто не приходил и не спасал. Жизнь с её бэшками казалась американскими горками — с подъёмами и спусками, с мёртвыми петлями. Она никогда не была своя. Зато навсегда осталась «сироткой» — словом, отдающимся шёпотом в ушах других детей. Аня не знала верила ли в Бога, но если он был, то благодарила всей душой за то, что в девятый класс она пошла уже не здесь. Ходить приходилось дольше, обходить их район вдоль, но... это был Рай на Земле. Там были её ребята. Там было спокойствие. Там никто даже не знал, что она «сиротка.» И хотелось бы верить, что если бы и знали то... То и что? — Зачем? - Сава наконец-то подал голос. Реальность Аню ударила так же сильно, как и воспоминания. О чем это они..? О, точно... Эта черта Савы. — Как «зачем»? - голос не дрогнул, но в глазах блеснуло что-то мокрое, отчего Аня слегка отвернула голову. — Мы вместе, забыл? Или больше нет? Сава закатил глаза и цокнул, но Аня мельком видела как в его челюсти играют желваки. — Оставь свои сентементы себе. Саву хотелось хорошенько встряхнуть. Прокричать: «Как ты можешь так себя вести? Поговори со мной! Мы делим общее, только наше горе. Ты что, не понимаешь?.. Мы — не я, не ты.» — Ты совсем не изменился. Аня сказала это совсем тихо, как-то... разочарованно. На грани шепота, но в общем напряжении её голос казался громче. Сава едва заметно скривился — между бровей заложилась складка, а тонкие губы дрогнули. О чем он думал? О том какая сестра глупая и непонимающая? Надоедливая? О том как её ненавидит? — Ты тоже. Но в его голосе не было привычного яда. Сава звучал почти грустно, и этот тон заставил Аню незаметно покоситься на брата. Ну, вот опять. Это сухое чувство вины, царапающее грудь. Они никогда не приходили к полному пониманию, словно ссоры были не разногласиями, а поединками, в случае которых проигрыш — смерть. И каждый бил на поражение. Проигравший проглатывал этот мерзкий ком обиды, а победитель тихо проклинал себя за этот глупый, бессмысленный выигрыш. Извинялся — неловко, тихо, с опаской на отказ. Оставались вечно безусловно прощенными, а потом начинали этот бездумный бой занаво — били, били и били. Порочный круг. Уроборос. Сава отвёл взгляд, спрятав руки в карманы толстовки. Его губы дернулись в желании что-то сказать, но сомкнулись. Аня отзеркалила его действия почти синхронно и оба прикрыли рты, не в силах что-то сказать. Стыд. Просто стыд. Брат и сестра, а ведут себя... как чужие. Аня иногда думала: могли бы у них отношения, хотя бы в теории, быть похожими на, например, Кати и Юры? Или, на крайний случай, на Дарена и Лёши? Может, тогда было бы легче и проще. Человечнее. Разве нет? Или она что-то упускала, чего-то не видела? — Знаешь, - тихо, почти примирительно начала Аня, но вздрогнула, услышав отдаленный и одновременно такой громкий зов, знакомого до сжатия сердца, голоса. — Анька! Аня и Сава одновременно обернулись на звук, и девушка замерла, на секунду забыв как дышать и стоит ли вообще это делать. Сава лишь скептически выгнул бровь, но странно промолчал, не отрывая взгляд янтарных глаз. Аня сглотнула. Конечно, именно сейчас. Господи, вселенная над ней издевалась, катала на американский горках. Только не перед Савой. Не показаться ещё большей дурой. Господи, почему именно сейчас?

***

В такси на переднее сидение Камалия садилась хохоча. Сдерживающего смех Мишу Саша почти насильно заталкивал на пассажирское. Таксист украдкой покосился на них, и это не скрылось от Романова, хоть и взгляд не был недовольным, скорее заинтересованным внезапным вихрем энергии. — Извините, - сказал Саша своим тоном, который каждый раз покорял сердца учителей. — Они всё ещё немного взволнованные. - на последнем слове он показательно глянул на друзей, и этот взгляд не обещал ничего хорошего. Но Мишу это наоборот только позабавило — он переглянулся с улыбающейся Камалией в зеркале заднего вида. — Не знают куда деть эту энергию. Технически, Саша не врал. Как только они вышли со студии звукозаписи, энергия Миши и Камалия перестала иметь границы, став заразительной и всеобъемлищей. Словно два солнца, в момент занырнувшие в пропахшую бензином машину. Им даже не нужно было продолжать смеяться, чтобы светить — они уже успокоились, тихо выдохнув и оставив от этого приступа только глупую улыбку. — Ничего страшного. - тихо буркнул таксист, даже не смотря на подростков, и сосредоточился на выруливании на дорогу. Камалия, не обращая на эту показушную вежливость Саши никакого внимания, достала из сумки карманное зеркальце и начала приглаживать взлохмоченые ветром волосы. Она рассматривала себя с таким интересом, будто диалог Саши и Миши на заднем сидении до неё не долетал и был совсем не интересным. Таксист сделал радио чуть громче. — Насколько взволнованы? - шепнул Миша, наклонившись ближе, но сохраняя приличную дистанцию. — Прилично. - сдержанно бросил Саша, не отрывая взгляд от дороги. — Ну, если прилично, значит проблем нет? - Миша хитро сщурился, стараясь звучать максимально серьёзно, но его голос слегка дрожал от сдерживаемого веселья. Саша закатил глаза, а Миша, довольный собой, отстранился, удобно устраиваясь на пассажирском в своей привычной позе — расслабленной и слегка наглой. Камалия наблюдала за ними через зеркало заднего вида с лёгкой улыбкой, которую даже не старалась скрыть. — Смотрите, не балуйтесь там. - она на пару секунд обернулась к ним, сверкая знающим взглядом. Таксист слабо покосился, но промолчал, возвращая внимание на дорогу. Миша не отреагировал, только хмыкнул, доставая телефон из кармана. Но Саша, на удивление, промолчал, отворачиваясь к окну. Смутился, Камалия знала. Их Сашка смутился. Услышь бы кто — не поверили, но она видела. Всегда, даже когда Саше казалось, что скрывает он это просто мастерски. Её было не обмануть таким жалким трюком. Камалия щелкала их как орешки, и Лёша даже называл это «сверхспособностью». Способность смотреть и видеть, чувствовать их настроение, даже если ребята молчали, чуткость и безграничная любовь — сочетались в Камалии так правильно и гармонично, что со стороны казались даром. В группе это помогало. В дружбе это помогало. В жизни это помогало. Может, и в правду было даром. Она знала каждого, как облупленного, чувствовала каждый взгляд, знала значение. Это не было учебником, который можно было выучить, нет. Это было глубже, сложнее, что-то, что усваивалось на интуитивном уровне, без возможности вытравить. Но был один человек, который не давался, которого почувствовать было сложнее. Может, они мало друг друга знали? Всего два года, хотя... уже два года. Общались мало? Но виделись же каждый день. Но нет. Это было другим. Они не оставались один на один. А если и оставались, в такие редкие моменты этого человека было понять ещё сложнее. У Камалии не было подхода. У Камалии. У самой Камалии. Это казалось неправильно. Этот человек был дальше всех. Эта девушка... — Костя прав был. - тихо и слегка задумчиво голос Саши пошатнул тишину, и только сейчас Камалия обратила внимание на шум бьющихся о стекло капель. Небольших, пока ещё какой-то неприятной мороси. — Прогноз погоды был прав. - поправил Миша, продолжая держать на лице эту слабую, едва заметную улыбку. «Слава богу,» — подумалось сразу двоим. «Этот идиот расслабился.» Камалия любила Мишу таким. Совершенно довольным, как кот, наевшийся сметаны. Теперь в его глазах не было крапин сомнения, не было: «Пора расти, Ками. Мы не будем такими вечно.» Были лишь эйфория и истинное удовлетворение. Таким Миша был после концертов: с горящими глазами, улыбкой, что невозможно было сдержать и растрепанными волосами, которые обычно были щепетильно уложены. Такой была истинная жизнь. Желанная. Та, которой не руководил страх. Из головы пропадал мрак будущего, весь тот груз ответственности, что он возложил на себя сам. Оставалась только музыка, заполняющая всё пространство. Миша в ней тонул. Они все тонули, безвозвратно. Миша мог сколько угодно пытаться убедить себя в «серьёзной и взрослой», по его мнению, судьбе, но сердце не согласится. Никогда не согласится, познав ту эйфорию и глупое, абсолютно бездумное счастье. Сейчас Мишины глаза горели также. Пусть гораздо тише и спокойнее, но всё тем же огнём. На студии он выложился как мог, ведь, боже, это же Московский. Как хоть что-то могло быть не идеальным? Но этот запал заражал, заставлял соответствовать, чувствовать музыку так же сильно. И результат того стоил — Миша просиял, простыл след прошлой усталости и, казалось, он даже не помнил о своих установках. Этого Камалия и ждала. Это Камалия любила: Мишину абсолютно ослепляющую искренность. В этом было даже что-то детское, сохранившееся с тех дворов, когда они ещё жили в одном доме и смеялись так, будто ничего «взрослое» их не настигнет. Может, поэтому это было так ценно. Саша безусловно это замечал и полностью разделял трепет Камалии. Его взгляд стал мягче, нежнее, будто этот Мишен свет был таким хрупким, что с ним нужно было быть осторожнее. Не ткнуть в него лицом, не надавить, не спугнуть... Сохранить, уберечь, что-ли... Сам Миша не замечал этого огня, этого ослепляющего блеска, но это было и неудивительно: ведь даже звезды на самом деле не знали насколько они яркие. — Ты сразу домой? Миша вырвал из мыслей так же, как и затащил. Его глаза не отрывались от экрана телефона, сохраняя эту глупую полу-улыбку. — Забегу на студию, - Камалия махнула рукой, отвернувшись к окну. — Зарядку забыла. - сзади послышался тихий смешок Миши. — А потом домой, да. Папа ждёт. Слова почему-то согрели. Она сегодня толком и не пообщалась с папой — просто забежала домой, быстро переоделась, чмокнула в щеку и убежала обратно, тактично проигнорировав папино замечание про зонт. Тот не возражал, особенно усталый после ночной смены. Только настаивал позавтракать. «Потом, па!» — было окончательным ответом перед тем, как дочка бодро упархнула обратно в пасмурный день сентября. Да, тогда Камалия правда спешила. Ведь Миша и Саша ждали, у них назначенное время, запись, студия... небольшое похмелье — нужно было делать всё быстро, успеть. Но Камалия помнила истинный источник такого прилива сил, такой энергии, такой неспокойности, когда всё тело чуть ли не дрожало от странного волнения. Предвкушения перед чем-то, что ещё и не должно было произойти, ведь пока это была просто проскальзнувшая мысль. Мимолетная идея. Именно она засела под кожей и зудела. Зудела. Зудела — без перерыва, без передышки, не давая форы для побега. Будь он проклят этот Лёша Донской. Будь он проклят. Камалии казалось, что она помнила разговор до малейших деталей, каждый взгляд и каждый намёк, которые пьяный Лёша даже не стралася оставлять прозрачными. Бил прямо в лоб, иначе не умел. Камалия тогда растелила свою кофту на бетонный блок, в паре гаражей от их студии — именно там они обычно курили. Можно было присесть и остаться надолго, даже без сигареты. Просто вот так, друг с другом. Камень должен был быть чем-то большим, чем просто брошенный блок бетона. Может, фундаментом для нового гаража или забором, но так и остался просто камнем, впитывающем дым их сигарет. Пьяная Камалия едва смогла туда залезть, не упав, но Лёша вовремя подсадил её, пусть и сам чуть не рухнул, запутавшись в ногах. Решив, видимо, так не рисковать, он облакотился на камень, спиной ища опору. Блок хорошо его держал, доставал до талии парня, и сидящая на нем Камалия теперь могла смотреть на Лешу лицом к лицу, а не как обычно — снизу вверх. Она лениво мотыляла ногами, одной рукой поднося тонкую сигарету к губам, а другой придерживая олимпийку Лёши, накинутую ей на плечи. «На, продрогнешь.» — пьяно тогда пролепетал Лёша, стягивая с себя вещь, и на всяческие отказы Камалии не велся, оставшись в футболке. Кажется, ему и в правду не было холодно. Может, алкоголь отлично грел его изнутри. Он ведь накидался знатно. Камалия вообще удивлялась как Лёша мог так легко напиваться. Ладно, Юра. Он же совершенно не контролировал сколько в себя вливал, закусывать забывал и сам по себе был дрыщем — кожей с костями. Неудивительно, что каждый раз его накрывало так сильно, он не умел пить. Аня... Анька понятно, пила всего не много раз, ещё не опытна — неудивительно, что её брало. Но Лёша? Этот здоровый парень, что за десятый и одиннадцатый класс вымахал с аномальной скоростью? Как он был уже готовым? Он же закусывать обожал, не вливал в себя все до отказа. Это поражало. Сумасшедший дом. Сумасшедшие люди. Камалия видела пьяный румянец на Лешином лице, хотя не была уверена. Ведь прямо над ними светил ярко желтый, почти оранжевый фонарь и ронял лучи так, что это мог быть просто свет. Да и черт с этим румянцем. И без него было понятно через сколько Лёша вырубится спать на студии. Тогда было темно и тихо. Спокойно, свежо... идеально. Это было своеобразным раем после душной студии, откуда уже пару минут назад Женя и Аня ушли «подышать свежим воздухом». Брр. Что за выражение? Хотите побыть вдвоём так и скажите. Тогда Камалия поймала себя на этой почти ядовитой мысли, как на чем-то уголовно наказуемом. О чем она вообще? Да и она что, ревновала? Ну и глупости, бред, которого не могло быть. Точнее, могло, но... Господи, Господи, но не к Женьке же. Тогда она вздохнула, выдохнув дым. Боже, она настолько чокнулась? Да пусть Аня ходит с кем хочет, она же... они же даже не... Не особо общались. Не так близко. Не как Женя и Лёша. Не как Костя и Юра. И уж тем более не как... Миша и Саша. Разве у них вообще была связь? Особая, не общая... Собственная. Наверное, нет. Тогда почему так крыло? Почему Аня въелась в голову и не выедалась? Почему тот самый день в лагере, их первый день в жизнях друг друга, так запомнился? Почему воспоминание о том горящем взгляде Ани за два года не забылось, даже не потускнело? Не отпускало. Только не это. Пожалуйста, только не это. На студии остались только Юра и Костя — первый наиболее пьяный среди них всех и второй наиболее трезвый. Костя вообще мало пил. Камалия не знала с чем это могло быть связано, да и... С чем угодно. Она старалась не думать. Главное, что Юра не был один и точно не разобьёт себе голову, споткнувшись о свою ногу. Миша, уверенно решивший, что они (или по крайней мере он) ещё могут вывезти партию, побрел в ближайший круглосуточный. И, конечно же, не пьющий Саша пошел с ним, следить, чтобы тот не заблудился, вернулся и не потерял паспорт. А она с Лешей оказалась здесь — в темноте и тишине гаражей, в сигаретном дыму, и с гудящей от мыслей головой. Должно же быть наоборот. Так почему оно не замолкало? Но одно хорошо, что Лёша был там. В одиночестве эта темнота казалась пугающе, пусть и так была страшной. Камалия не призналась бы никому, что порой её напрягал мрак, томящийся в гаражах. Это же правда было жутко, а вдруг кто... Нет, конечно, папа учил её драться. Она могла постоять за себя... Верно? В любом случае, в присутствии Лёши было спокойнее. Правильнее. — Эй, слушай, - Камалия тогда начала говорить тихо, едва слышно. Губы, отпускающие дым, расслабились настолько, что двигать ими совсем не хотелось. Лёша ничего не сказал. Даже не посмотря, всё ещё показывал резкий профиль и скулы, заостряющиеся с каждой затяжкой. Только слегка наклонил голову в сторону девушки, показывая, что слушает. Камалия помолчала какое-то время — не знала что говорить, точнее как. Такое вообще можно было сказать вслух? Для этого существовали подходящие слова? Как всё, что она чувствовала, Камалия могла сжать в одно предложение, в одну промышленную свалку? — Я озабоченная? — Че? Лёша медленно, слегка заторможено, но наконец повернул голову, встречаясь с чужими глазами своими. Сложно было сказать о чем он думал и думал ли вообще. В стекле его глаз Камалия могла видеть отражение фонарного блика и себя — слегка помятую, с тонкой сигаретой у красных губ, и такую же стеклянную. Но там, в этих зелёных, тогда почти тёмных глазах, не было осуждения. Это же хорошо? Но не было и понимания. Только совершенно глупая, пустая алкогольная муть. Камалия и сама не могла понять что она спрашивала и какой ответ хотела получить. «Да, Камалия, ты больна. Возьми справку и распишись.»? Наверное, так было бы легче. По крайней мере, больше не пришлось бы гадать почему огонь чужих волос заполнял гарью легкие. «Да, я сумасшедшая. Да, я поехала головой по девушке, которую не знала. Которая никогда не была близко по настоящему.» Потому что если ты болен, всё кажется понятнее. По крайней мере, ты начинаешь понимать почему всё так. Чёткие симптомы. Причины. План лечения. Причино-следственные связи. Но когда такой ты — здоровый, то всё становится сложнее. И это просто ты. Неизлечимый. Неизученый. Заглядывая внутрь и видя прядь рыжих волос, не понимаешь как она успела обвить легкие так незаметно. Нет, Камалия, возьми себя в руки. Не будь в действительности озабоченной. — Ну, знаешь... - Камалия прикрыла глаза, делая ещё одну затяжку и стараясь избежать Лёшиного взгляда. Безуспешно. — Не особо. - буркнул Леша. Он махнул рукой так, что пепел с сигареты едва заметно осыпался на его футболку. — Вот, у тебя было такое..? - она повернула голову, с каким-то тихим отчаяннем, надеясь, что ей не нужно будет объяснять, говорить в слух... Но видимо, нужно было. — Ты там... не знаю, смотрел на Женьку и понимал, что не можешь выкинуть его из головы? В этот раз Лешины глаза нашли её и впились с каким-то странным, обеспокоенным блеском. Сигарета замерла между пальцев, так и не дойдя до рта. В моменте Камалия затаила дыхание. Наверное, не нужно было это говорить. Может, было лишним? Или задела? Или... — Ты не можешь выкинуть Женьку из головы? Вопрос Леши разом вырвал все остальные, заставив замереть от его нелепости. Камалия нахмурилась, приоткрыла рот, но растерялась, так и не сказав ни слова. Лёша подумал, что..? Господи. — Ты совсем идиот? - она выгнула бровь, сдерживаясь от усталого стона. Хотя чего она ожидала, начиная разговор с пьяным в хлам Лешей? Чего-то умного? — Причём тут Женька? — Ты сама сказала! — Это был пример! - Камалия всё таки разочарованно простонала, руками закрывая лицо, отчего пепел сигареты несильно опал на слегка расстрепанные волосы. Она, не убирая рук, откинулась назад, спиной ложась на холодный блок бетона, но всё ещё свешивая с него ноги. — Про тебя и Женю. А не про меня и него. Камалия не видела, но могла чувствовать на себе нахмуренный, обеспокоенный взгляд Лёши, поворот его головы и абсолютное безразличие к сгорающей между его пальцев сигарете. — При чем тут озабоченность? — Не знаю. - честно выдохнула Камалия, прижав ладони в лицу сильнее. Она сама не понимала, как это можно было передать Лёше, неудивительно, что парень спрашивал тихо, почти запутавшись. — Кама, - Лёша хмыкнул и, покачав головой, наконец сделал затяжку. — Скажи прямо. Без этих... наводящих вопросов. — Я сама неуверена. — В чём? — Во всем! - Камалия всплеснула руками. Догоревшая сигарета вылетела из пальцев и приземлилась на край блока, сверкнув искрами в темноте. — Я же не осужу. - Лёша хмыкнул как-то теплее и одним движением постарался сесть на блок, рядом с подругой, но тут же соскочил. — Епт твою мать.. - пробурчал он тихо, но отчего то это заставило Камалию слегка расслабиться. Улыбнуться слабо, уголком губ. Лёша попытался ещё, и на этот раз удобно умастился, садясь так, что их Камалией ноги соприкасались. Он обернулся через плечо, чтобы смотреть на подругу, лежащую на спине и пачкающую его ветровку и волосы в пыли. Камалия не говорила. Только выдерживала Лешин стеклянный, почти тихий, но пытливый взгляд. — Я знаю. — Тогда что не так? — Это... не так просто. Я сама не понимаю... — Кама, - Лёша прервал её тихим, почти нежным смешком. — Просто скажи причину. А разбираться и понимать... будем потом. Камалия замерла и замолчала. Лёша всё ещё звучал глупо, если сравнивать с его обычным тоном, но почему-то именно этот нелепый, почти смешной в обычной ситуации говор, сейчас звучал понимающе и... Мудро? Если Лёша вообще был способен на мудрость в таком состоянии. Только вот — этот блеск его глаз, показывающий, что он слушает, что понимает. Да, Господи! Камалия знала Лёшу кучу лет. Это кажется, что он такой раздолбай, а на деле за своих держался крепче, чем утопающие за спасательный трос. Он не осудит — это правда. Но всё равно что-то мешало сказать. Как только Камалия пыталась открыть рот, пыталась сказать всего несколько простых слов, что-то не давало. Эти слова рвались наружу так сильно, но не находили выхода. Такая сила рвала изнутри и уже настолько осточертела Камалии, что она сама была готова залезть внутрь и вырвать с корнями. Камалия вернула взгляд на Лёшу. Осторожно подняла руку, слабым движением забрала у него из пальцев почти дотлевшую сигарету и притянула к своим губам. Лёша не возражал. Не тишине, не тому, как Камалия пачкала его ветровку — на это вообще было всё равно, не даже тому, что она забрала их предпоследнюю сигарету. До своей тянуться было далеко, да и бесполезно — уже потухла. Камалия сделала длительную глубокую затяжку, почувствовав на языке гарь, и выдохнула дым как что-то финальное, как ответ, который Лёша ждал. — Я... - она запнулась, но тут же продолжила. — Я не могу выкинуть из головы человека и я не совсем... Не совсем считаю это нормальным. — Почему? Единственный, простой вопрос заставил Камалию поджать губы. Ведь действительно, почему? Из-за того что Аня — девушка? Нет, это её не пугало, она ведь с такой теплотой наблюдала за любовью друзей. Страх был не в этом. Пугала простая, такая обреченная в своей неисправности вещь: этот интерес был... Аней. — Это трудно объяснить. Мы как будто... не так хорошо друг друга знаем. Лёша сузил глаза, тщательно бегая ими по подруге, пытаясь понять или ещё больше — увидеть. Хотелось спросить, продолжить допрос ради понимания: «И что? Узнайте. В чём озабоченность, в чём... ненормальность?» Но спросил только: — Кто-то из наших? И Камалия замерла. Её губы выдохнули дым, а глаза, будто внезапно залившиеся стеклом смотрели вперед — на темно-синее небо. Почему-то красные губы зашевелились сами, на грани шепота: — Да. Лёша сжал зубы. В голове сразу промелькнули варианты, но все казались абсурдными. Все, кроме... Да ладно, нет, даже этот казался... неожиданным. Хотя, наверное, только для него. Женя часто говорил, что он замечал не много. — Кто? Камалия прикрыла глаза и Лешины плечи уже успели опуститься — он знал этот жест. Камалия закрылась. Он уже не ждал ответа, собирался достать из пачки последнюю сигарету, но не успел и двинуться. — Аня. Лёша приоткрыл рот, но тут же замолчал. Точно, да. Кто бы сомневался, что этого он и не заметил. Но сквозь пьяную пелену начали просачиваться вещи, которые он раньше не считал значительными. Конечно, точно... У этих двух были такие частые, но такие неловкие переглядки, после которых Камалия как-то странно смягчалась. Но Лёша думал, что их Аня просто такая — слегка неловкая, сама по себе. А Камалия, полная эмпатии и понимания специально становилась мягче, какой-то более... хрупкой. Аккуратно вспоминал всё. Её «Абалдеть» в первый день знакомства. Как она пялилась на Анины глаза. Как потом отводила взгляд. И это всё была их Камалия, которая на сцене — чистый огонь, а здесь, произнося это имя, звучала так тихо, так неуверенно, так по-настоящему. Сейчас же всё, что он видел раньше не перевернулось, нет, просто... стало иначе. Слегка сдвинулось. Сейчас, слыша от самоуверенной Камалии это робкое «Аня» всё становилось на свои места. — Ты влюбилась в Аню? — Я не говорила «влюбилась». — Но ты типа... сказала, что не можешь выкинуть её из головы. — Это не одно и тоже! — Разве? Камалия перевела на него взгляд — нахмуренный, слегка раздраженный. Не на Лёшу. На его пытливость. На его простоту, которая заставляла думать и принимать. Не петлять, не прятаться. Становиться перед очевидным лицом к лицу. Господи. Будь он сотый раз проклят. — Да, разве. - она выдохнула, туша сигарету о бетон. — Неудивительно, что я... так озабочена, как говорила. Я знаю её меньше всех, понимаю меньше всех... Я не знаю как с ней. — Поэтому она дрючит твою голову, ага. Сколько уже? Год? Или больше, два? «Да, два. Да, я хотела разгадать её ещё с прихода к нам. Да, два, доволен?» — хотелось сказать, почти выкрикнуть. Слова вертелись на языке, практически с него соскользнули, но Камалия благоразумно успела его прикусить. — Что ты приципился с этим «не выходит из головы»? — А то. - Лёша махнул рукой так, будто это ничего не значило, будто это было самой очевидной вещью на свете. — Многие тебя так мучали, а? Не знаю там, например... Костян? Саша? Или только она? «Или только она?» Вопрос эхом отбился в голове и отчего то она стала тяжелей, почти неподъемной, оставшись с единственным предназначением — лежать здесь, затылком греть блок и гудеть. Пялиться на звезды. Да, только она. Засела, как паразитка. — Это... Господи, Лёша. — Что «Господи, Лёша»? — Я не хочу называть это «влюбилась», окей? - Камалия устало протерла глаза, не думая о том, как неудачно могла размазать туш. — Для «влюбилась» этого не достаточно. — Хорошо. - Леша хмыкнул и слегка откинулся назад, опираясь на руки. — Типа заинтересована? Выделяешь? Гладишь одним взглядом? — Боже, замолчи! - прикрикнула Камалия, но отчего то Леша не злил. Наоборот, с губ слетело негромкое пьяное хихиканье. — Ты не помогаешь. — А как мне тебе помочь? — Не знаю... - выдохнула Камалия, но слабую улыбку не спрятала. — Сказать что нибудь умное, чтобы я... Прекратила тупить или... Вести себя как идиотка. Лёша хмыкнул и покачал головой, играя расстрепанными кудрями. — Ты знаешь, это не по моей части. За чем-то умным ты могла бы сходить к Саше. Камалия слабо улыбнулась, возвращая взгляд в небо. И правда, Саша бы сказал что-то красивое. Разобрал их со спокойным видом и бровью не повёл. Но нет, это было не тем. Камалия не хотела так. — Это... не то. Сначала Лёша не ответил, наоборот стал молчаливее. А затем и вовсе притих, почти растворяясь в тенях, прячущихся от света фонаря. — А что тогда... то? Камалия вновь закрыла глаза, уже сотню раз пожалев обо всем, что начала говорить. Нужно было хранить это там. Не выворачивать Лёше напоказ, не пытаться понять. Но неожиданно для себя, не замолчала. — Я чувствую себя глупой рядом с ней. — Глупой? Ты? — Не в смысле тупой, а... - она замолчала, взмахнув рукой и пытаясь подобрать слова. — Чужой. Будто она уже всех приняла, пустила, а меня... оставила где-то там. Лёша слабо, почти снисходительно улыбнулся. — Она стесняется. — Да, стесняется. - Камалия рассеяно приподнялась на локтях и впилась в Лёшу глазами — усталыми и слегка замученными. — Меня. — Ну, может, не совсем тебя... — Лёша. - она оборвала его тихим, но резким выдохом. — Меня. Как я могу пытаться узнать её, когда... когда она буквально мнется рядом со мной? — Ками, родная, - Лёша в этот раз хмыкнул уже чуть громче, покачав головой. — Послушай меня. Вы всегда в нашей компании, как ты можешь понять, что ей неловко именно от тебя? На секунду сердце сжалось, перехватив дыхание, но тут же воздух как-то по новому чисто пробился в легкие. Нет, Лёше нужно было прекращать давать эти крупицы надежды, а Камалии — прекращать верить. — Она... отводит взгляд. И улыбается так, и, - но договорить не успевает, ведь Лёша закидывает одну ногу на блок, поворачиваясь к подруге лицом. — И? Это плохо? Эта улыбка. Такая слабая, такая глупая, такая... честная и будто знающая. — Это... сбивает с толку. - пробурчала Камалия. Да, вот эти слова. Аня сбивала с толку. Выбивала из колеи. Кружила голову так, что она терялась. Забирала контроль одним существованием, и ведь даже, вероятно, не подозревала об этом. — О-о! Так вот в чём дело. - Леша приободрился, и протянул это как-то даже навеселе. — Ты что, и сама стесняешься? Камалия выгнула бровь позже, чем в груди предательски сдавило сердце горячей хваткой. Старалась сохранить лицо — не отшутиться, нелепо посмеявшись с этим глупым «Не выдумывай!», не ударить слабо по плечу, прикрикнув «Помолчи!». Ведь тогда Лёша поймёт, что был прав. Всегда понимал. — Что? — Если бы не стеснялась, то давно уже пригласила её погулять, знаешь. Ты всегда так делаешь. Ты обычно... не паришься. «Но они не Аня.» Такое простое объяснение, но как можно было произнести его вслух? — Я и так... — Вдвоём. Леша довольно ухмыльнулся, выставив перед ней два пальца правой руки — той, что он не придерживал себя за край блока. Камалия почувствовала желание хлопнуть по этой руке и заодно по чужому затылку. Как он мог так лыбиться, пока она здесь сгорала от чувства, право на которое даже не могла признать? Легко, это же Лёша. Но от этого не становилось легче. Она не ответила. Только села прямее, отчего её взгляд тут же упал на свисающиеся ноги. Камалия была благодарна Всевышнему за ночь, скрывавшую жар на её щеках и шелест листвы, прячущий стук сердца. — Да ладно, - вновь хмыкнул Лёша после затянувшейся паузы, всё ещё улыбаясь, но на этот раз эта улыбка казалась нервной. Снова обеспокоенной, почти аккуратной. — Ты же Камалия. Ты смелая. И боишься... позвать гулять? — Я не боюсь. - Камалия почти резко оборвала его. — А что? — Я не хочу... - она замолчала, почти запнувшись. Пока Леша не намеренно прожигал её взглядом, Камалия почти могла чувствовать как плавилась её кожа. От этого взгляда или от... стыда? —... Всё испортить. Последние слова вышли тихо, едва слышно, но Лёша поймал их. Пепелящий взгляд стал мягче, и он сам, казалось, стал меньше, смягчившись. Он ничего не сказал — не мог подобрать слов, может, не считал нужным или давал пространство. В любом случае, Камалия была даже благодарна. — У нас же сейчас всё почти идеально. - продолжила она, слабо всплеснув руками. — В группе, я имею ввиду. И если я... это испорчу? — Чем? Камалия повернула голову, смотря на Лёшу почти обреченно. Неужели не ясно?... — Ты не понимаешь? Этот тон. Такой усталый, слегка грустный. Лёша никогда не слышал, чтобы подруга звучала так уязвимо. И ведь дело было даже не в алкоголе, хотя он тоже сыграл свою роль. Он слабо покачал головой, с этим блеском, который постоянно болезненно саднил сердце Камалии — одними глазами говорящий «прости». Прости, не понимаю. Прости, что приходится объяснять. — Если у нас ничего не получится, я её отпугну. И она будет избегать меня и... - глаза снова нашли Лёшу. Сами, будто прося помощи так, как язык бы не смог. —... Вас потом, наверное, тоже. И как сейчас уже не будет. Лёша слегка скривился. Явно хотел возразить, но что-то его сдержало. Видимо, осознание, что подруга права. На Аню нельзя было давить. Нельзя было завоевать её таким же образом, как он Женьку — просто настойчивостью, пребыванием рядом и этими знающими взглядами. Их пример девчонкам не подходил, они с Женькой были уникальны, со своими способностями проявлять любовь. Их девочки тоже были уникальны. Правда, как тогда он мог помочь подобрать верный подход, когда сам знал лишь один? — Ты не допускаешь, что всё получится? Камалия на секунду поджала губы, но тут же выдохнула, будто сдуваясь. Рука сама потянулась в волосы, пятерней зарываясь между прядей. Ещё один способ взять себя в руки, ещё одна имитация контроля. — Тогда будет ещё хуже. В этот раз Лёша не смог сдержать краснопечивый взгляд. Хуже? — Что, прости? Камалия нервно хмыкнула. Снова тронула волосы. В этот раз заправила пряди за уши и так её лицо, даже с такими выразительными губами, казалось младше. Может, ещё из-за света, из-за этой темноты, сглаживающей все острые, взрослые углы, но Лёша всё же слабо поморщился. Последний раз он видел подругу такой... маленькой в классе седьмом, когда они толком ещё не общались, а Зилант вечно крутилась только рядом с Московским. Её захотелось укрыть. Не от холода. От чего-то большего, от чего Камалия слабо отводила глаза. Лёша не сдвинулся с места, но пальцы на блоке на миг дрогнули. — Юра влюблен в неё. - наконец то прошептала Камалия. Тихо, будто приговор. Точно... это. — Он увидет нас, будет ревновать или... - она запнулась и на секунду в её глазах дрогнул огонёк раздражения, какой-то злости, направленной куда-то внутрь. На себя. — По крайней мере я сделаю ему больно. - Камалия опустила голову на секунду, но вновь подняла её, тут же смотря в чужие глаза. На миг дыхание Лёши сперло. В чужих, почти чёрных сейчас глазах, было столько боли. Страха на краю сознания. Груза ответственности. Усталости от вечной заботе о других. Всего, что Камалия обычно прятала за уверенным видом, манящей улыбкой и смехом "мамочки" группы. Столько простых, почти по детски правильных эмоций, которые ей шли. Эта искренность делала её такой человечной, что Лёша потерял способность говорить. Голова стала пустой. Осталась только Камалия — та, в которой будто поселилась сама жизнь. Больная и всеобъемлющая. — Я. Нашему Юрочке. Я этого не хочу. Голос Лёши стал тише, будто даже листва могла подслушать их, сбить этот момент. — Мы говорим о твоей влюблённости, а не его. — Мы не можем не говорить о его влюбленности! - голос Камалии слегка подпрыгнул, пропуская нотки отчаяния. — Я вообще не уверен, что это влюбленность. - тихо, почти виновато фыркнул Лёша и наконец, впервые за всё время, отвёл взгляд. На секунду показалось, будто сам мир стал тише. Меньше. Будто звезды дрогнули, мелькнув светом, а шелест листвы вовсе притих. Камалия рассеяно нахмурилась. Она ожидала от Леши чего угодно, но не... — Что? - она слегка наклонилась вперед, пытаясь поймать взгляд чужих глаз. — Что? - Лёша вернул взгляд. Он не выглядел пристыженным за свои слова, скорее слегка разочарованным от того, что им нужно будет говорить об этом. Ведь Кама была права: они не могут не говорить о Юре. Не когда это странное метание путало не только Аню, но и всех остальных. — Он то влюблен, то вообще забывает, что он вроде как должен что-то чувствовать. Камалия тихо выдохнула, но на этот раз легче. Будто с уходом фокуса с неё дышать стало свободнее. Лёша даже смог различить усталую улыбку в её голосе. — Боже, Лёша... - она покачала головой, уголок губ устало дрогнул, и только тогда Лёша смог вернуть на неё взгляд. — Ты не можешь говорить что чувствуют другие. — Да конечно. - он хмыкнул, слегка мотнув головой. Господи, конечно Камалия сказала это. — Не могу, но я знаю Юру, поверь. Камалия сощурила глаза, впилась ими в Лёшу почти с вызовом, пристально. — Я тоже знаю. — Тогда ты понимаешь о чём я говорю. — Я... - она запнулась, не начав даже спорить. Ведь Лёша был прав — она понимала. Видела. Они все видели. Как Юра в начале девятого класса постоянно бросал на Аню эти невинные, смущенные взгляды, проверяя «смотрит ли?». А потом, на какое-то время, месяца два-три, переставал. Вел себя иначе, правда иначе, будто забывая, что Аня — объект его симпатии. И Аня тянулась к нему сама. Они начинали общаться чаще, больше, искреннее. Как друзья, а не влюблённый и влюбленность — крутились вместе на турниках, смеялись, постоянно ссорились по ерунде, но никогда серьёзно. И тогда все будто выдыхали. Аня от отсутствия этой давящей влюблённости, Камалия от исчезновения этого странного сжимающего чувства в груди, ребята от накатывающей лёгкости, и сам Юра будто сбрасывал с плеч груз. Камалия постоянно пыталась отмахиваться от подобных мыслей. Ведь как она могла додумывать что чувствуют другие? Но в случае с Юрой всё было иначе. Прозрачнее, но непонятнее. Изматывающе, сложнее. Она никогда не могла понять кто запутался больше — они все или сам Юра? — Это нечестно по отношению к нему. - наконец то выдохнула она с привычным ей сочувствием, когда разговор касался своих. — Может. - Лёша кивнул, но слабо, неуверенно повёл плечом. — Но в первую очередь нечестно по отношению к самому себе выжимать лишь бы какие чувства. Или типа нет? От этой пьяной, нелепой, но отчего-то такой умной мысли захотелось засмеяться. Ведь Леша выглядел так уверенно, будто говорил абсолютную, очевидную истину. — Божечки... - Камалия фыркнула, сдержав смешок, но головой покачала. — Философ хренов. — Что? Это правда. - Лёша тоже слабо приободрился, заметив небольшой подъем настроения подруги. Это было не победой, даже не её четвертью. Но это был тихий смешок Камалии — больше, чем победа. — Когда мы недавно на речку ездили его вообще не волновало где Анька. — Лёша. - предупреждающе начала Камалия, скосив взгляд, но парень не остановился, даже не запнулся. — А ты глаз от неё не отводила, как теперь мне помнится. Почему-то это не злило. Больше не царапало грудную клетку, не рвало голову на куски от мысли про... возможную влюбленность. Возможный интерес. Своеобразный, конкретный интерес. Больше волновало теперь другое. — Ты звучишь как ужасный друг. Лёша закатил глаза, ещё раз дернув плечом — делал так каждый раз, когда сомневался. — Я знаю Юру. Я знаю его загоны. - он откинулся назад, облокотившись на руки, повторяя недавнюю позу Камалии. — Он их не понимает. Девушка не двинулась, но голову повернула, не отрывая взгляд от Леши. — Ему нужно самому с этим разобраться. — Пф, - парень прыснул невесело, скорее как-то обреченно. — Зная его, сделает он это, когда рак на горе свистнет. Да. Вот это уже была та самая абсолютная истина. Они знали Юру. Понимали что их ждёт и даже примерно когда — через вечность, если вселенная сама не начнёт раскалываться. Камалия снова слегка стушевалась. Ну, ещё и ей лезть в это? Становиться трещиной, которая расколит всё, что они так долго и кропотливо строили? — Поэтому я и не хочу ничего усложнять. Лёшин взгляд вновь затвердел. Ему уже казалось, что вот — они на правильной дорожке и Камалии некуда сворачивать. Она и не свернула — просто повернула назад. — Ками. - его голос стал твёрже, несерьёзно строгим. — Может пора уже подумать о себе, а не о нас? Девушка замерла. Отчего-то по спине прошёлся холодный воздух. Это ветер задувает под ветровку или...? Или Лёша попал в самую суть? Так вот каково это ощущалось — быть расколотой. Лёша у неё этому научился или сам стрелял так метко? В любом случае, сейчас, под этим пристальным, знающим взглядом она чувствовала себя почти голой. Пойманной с поличным. Не зная что сказать, Камалия лишь хлопнула глазами и спросила глупое, растерянное: — Что? Но Лёша ответил тут же, не отрывая чуткого взгляда, смягчившегося от лёгкой, непринуждённой теплоты. — Подумать о своём счастье. - его рука потянулась к чужому плечу и невзначай поправила спавший край ветровки лёгким, невинным движением. — Попробуй. Точно. Вот как к этому всё пришло. Камалия тогда была пьяна, но всё равно запомнила диалог до мельчайших деталей. Каждый взгляд, каждый тон. Эту идею, которую Лёша всадил под кожу — так беспечно, будто не пошатнул её мир одним разговором. Теперь от неё избавиться было почти невозможно, всё возвращалось к этому. «Попробуй.» Попробуй, черт возьми, а сам? Сегодня с утра выглядел так, будто уезжал на казнь, а не по загадочным «делам». Хотя, судя по взгляду Жени, наверное, так оно и было. Они все сегодня утром разъехались... странно. Аня с этим взволнованным взглядом, Костя — гораздо более тихий, чем обычно. Лёша с этими странными разговорами про Оби-Ванов и Скайуокеров. Да и что с него взять? Их с Женей парочка выглядела по заговорчески взволновано ещё с самого пробуждения девушки. Ещё и Миша, что решил утонуть в философской тоске с самого утра. Но спасибо на том, что успокоился и снова стал надоедливым собой. Спасибо и за Сашу с Юрой, что с утра вели себя совершенно привычно: один — ворча, но окидывая остальных слегка насмешливым взглядом, а второй — как обычно ни черта не помня, зато надоедливо ноя о головной боле. Слава богу, хоть они. Слава богу. В реальность, в салон такси с запахом терпкой «ёлочки», окончательно вернул шепот Саши и звонкий голос по радио, объявивший песню. Диана Арбенина.О, отлично. Сейчас, когда мысли не помещались в голове? Когда мысли были о ней, об Ане опять? Да, спасибо, Вселенная. Ты очень помогала. И тебе, Диана, спасибо не меньше. Ты тоже очень, очень помогла. — Мама звонила. - пробурчал Саша с заднего сидения тихо, только для Миши, но Камалия уловила этот тон. Взволнованный. Слегка боязливый. Она впилась взглядом в окно и устало прильнула к двери, слабо стукнувшись лбом о стекло, пока глаза продолжали цепляться за промокающих на улице прохожих, а уши — улавливать слова песни и тихие переговоры сзади. — Скажи, что ты едешь ко мне. — Ты совсем что ли тупой, Московский? — Да шучу. Напиши, что ты у Уралова или типа того. — О, спасибо за совет. А мама "Уралова" в курсе, что я у него? Камалия тихо выдохнула, а губы тронула легкая улыбка. Эти двое как всегда — были единственным, что не давило на голову. По крайней мере, сейчас. На миг, когда машина завернула в их район, девушка села ровнее, но взгляд от тротуара не отняла. Было привычно, даже как-то трогательно наблюдать за... Оу. Да нет. Ну, боже, нет. Сердце на секунду подскочило, стоило глазам заметить огонь этих волос. Камалия не могла ни с чем спутать этот цвет, он был чуть ярче обычного рыжего — она смогла бы узнать его из тысячи оттенков. Рядом шёл парень, чуть повыше, с сумкой наперевес... С короткими, растрепанными волосами, почти такими же рыжими. Правда, чуть блеклыми. Брат, о котором Аня временами рассказала. Тот самый, который учился в столице и почти не писал ей. Приехал?.. Камалия слегка поддалась вперед и стоило машине проехать мимо, развернулась, всё ещё не оставляя их взглядом. Будто не желая отпускать. Да что это с ней? Они виделись всего пару часов назад, может больше, и Камалии не хотелось казаться одержимой даже в своей голове. Но это было не о встрече. О моменте. Зуд. Тот же зуд — вина мысли, не выедающейся из головы. Частичная вина Лёши. И её собственная вина тоже. Он ощушался почти физически — нужда душила. «Ты же Камалия. Ты смелая.» Да, смелая. Конечно, смелая. Пригласить погулять ей ничего не стоило. Разве она хоть когда нибудь проигрывала своим страхам? Но вразрез с этим пришла и другая мысль. Абсурд. Это же просто абсурд — делать это сейчас. Ни с того, ни с сего. Когда Аня была с братом, которого не видела давно и явно была занята. Нельзя было сделать это позже, Господи? В любой другой момент? А если его бы и не представилось, просто написать? Да, точно. Просто напиши. Возьми и напиши, прямо сейчас: «Анют, сходим завтра вдвоём погулять?» Идеально. Пиши. Но Камалия и не пошевелилась, только взглядом провожала уходящие спины. Это было бы не по настоящему — ей нужно было обязательно видеть реакцию Ани. Знать, как ходить по этому минному полю, но в этом случае переписка была попросту слепой зоной. «... Подумать о своём счастье.» Ей пришлось приложить усилия, чтобы развернуться и сесть ровно, будто в момент тело стало неподъемным. Всё казалось неправильным — просто сидеть здесь. Ждать чуда. Ждать решения. Удачного момента. «Попробуй.» Камалия сильнее сжала колено. На секунду взглянула в боковое зеркало, и всё ещё заметив блик, всего блик рыжих волос — что-то оборвалось. В голове не осталось мыслей: ни абсолютно глупых, ни пытающихся вразумить. Может, осталась одна. Та, что зудела с самого начала, с того самого дымного разговора на блоке. «Время выбирать, Камалия.» — Остановите где-то здесь, пожалуйста. - она внезапно подала голос, встрепенув не только самого таксиста, но и Мишу с Сашей, что тут же впились в неё недоуменными взглядами. — Сейчас? - неуверенно уточнил таксист, хотя взглядом уже искал место, чтобы прильнуть к обочине. — Да, сейчас, пожалуйста! - в голосе порезалась нотка нетерпения. Камалия снова обернулась, пытаясь не упустить Аню из виду. Саша растерянно повторил за ней, но, видимо, никого не нашёл. — Ты куда собралась? - Миша слабо нахмурился, выгнув бровь. Стоило машине остановиться, Камалия открыла дверь, уже готовая выпархнуть, прямо под назойливые капли. — Стой, Кама, - Саша повысил голос, чтобы подруга точно услышала, но та уже вышла, слабо хлопнув дверью, на что таксист лишь закатил глаза. Но Романов не оставил это просто так и сам открыл дверь со своей стороны машины, выглядывая — не полностью, чтобы не намокнуть. — Кама, возьми зонт! В голову шум капель ударил резче, чем ожидалось, хотя дождь только набирал обороты. Камалия тут же остановилась и нетерпеливым движением забрала протянутый зонт, вновь на секунду заглянув машину — в этот раз на заднее сидение. — Спасибо. - она подмигнула и Саша уже хотел задать вопрос, но Камалия тут же махнула рукой, быстро отправляя им воздушный поцелуй. Будто у неё совсем нет времени, спеша высунулась на улицу, раскрывая зонт почти на бегу. — Увидимся, мальчики! Камалия вдохнула свежий запах сырого асфальта и от этого почему-то стало так легко. Так правильно. Она выбрала. Саша на последок бросил на подругу взволнованный взгляд и осторожно прикрыл дверь. Кивнул таксисту и машина тронулась. Тут же обменялся взглядами с Мишей, чуть менее встревоженными, но такими же растерянными, что, казалось, говорили без слов. Немым диалогом, заполняющим пустую, как теперь казалось, машину. «Что это с ней?» «Не знаю.» Ни одного сказанного вслух слова, но оба выдохнули, будто в действительности ответили и получили ответ. Миша пригладил рукой волосы, приводя себя в чувство. Собираясь с мыслями. Привычка, которую они с Камалией разделяли, когда ситуация или они сами требовали от них собранности. Но затем наклонился к Саше — так обыденно, особенно тепло, позволяя отпустить секундное напряжение. — Поехали ко мне? - шепот, звучащий тише, чем глаза Московского с мелькнувшей тенью озорства. Его рука сама скользнула к колену Романова, сохраняя этот непринуждённый взгляд. А от выгнутой Сашей бровью ладонь аккуратно, медленно нырнула выше. И на этот раз, всего на секунду, Сашин фасад дрогнул — взгляд тут же слегка боязливо бросился к таксисту, но тот не выглядел вовлеченным, приковывав глаза к дороге. Миша от этого улыбнулся сильнее — слишком любил смотреть за тем, как Саша пытался выглядеть отрешенно, но в конечном итоге сдавался. Лучшее зрелище. Саша вернул взгляд на Московского, но нахмуриться не смог. Опять Миша строил эти глазки, мурашки от которых Романов старался прятать. Взгляд вновь скользнул вниз, на экран телефона, при этом старательно пытаясь игнорировать Мишину ладонь. Висевший пропущенный от мамы на секунду отозвался уколом сомнения, но стоило вернуть взгляд на голубые глаза, это перестало иметь значение. Саша сощурил глаза и слабо улыбнулся. Заговорчески. — Поехали.