Ночная Инквизиция

Звезда рок-н-ролла должна умереть Очень скоро. Замьюзить свой голос, расплавиться Перегореть. На бешеной коде, во время гитарного соло Взлететь. 3 сентября 2017. Воскресенье.

Женька

в сети

[16:15] Женька: Мама знает? [16:15] Вы: Конечно нет Она меня убила бы [16:16] Женька: Она это и сделает, когда узнает [16:16] Вы: Не узнает Я не буду делать ничего провокационного [16:16] Женька: Лёша. Тебе и не нужно делать что-то провокационное Ты магнит для проблем [16:17] Вы: Всё будет хорошо Просто не переживай [16:17] Женька: Не верю ни единому слову Но окей [16:17] Вы: Я обещаю Так идёт? [16:18] Женька: Нет [16:20] Ладно Мне всё ещё кажется, что это очень плохая идея, но если ты считаешь, что тебе так будет спокойнее, то сегодня я разрешаю побыть идиотом [16:21] Вы: Я тебя обожаю Ты ещё у бабушки? [16:21] Женька: Да, скоро буду на электричку домой выходить [16:21] Вы: Передавай ей привет [16:21] Женька: Хахах Ни за что

Женька

16:32

[16:32] Вы: Женя [16:32] Женька: Что? [16:35] Вы: Куда вы вчера с Анькой ушли? [16:35] Женька: У неё и у меня разболелась голова от вашего пьяного ора И мы вышли подышать свежим воздухом Ты уже спал тогда [16:37] Вы: Я просто помню что ты уходил [16:37] Женька: Ненадолго [16:38] Вы: Без проблем Просто интересно стало [16:38] Женька: Я знаю Лёша [16:38] Вы: Да [16:39] Женька: Я вчера, наверное, сделал какую-то глупость [16:39] Вы: Глупость? [16:45] Какую? [16:46] Женька: Я вчера рассказал ей Про родителей И про нас тоже наверное Короче, она теперь в курсе [16:49] Вы: Женька Господи боже [16:49] Женька: Да, тупо Я был пьяный [16:49] Вы: Ты издеваешься надо мной Ты напугал меня до чёртиков Я думал глупость ты называешь какой нибудь поцелуй с ней или что-то типа того [16:50] Женька: Боже Лёша, ты идиот Ты совсем ненормальный [16:50] Вы: Что я мог подумать?? "О боже, любимый мой Лёша, я сотворил глупость по пьяне" Ты знаешь когда так говорят?? [16:51] Женька: То есть, ты подумал, что я мог поцеловаться с Аней Камской? С нашей Аней? Ты очень странный, Лёш [16:51] Вы: А сам??? [16:52] Женька: Я очень оскорблен [16:53] Вы: Ладно, прости Она теперь знает про родителей? [16:53] Женька: Да [16:53] Вы: И про нас? [16:53] Женька: Не уверен Я не говорил, но может догадалась [16:54] Вы: И как восприняла? [16:54] Женька: Её трудно понять [16:55] Вы: Не будем переживать Аня же наша [16:56] Женька: Да и к тому же... Не знаю, стоит ли говорить Это не моя тайна [16:56] Вы: Ты решил мне отомстить и оскорбить в ответ? Ты сомневаешься говорить ли о чём-то МНЕ? Я в персональном аду? [16:57] Женька: Аня выглядела очень потерянной, когда говорила мне это И очень пьяной Чувствую себя так, словно узнал что-то, чего не должен был знать [16:58] Вы: Блять [16:59] Женька: Может, у неё есть что-то к Камалии [16:59] Вы: То есть? [16:59] Женька: Не притворяйся тупым [16:59] Вы: ОУ Это [16:59] Женька: Она сказала это не так Это мой вывод [17:00] Вы: Знаешь, а это даже кстати [17:00] Женька: Кстати? [17:00] Вы: Ками хотела её позвать на прогулку Ну, знаешь "Не свидание, Лёша" [17:03] Женька: Не знаю У меня плохое предчувствие По поводу Ани Когда я говорил, что она была очень потерянная, я не преувеличивал [17:07] Вы: Ты много нервничаешь Ками пригласит её, если не зассыт Она же моей школы [17:07] Женька: Скорее ты её школы [17:08] Вы: Предпочту называть это взаимовыручкой [17:09] Женька: Лёша А разве Юра не влюблен в Аню? [17:09] Вы: Откуда знаешь?? [17:09] Женька: Глаза есть [17:10] Вы: Ну, он давно об этом не говорил Может, прошло? [17:10] Женька: Ты звучишь как ужасный друг [17:10] Вы: Эээй, не надо так Юра со мной об этом редко говорит Ты же знаешь его [17:11] Женька: Мне не нравится, что ты точно не знаешь Все равно чувствую, что без драм не обойдется [17:11] Вы: И не с таким справлялись [17:11] Женька: Ты слишком позитивен для человека, который едет к худшему решению в жизни [17:12] Вы: О, и вот опять Мы снова об этом [17:12] Женька: Я всё ещё не понимаю что ты черт возьми делаешь и зачем [17:13] Вы: Честно, Жень? Я тоже нихуя не понимаю Как будто больше не могу жить с этой неопределённостью [17:13] Женька: И что изменится, когда ты поговоришь с ним? [17:14] Вы: Может, переосмыслю что-то Не могу это объяснить [17:14] Женька: Ладно Сегодня ещё встретимся? [17:15] Вы: Ты серьёзно спрашиваешь? [14:15] Женька: Уточняю. [17:15] Вы: Придёшь на студию Буду там [17:17] Всё, подъезжаю Потом напишу [17:26] Женька: Я конечно буду верить в свой инет, но не сильно Лучше звони если что, понял? [17:29] Вы: Я погнал Люблю [17:34] Женька: Не дури там Ноги словно налились свинцом. Идти было тяжело, Лёше приходилось прилагать усилия, чтобы сделать шаг. Он не знал почему так сильно переживал. Всего пару минут назад, когда он переписывался с Женей в маршрутке, всё было в порядке. Не было этой тяжести, стука сердца в висках, сухости во рту. Он хотел привести себя в чувство, выдохнуть. Ты же не боялся искать в документах матери его адрес, не боялся смотреть ему в глаза в детстве и улыбаться, не боялся проклинать его с того дня, как он ушёл. Что изменилось сейчас? Сейчас на него пустыми глазами смотрела папина пятиэтажка. Вроде, папина. Может, он здесь и вовсе не живёт, и так даже было бы лучше. Нет, Лёша не трус. Он столько лет копил эту ненависть. Ненависть за всё, что папа принёс и унёс: треп по волосам, сигарету между зубами, пока он расслабленно перебирал струны на балконе, огонёк в глазах, с которым он возвращался домой — уставший, не заработавший почти ничего, но получивший гораздо больше. Счастье. Радость от жизни, которая была не с маленькими сыновьями и женой, а там — где нет реальности, пока не заканчивается музыка и с грифа не пропадают пальцы. Дарен был тогда совсем маленький, сейчас он папу и вовсе не помнил. Ему не удалось узнать отца по настоящему. Но Лёша знал. И это, наверное, было его проклятьем. Отец ушёл тихо, без скандала и ругани, которая, казалось бы, уже стала нормой. Мама ругала папу за безответственность, за дни, что он прожигал с друзьями, а не с детьми или на работе. Лёша слышал это каждый день и каждый день боялся, что папа однажды сорвётся — ударит или разобьёт что-нибудь. Но он просто уходил. На пару дней или больше, он не помнил. Для него время без папы тянулось дольше, ведь мама была нервной, вечно кричащей. Она тащила всё сама — и детей, и мужа, и ипотеку. Лёша слышал как она плачет, но выходить не решался. Страшно было видеть её такой разбитой, когда обычно она стояла оловянным солдатиком. Папа болен, сказала тогда мама, но не объяснила чем. В её голосе не было страха или сочувствия, только забитая внутрь злость и безграничная усталость. Папа возвращался. Конечно, возвращался, он ведь любил их, думал Алёша. К маленькому Дарену, что бегал за мамой хвостиком по кухне и что-то щебетал под руку, он почти не подходил. Иногда трепал по голове, тихо смеялся, но делал это отстраненно, словно с чужим ребёнком. Картинкой чужой жизни, на которую ты смотришь в альбоме. В этом не было отцовства. С Лёшей всё было иначе. Видимо, отец видел в нем что-то свое. Что-то родное. А, может, в отличие от Дарена, Лёша к нему тянулся сам. Он помнил их старый балкон, он въелся в память дымом и тихой, почти ленивой мелодией струн, которая выливалась из под папиных пальцев с мазолями. Мальчик всегда садился рядом неуверенно, хотя приходил каждый раз. Будто начинал все заново, с чистого листа. Один раз, когда папа снова вернулся и сел там же, на своём излюбленном месте, Лёша всё же спросил чем он болеет. Папа рассмеялся тихо, почти ласково, покачал головой. Этот смех тогда въелся в мозг и до сих пор Лёша не мог его вывести. — Это мама сказала? - хмыкнул папа и в его голосе не было обиды, только знание. Он смотрел на свои пальцы, осторожно перебирал струны. Лёша тогда растерялся, но кивнул. — Я болен свободой, Лех, - он тогда поднял на маленького Алешу глаза и мальчик навсегда запомнил этот взгляд. Пустой, но заполненный чем-то большим, чем то, что мог вместить в себя один человек. Там было всё и одновременно ничего. Это пугало. — Знаешь что это? Лёша промолчал тогда. Что он мог ответить? Ему было шесть и единственное, что он знал это то, что мама и папа ругаются. Папа уходит. Мама плачет. А потом с балкона течёт ленивая струнная мелодия, а мама замолкает. — Конечно не знаешь, - фыркнул папа, но в его голосе было снисхождение, а не строгость. — Мама таким вещам не учит. - он помолчал какое-то время, но потом заговорил тише, будто делясь чем-то сокровенным. — Вот она — свобода. Папа провёл пальцами по струнам. Звук получился мягким и одновременно звонким. Для Лёши это ощущалось волшебством, самым реальным, которое когда либо могло произойти здесь, в их квартире. Он приоткрыл рот, чувствуя, как что-то внутри замирает. Наполняется чем-то важным, чего он пока понять не мог. Папа казался нереальным, но музыка, которую он играл казалась самой настоящей и оттого единственной важной вещью в мире. — Мама когда-то тоже болела этим. Вылечилась. - папа хмыкнул, но этот звук казался пустым в контрасте с мелодией. — И посмотри какая она теперь. — Какая? — Никакая. Папа тогда был всем, чем мог быть для ребёнка. Лёша его ждал. И дождался. Правда, не таким, каким привык видеть его раньше. В его глазах не было того безграничного удовлетворения, не было той лёгкости, от которой казалось, что он знал всё на свете и делился этим. Лёша думал, что если папа вернётся всё станет хорошо. Нормально. Или хотя бы близко к "нормально". Криков стало больше, разговоров меньше, музыки в этом доме больше не было. Не было больше папиного "Небо — дом для тех кто летает, Лех. Летать могут все.", не было его щетины, что он вечно старался быстрее сбривать, чтобы выглядеть моложе. Дым его сигарет не пах синим небом над балконом, став каким-то тяжёлым и едким. От него вечно хотелось кашлять. От него хотелось спрятаться, а не выйти к папе на балкон. Зато появилась работа. Нормальная работа, как говорила мама, как у нормальных людей. Стабильная. Враньё, самое настоящее враньё. Стабильности не было ни в чем — ни в вечно летающем в облаках папе, ни в суровом мужике с зарплатой. Мелодии гитары сменились едким терпким запахом, которого раньше здесь не было. Папа пил. Приходил с работы и пил. Мама снова ругалась, и так по кругу. Лёша улыбался Дарену, который что-то рисовал, болтая ногами, и включал телевизор громче, а сам прислушивался к каждому звуку. Когда становилось хуже, он зажимал уши плачущему брату и думал о том, что лучше бы папа ушёл, как делал это раньше. Лёша пытался подойти к нему. Это казалось невозможным, папа выглядел мёртвым. Не в привычном смысле. Лёша не видел мёртвых людей. Но тогда почему-то казалось именно так. Он перестал бриться, стал старше, страшнее. Он не знал что такое небо и что такое свобода. А может и знал, но выбрал предать их. Вылечиться. Стать никаким. Когда Лёше было восемь, отец ушёл. В этот раз он не вернулся. На балконе не было мелодий, и мама завалила его хламом. Отец ушёл и оставил пустоту, которую нечем было заполнить. Леша пытался ненавидеть, пытался беречь маму и думать о ней и о Дарене. Первое время без него было легче. Мама стала смеяться чаще, дом стал светлее, Дарен не боялся бегать по дому в предвкушении первого класса. Но балкон был завален вещами, где-то там пылилась гитара и Лёша помнил мелодии. Только став старше, Лёша понял. Папа не был свободным, мама не была "никакой". Отец был взрослым ребёнком, который не умел спускаться с собственных облаков, когда было нужно. Может, в юности они хотели быть вечно молодыми и никогда не взрослеть. Но когда реальность ударила под дых мама выстояла. А он сбежал. На концерты в барах, где не получал ничего, кроме ощущения, что жизнь не идёт, а стоит на месте и ждёт, когда он получит всё, о чем мечтал. Отец не умел добиваться, не разрушая. Он не умел спускаться на землю, не разбиваясь. Он пропил мечту. И их с мамой тоже. Лёша боялся стать таким же, но музыку бросить не мог. Это единственное, что тогда казалось реальным в серой квартире, и единственное, что останется, даже когда у него не будет ничего. Лёша хотел верить, что он сильнее. Что он справится. Что у него есть пример как делать не надо. Но внутри что-то шептало, и это что-то иногда было громче собственного голоса. Мама не зря боялась. Не зря кричала на тебя. Ты сын своего отца, разве не видно? Мама ненавидит музыку. Ненавидит по какому пути ты пошёл. Но потом Лёша вспоминает. Вспоминает как Женя улыбается ему, глядя на сцену и весь остальной зал становится неважным. Вспоминает, как они с ребятами переглядываются — уставшие, но довольные как черти. Он видел в них то, что чувствовал в себе. То всепоглощающее чувство, когда музыка остаётся единственным, что имеет значение, единственным ради чего стоит жить. Ради таких моментов, когда ты поднимаешь взгляд в зал после последнего аккорда и видишь в этих совершенно новых, незнакомых лицах что-то родное, будто знал этих людей всегда. То объединение с толпой, тот свет, то чувство свободного полёта. Чего-то вечного. Может, именно это и чувствовали мама с папой, когда были его возраста. Может, когда они стояли на сцене и горели мечтой и друг другом, они никогда не поверили бы в то, что станет с ними в будущем. Может, целуясь после концерта, в них не было усталости и ненависти. Только юность и всепоглощающая любовь, которая казалась бессмертой, вечной. Они были такими же. Полными эйфории и связью с жизнью — реальной, которую чувствуешь сердцем, а не головой. Которая не измерялась днями. Которая, казалось, никогда не закончится. И мама... Нет, она не может ненавидеть музыку. Как бы она не противилась раньше, как бы не старалась огородить Лёшу от этого, она была просто напугана. Лёша знал, кого она видела, когда он брал гитару, когда выходил на сцену, когда учил свою партию в комнате. Она не могла забыть, не могла позволить сыну стать таким же, утонуть в том же омуте. Лёша не просил забывать. Только отпустить. Лёша стоял на лестничной клетке и чувствовал, как она уходит из под ног. Он поднялся на пятый этаж, не помня ни одного сделанного шага. Он был далеко в мыслях, но не мог поймать даже одну. Он не знал зачем нашёл эту квартиру, не знал зачем прожигал её таким взглядом, словно отец сам почувствует, что он здесь и откроет. Расскажет про ошибки, про то, как жалеет. Это была иррациональная мысль, глупая мечта восьмилетнего мальчика. Лёша отбросил её почти сразу, пытаясь понять другое, более страшное, более реальное — не то каким он увидит отца, уже были примерные догадки, а зачем он здесь. Почему он не может забыть и что хочет здесь найти. Не было ни единой честной мысли и веской причины, была только нужда. Нужда, которая копилась столько лет и начала стучаться о грудь сильнее только сейчас, когда Миша стал чаще говорить не "когда", а "если". Когда учителя твердили об экзаменах, но Лёша был не с ними, а там — в ощущении свободного полёта, где рядом его ребята и их музыка. Это было важнее, чем экзамены. Это было важнее всего остального. Лёше нужно было увидеть во что превратился его отец, и во что может превратиться он сам. Увидеть что происходит с теми, кого мечта предаёт в ответ. Узнать что творилось у отца в голове, чем он думал и ради чего он пропил всё. Может, именно тогда он поймёт что творится в его собственной. Лёше нужно было... просто увидеть. Стереть эту ненависть, что горела столько лет и начала его медленно сжигать. Это срочно нужно было тушить. Или, если и сгорать, то захватить и его тоже — пусть помучается. Любые причины звучали убедительнее, чем то, что он просто хотел увидеть отца. Но правдивей этой не звучала ни одна. Адрес Лёша узнал ещё летом — порылся в документах и маминых вещах, стараясь откладывать старые фотографии родителей в сторону. Он знал, что поступает погано, и был бы не прочь вломить себе сам, но нужда кричала громче здравого смысла, и он сделал лучшее, что мог делать в такие моменты — забить. Лёша не планировал откладывать поездку так долго, но постоянно время казалось неподходящим. Вот, мама снова уставшая после двух смен, а вдруг она узнает и снова устроит скандал? Вот, ребята предлагают на речку съездить, я что, буду пропускать? Или ещё хуже, портить им день? А тут у нас уже репетиции полным ходом, летний фестиваль скоро, нужно об этом думать. Скоро день рождения Женьки, нужно порадовать его. Съезжу как нибудь потом. Это важнее. Это копилось как снежный ком. С каждой отложенной неделей, адрес в заметках терроризировал мозг все сильнее. Лёша не мог больше откладывать, ведь это выглядело как побег. А он что, выходит, трус? Если бы он подождал ещё хоть день после праздника для Жени, то снова нашёл бы кучу причин не ехать. Маму не нервировать, школа уже началась, выпускной класс, как никак. Да и вообще... не нужно это ему. Нужно. Без конкретики, без здравого смысла. Просто та нужда, которая была в каждом ребёнке к своему родителю. Больше, вдохновителю. Первооткрывателю Лешиных берегов. Даже, если он разбился о скалы. Даже, если он был мудаком. Костяшки почти неслышно постучали о дерево пошарпанной двери, заставив Лёшу вздрогнуть от едва слышного звука. Он постучал ещё. Громче, увереннее, будто пытаясь убедить себя в своей же смелости. Тут же за дверью послышались шум и возня — стены здесь были тоньше картона. Лёша опустил взгляд себе на потертые носки кроссовок, пытаясь вслушиваться, хотя для этого и не нужно было прилагать особых усилий. Лёше казалось, что прикрыв глаза, он мог бы даже услышать как дышит этот дом. Едва-едва, задыхаясь от терпкого запаха в подъезде. Будто от каждого полного вдоха осыпалась штукатурка. Пятиэтажка давно не дышала свежим воздухом, не блестала чистым подъездом, но всё равно оставалась своеобразным эталоном среди окружающих её общаг. Лёша услышал скрипучий женский голос и уже подумал, что ошибся квартирой, но тут же замер. — Да не открывай им нахуй, они и так заебут названивать. В этом голосе не было ни капли прошлого тембра. Папа так не разговаривал, его голос был легче. Даже когда тот начал пить, хрипота не изменила его так сильно, просто исказила привычный тон и тембр. Сейчас было почти не узнать. Леша даже не мог понять почему узнал его. Было просто понимание, удар сердца о грудную клетку, который говорил — это он. — Дай я хотя бы гляну, - говорила женщина за дверью. Лёша врос в пол. — Коллекторы уже приходили пару дней назад. — Этим мразям насрать сколько раз приходить. — Пусти, Серёж. — Сиди, я сказал. Отец не был трезвым, можно было догадаться даже через дверь, приглушающую звуки. Лёша подумал, что это глупая идея, абсолютно идиотская, но уйти не успел — ноги подвели, пригвоздив к месту, а дверь со скрипом открылась. Не на всю, на осторожную, партизанскую щель. — Что надо? - женщина прищурила глаза. Лёша едва не скривился от запаха, ударевшего в нос. От неё или из квартиры в целом — непонятно. Выглядела она... "Худо" — сказал бы Женька и "Хуево" — Юра. Лёша считал, что они были бы правы в равной степени. Женщина была тощей, с морщинами, но явно не возрастными, с короткими созженными волосами и стеклянными голубыми глазами, которые сейчас казались почти прозрачными. — Сергей Донской здесь живёт? - голос не дрожал, но Лёша чувствовал себя так, словно он сам вибрировал изнутри. — Кто интересуется? — Я,- выпалил Лёша и тут же собрался. — Мне нужно с ним поговорить. Женщина смотрела на него долго, изучающе, но ничего не отвечала. Словно испытавала на прочность. — Кто там, блять? - послышался голос с кухни, а женщина уже закрывала дверь. Лёша не думал. Он резко выставил ногу, не давая двери закрыться, и распахнул её сам. Протолкнуться через женщину было не сложно. Она, казалось, едва стояла на ногах и не ожидала такого порыва. — Сученок! Он её не слышал. Не разулся — не думал об этом вообще, а если бы и думал, то брезгал бы, и прошёл на кухню. Один вид заставил его лёгкие сжаться. На небольшой кухне, за столом у окна, сидел отец. Он постарел. Конечно, постарел, за эти то девять лет. Стал старше, полнее, "синячнее" — как говорила мама, когда папа только начал пить. Он не был заросшим. Наверное, всё ещё находил силы бриться, когда просыхал, но его щетина выглядела небрежно, с сединой скорее от невроза, а не возраста. Лёша успел за эти девять лет вырасти, а отец постареть. Простая аксиома, знакомая всем, но именно сейчас она ударила сильнее всего. Он будет говорить не с папой. А с этим. И своими полными злобы и усталости глазами на него смотрел не папа. Отец молчал, не прогонял, не истерил как женщина, уже успевшая ворваться на кухню. Просто смотрел, и даже его рука со стаканом замерла. Лёша не мог разобрать этот взгляд. Узнал? Слишком пьян, чтобы соображать? Зол, и лично выпнет его из квартиры? Одно другого, в принципе, не исключало. — Выйди, - наконец подал голос отец и Лёша сжал челюсть. Но только потом понял, что папа обращается не к нему. — Что? - женщина оперлась на косяк, будто рухнула бы без опоры и впилась своими стеклянные глазами прямо в отца. — Ты знаешь его?! — Выйди, я говорю, - отец говорил нечётко, язык заплетался, но от этого его слова становились только грознее. — Серёж, он ворвался в дом! — Да выйди, блять, уже отсюда! - голос сорвался на громкий хрип и Леша вздрогнул. Хоть что-то в отце не изменилось, потому что этот крик он помнил хорошо. Женщина даже не вздрогнула, просто отлепилась от косяка и бросила на Лёшу последний взгляд. Он ожидал увидеть там ненависть, презрение, простое раздражение, но увидел... ничего. Пустоту. Будто в момент её силы кричать иссякли. Она закрыла дверь на кухню и стеклышко в ней дрогнуло. Когда-то, у них стояла такая же. Мама сменила её, когда они делали ремонт, который Лёша ненавидел всей душой. Они делали его втроем. Можно сказать, вдвоём, ведь Дарен то и дело мешался под ногами. Его задачей было выносить мешки мусора, наполненные хламом старой жизни. Обрывками обоев, ненужными вещами. Квартира перестала и отдалённо напоминать то, чем была — мама пыталась стереть любое напоминание о прошлой жизни. — Чего пришёл? - спросил отец, наконец то отрывая от него взгляд и разворачиваясь за столом. В его голосе не было злости, даже раздражения не было. Только какое-то пустое безразличие. Он не спросил откуда он узнал адрес, не спросил кто он. Сразу копнул в суть. Задал вопрос, на который Лёша не знал ответ. — Узнал? - тихо спросил с прозрачной издевкой. — Так сразу? — Смеёшься? - пьяно хмыкнул он. — Такое же гнездо на голове, как у мамки. Лёша поморщился. Конечно, этот разговор будет таким, другого не стоило ждать. — Садись, - отец бездумно махнул рукой на стул напротив. Он слабо ударил стаканом о бутылку, заставив стекло звонкнуть. — Налить? — Не пью, - соврал Лёша, стискивая зубы. Это было бы низостью — пить с отцом алкоголиком, которого ты не видел столько лет и, вроде как, ненавидел. Отец тихо рассмеялся, но искренне, будто этот факт его действительно позабавил. — Бабла нет, - он как-то весело покачал головой, доливая пива в стакан. — Я заметил. Заметив эту язвительность, отец поднял взгляд, но не насупился. Только как-то наигранно-снисходительно улыбнулся, но эта улыбка вышла кривой. — Че тогда забыл здесь? Соскучился? Лёша сжал зубы. Не срывайся, не обращай внимание. Не ведись. Ты увидел его. Это всё? Зачем ты тогда здесь сидишь? Что ты от него хочешь? А ты, урод, прекрати вытаскивать все мысли крючьями. — Решил посмотреть что ты из себя представляешь. Отца это позабавило ещё больше, но стакан он не тронул, даже отодвинул в сторону. Закинул локти на стол и наклонился ближе. В нос ударило перегаром. — Соскучился, значит. — Нет. Лёша ответил слишком быстро, словно отражая атаку. Отец улыбнулся слабо и в этот раз его улыбка казалась почти правильной. Но Лёша знал её правду и не собирался вестись. — Как мамка? — Замечательно. — Она послала? — Нет. — Сам пришёл? — Да. Лёша отвечал быстро, почти перебивая, отражая удары, но не успевал наносить их сам. Только защищался. Это выглядело как несвойственный отцу допрос, но Лёша готов был его пережить. — Сколько тебе уже там лет? — Семнадцать. — Семнадцать? - присвиснул отец и откинулся на спинку стула, отчего тот скрипнул. — И девка уже есть? Лёша сжал зубы так, что казалось они заскрипели. — Нет. — Скучно живёшь. — А ты, я смотрю, весело. Отец улыбнулся, прищурил глаза и смотрел с интересом, который странным образом сумел пробраться через стекло его пропитых глаз. Он смотрел не с тем интересом, с каким обычно смотрят на своих детей. Скорее, как на осколок прошлой жизни, который в один будний день зашёл в гости. Лёша его не волновал так сильно, чтобы он нервничал. — Кусаешься? Лёша молчал. Комок застрял в горле и не давал ответить, но отец словно и не ждал этого. Лёша чувствовал, что допрос продолжится. — Какой класс? — Одинадцатый. Лёша не знал почему отвечал. Почему до сих пор не высказал ему всё, что думает и не ушёл, оставив всё, что душило здесь. Почему не мог залатать эту трещину самостоятельно. — Учёба? — Нормально. Отец хмыкнул и тихо рассмеялся. Опять. Словно в его голове каждое слово сына было забавным. — Долго будешь устраивать мне допрос? - не сдержался Лёша и сказал громче, чем планировал, сжав под столом кулаки. Спокойствие отца заставляло что-то внутри кипеть. Будто Леша снова оказался в компании расслабленного отца, который улыбался ему криво и искренне, но что-то было совершенно неправильным. Это было осквернение сокровенного воспоминания, ведь окрыленность его папы и расслабленность этого быдловатого мужика потрясно разнились. — Я интересуюсь жизнью сына. - хмыкнул отец, отпивая из стакана, но не отводя взгляд. Говнюка это явно развлекало, или же его пьяный мозг не мог до конца понять кто действительно перед ним сидел. — Раньше не пробовал? - Лёша сузил глаза, чувствуя, как комната становится всё душнее. — Лет, скажем так... Десять назад? Отец присвиснул и покачал головой, но не отреагировал. — Открой окно, - только буркнул он. И Лёша бы открыл, ведь дышать и правда было почти ничем, перегар заполнял нос, и кажется, пронизывал его самого. Но это была не просьба — приказ. По крайней мере, для Лёши. Это значило бы, что он продолжает слушаться, продолжает соглашаться и продолжает позволять отцу соскакивать с самой накаленной темы. — Че ты тогда не спросишь как мама, а? — А че она? - в глазах отца не дрогнуло ничего, и от этого грудь сдавило сильнее. — Жива, и хуй там с ней. Лёша едва не подскочил. Что-то в груди дёрнуло его вперёд, кричало не сидеть, не выслушивать эту гадость и гниль. Но руки не слушались, тело замерло, будто его привоздили к месту и приговорили к пытке, на которую Лёша сам и пришёл. — Она не хотела подавать на алименты, - внезапно выпалил Лёша и сам не понял откуда в голосе было столько яда. — Ни сейчас, ни тогда. Говорила, что ты бомж, с которого даже нечего оборвать. Отец фыркнул, но стал серьёзнее. Его стеклянный взгляд замер на Лёше, пытаясь найти фокус, но парень знал. Папа видел. — Так ты за алиментами пришёл? — Нет. Посмотреть правда ли ты такой бомж, - Лёша положил локти на стол и даже оставил, не побрезгав. На деле, просто не заметил липких разводов, ведь всё внимание было сосредоточено на этом отцовском взгляде. — И не сдох ли вообще. Отец не говорил. Больше не смотрел с развлечением, не искал в Лёше что-то, свойственное диковинкам. Он наконец то смотрел с пониманием того, что прошлая жизнь действительно постучалась в дверь, и вот, как теперь она выглядела. — Не сдох. — А жаль. Взгляд отца стал жёстче, замер на сыне. Он хотел что-то сказать, уже открыл рот, но тут же закрыл. Лёша смотрел с той же сталью, что была бы у него, если бы не пелена алкоголя. — Слыш, пацан, - отец откинулся на стуле, сложив руки на груди. — Че ты от меня хочешь? Извинений? Ну, извини, что жизнь такая сука. Лёша не сдержал нервного смешка. — Жизнь виновата в том, что ты алкаш-неудачник, который семью свою кинул? — Притормози. - тон отца стал резче. — Правда слух режет? — Ты нихуя не знаешь. - отец поддался вперёд, отзеркалив позу сына с локтями на столе, но без всякой, даже вероятной, брезгливости. — Ты просто, блять, сопливый пацан, который думает, что умнее всех. Когда ты узнаешь, что такое реальная жизнь, ты поймёшь своего папку и то, каким малолетним долбаебом ты был. — У мамы тоже жизнь не сахар. Только вот, она не спилась и не стала винить кого угодно, лишь бы не себя. - голос больше не дрожал. Не было мандража, и сердце, кажется, успокоилось. В моменте всё будто замерло. Остановилось. Время, откаченное назад, вернулось в форму. Всё внезапно потеряло значение. Человек, с которым он разговаривал не был его отцом. Возможно, никогда. — И, что, жизнь сука, да? Это сравнение, видимо, только завело отца ещё больше. Он стукнул кулаком по столу так, что посуда на нём почти рявкнула, ударившись о поверхность. Капли незаметно брызнули, рухнув на стол. Никому не было до этого дела, и Лёша даже не вздрогнул. — Твоя мамка свесила ноги с моей шеи и сидела там, пока не надоело! — Она пахала круглые сутки на двух работах, пока ты был хуй знает где! — Я работал, блять, как проклятый! — Ты был нигде! Тебя не было! - Лёша наконец то вскочил, теперь нависая над отцом. Папа не дрогнул от шума, созданного сыном, но сам Лёша замер, сдержав резко накатившую судорогу. Он что, тоже скоро будет орать и бить кулаком по столу? Тоже будет вести себя как он? Лёша попытался тихо выдохнуть, но вышло рвано. — Тебя не было, пап. - он заговорил тише, но не потеряв стали и не сев на место. — Ты бухал как ебанутый. Скорбил по какой-то мечте, которая даже... — Заткнись, сука! Закрой рот! Голос отца взлетел, став резким и громким, но каким-то сломанным. Испуганным, будто Лёша попал в самую суть. Ту, которая, казалась, уже была похоронена. — ...Которая ничего тебе не дала! - всё равно закончил Лёша, только ещё громче. Реакция отца не пугала. Наоборот, только заставляла говорить ещё больше, видеть что-то настоящие за стеклом глаз. — Ты просто, блять, предал её, пропил, продал, потерял, чёрт знает что! — Как ты разговариваешь с отцом, сука? Ты хоть знаешь что такое уважение или твоя мамка не... — Да за что тебя вообще можно уважать?! - голос почти сорвался на рёв, отскочив от стен кухни. Отец замер, в его глазах вспыхнул совсем не добрый огонёк, но Лёша не отвёл взгляд. — Променял семью на музыку, а музыку на.. — Ты мне сейчас говоришь за музыку? - перебил отец, и Лёша под этим взором зелёных глаз почувствовал себя гораздо меньше, несмотря на то, что над отцом возвышался именно он. — За ту детскую хуйню, что промыла мне мозги?! Лёша скривился. Что-то внутри больно сжалось, ведь отец задел что-то незащищенное, совершенно искреннее и почти детское — любовь к музыке. Но всё равно даже в ней копашись сомнения, которые Лёша старался вытравлять из головы любым способом. Но сейчас отец находил методы обратно ткнуть в них мордой, как нашкодившее животное. Лёша попытался поспорить, но внезапно голос стал тише, словно ослаб. — Мозги тебе промыла водка... — Закрой рот, блять, и не перебивай! - рявкнул отец и в этот раз Лёша вздрогнул. Отец не вставал из-за стола, не страшил намеренно. Он был собой. И это пугало сильнее. — Я просрал молодость из-за глупостей, которыми меня надурили пацаны со двора. Какие-то оборванцы с родителями-уебанами. Лёша сжал челюсть и наконец отвёл взгляд. Разве не этого он ждал? Историю? Исповедь? Чтобы узнать, чтобы задуматься? Наверное, да. Но сейчас, эта грязная язвительность и ненависть в глазах и голосе отца была неправильной. Так о мечте не рассказывали. — Которых жизнь обидела, и они пошли плакаться и выть в микрофон о том, как всё у них хуево, вместо того, чтобы учиться и не тупеть. Свобода, счастье, музыка, вечная жизнь... Все эти пидорские вещи, которые не имели нихуя общего с реальностью! В реальности они были бездарями, которые нихуя не хотели в жизни не трудиться. Лёша не мог спорить, не мог отвечать. Ноги вросли в пол, и это было, казалось, единственным, что держало его от того, чтобы не накинуться на отца и... и сделать что? Отец наблюдал за тем, как Лёша боролся с чем-то, у чего нет имени, и не улыбался. Больше не издевался. Он помнил маленького кудрявого мальчика, что смотрел на него, будто он был гуру. Помнил, как сам смотрел на сына и улыбался. Думал: "Волосы мамины, а вот глаза... Глаза мои. И дух мой." Тогда в жизни отца действительно было что-то, что он мог назвать своим. Всего две вещи, которые, ему казалось, он никогда не потеряет. Не семья, в которой его никто не понимал. Мальчик. Сын. Сын, смотрящий так, будто отец лично открыл ему лучший мир. И мелодии, наполнявшие пустое сердце. Голос отца стал тише, даже хрипел моментами, но в нём наконец появилось то, чего не было раньше. Боль. — Ты думаешь, ты самый умный? Думаешь, я себя не вижу? Нихуя не понимаю? - Лёша молчал, ожидая язв, гнева, обесценивая. Пришло другое. То, что заставило замереть. — Я одной ногой в могиле, Лёша. Почему-то это ударило сильнее, чем Лёша ожидал, и попало прямо туда, где сердце было мягче — почти детским. — Пап, не надо. Вырвалось само, на грани с просьбой и приказом. Лёша не знал что "не надо". Не надо говорить о смерти? Не надо пытаться вызвать жалость? Не надо смотреть этими глазами? Не надо отрезвлять Лёшину ненависть чем-то более сложным? Просто не надо, пап. — Слушай меня, - начал отец более строго. — Пап, - Лёша непроизвольно скривился и оборвал громче, почти жёстче. — Я думаю об этом каждый день, - все равно продолжал отец, расслабившись и поднеся стакан к губам. — Как я мог не разрушить свою жизнь. Слушать родителей до того, как они сдохли. - Лёша скривился от этой резкости, хотел встрять, но не успел. — Пойти учиться. Но из-за блядской музыки... — Ты говоришь это сейчас. Тогда ты так не думал. Отец снова поднял на него взгляд. — Тогда я болел этой хуйней. — А сейчас выздоровел? Отец покачал головой и хрипло рассмеялся, будто катал на американских горках. — Господи, Леха, почему ты вырос таким сложным? — Прекрати смеяться. — А как не смеяться, когда ты так заводишься? — Я не завожусь. — Ты вскочил, будто у тебя шило в заднице, - хмыкнул отец. — Будто я твою несчастную жену оскорбил. Леха выдохнул — долго, слегка дрожаще, словно сдувая себя. Он старался не реагировать на отца и его провокации, хотя, скорее всего, он делал это не намеренно. Просто это стало его обычным поведением — вечно резким, когда алкоголь уже смыл все грани. Ещё давно его хотелось ударить, ещё с детства, когда он ушёл. Ещё с момента, когда он увидел его. С момента, когда он заговорил про маму, а потом и про музыку. Но Лёша сдерживал этот порыв как мог. Если сорвётся, то не получит ничего, даже удовлетворения. Мама узнает, что он был здесь. Будет кричать. Нервничать. Переживать. Женя будет переживать. Скажет "я же говорил", будет стараться не жалеть, но всё равно ненамеренно продолжит смотреть на него этим своим взглядом — таким стрательным, снисходительно-нежным. Нет, нельзя. Совсем нельзя. Лёша помнил слова Камалии сегодня, и её изучающий взгляд. "Оби-Ван... Ну, что-то есть." Да, Лёша, будь как он. Будь, как Оби-Ван. Не реагируй. Будь мудрее и спокойнее — ты знаешь, что он не прав, ты знаешь кто действительно здесь виновник. Оби-Ван не позволял эмоциям завладеть им, именно это и помогало ему победить врагов и собственных демонов. Будь как он, Лёша. Хотя бы раз в своей жизни, будь как Оби-Ван. Иначе, что от него в тебе увидела Камалия? — Господи, не соврала, - неожиданно выдохнул отец. Лёша на считанные секунды забыл, что он вообще здесь, и что отец все это время смотрел прямо на него, словно пытаясь что-то отыскать. — Я это уже видел. Он неопределённо махнул рукой на Лешино лицо. По коже прошёлся мороз, ведь где-то на границе сознания Лёша догадывался к чему это идёт. — Что? — Это, - отец снова махнул рукой, а Лёша нахмурился. — Этот взгляд. Наивного щенка. — Эй, - Лёша слегка повысил тон, будто простое "эй" могло остановить отца от озвучивания его самых запутанных мыслей. — Че "эй"? Знаешь, как тяжело видеть как родной сын катится в ту же нишу, что и ты? Лёша замер. Слова отца ударили в то место, которое он старался держать закрытым. Не говорить об этом, не вспоминать, даже не думать о том омуте, в котором ютился страх быть похожим на отца. Не получалось. Не сейчас, когда что-то в голове опасно перемкнуло. Органы сдавило так, будто папа лично залез ему в душу грязной рукой. Лёша сжал кулаки и выпрямился — бывшее напряжение начало душить, а тело, казалось, изнутри вибрировало неприятной дрожью. Хотелось ударить или убежать. Что угодно, лишь бы не стоять на месте — это было невозможно. Сердце колотилось так, будто если он не будет двигаться в его скорости, пол уйдёт из под ног. — Хуйню не неси. — Я знаю, как это выглядит, Лех, - тон отца не был ласковым. Совсем. В нем был яд, который и травил его все эти годы. — Эта хуйня передалась и тебе. — О чем ты, блять? — Я не знаю что ты там от этого хочешь, но я это проходил. - отец выглядел серьёзно. Он смотрел на Лёшу так, будто разглядывал что-то внутри него. — И дай я тебе скажу вот что... О, вот оно что. Конечно, отцу нужно было раздать советы. Лёшу от этого крыло сильнее — советы от кого угодно раздражали, особенно косающиеся музыки, а тот отца они заводили ещё больше. Звучали как издевка. Как что-то невозможное. Он ещё смеет что-то говорить? Умничать? Учить? — Мне не нужны твои советы. — А ты сюда не за советом пришёл че ли? — Я пришёл, чтобы... Отец не дал договорить, но Лёша и не знал как бы закончил. — Не верь этому. - внезапно сказал отец таким тоном, какого Лёша не ожидал. — Я видел этот взгляд в зеркале, когда думал, что не долбаеб. - он смотрел как-то... знающе. Говорил будто специально, направлено. Будто знал о Лёше всё. — Не занимайся хуйней, Лех. Тебе мало папкиного примера? Хочется самому попробовать какого это — быть "рок-звездой", а? - его слова били в самую цель и Лёша на миг оторопел от этой точности. Отец не мог знать. Это было невозможно. Это звучало как абсурд. — Посмотри на меня и увидишь чем заканчивается такая тупость. На секунду Лёше показалось, что это все нереально. Не мог он прийти к отцу спустя столько лет, и не могли его слова попадать и резать так больно. Отец словно знал куда целиться, словно знал самое уязвимое место, самый большой страх — закончить как он. Страх, что мечта окажется чем-то ложным, всё это время ведящим только в один конец — туда, где будет только он. Страх, что музыка не наполнит смыслом его жизнь, а наоборот, разрушит всё. Когда Лёша только начал заниматься музыкой, они с мамой много ругались. Мама говорила действительно разумные вещи. Взрослые и правильные. Но то с каким стремлением мечта давила на грудь... Ничего не казалось более правильным, чем это. Но сейчас своими словами отец словно вкрутил шпатель в эту мечту, и прокручивал его с таким нажимом, будто от этого зависело всё. — Ты мне никто. - вырвалось тихо, но с надрывом. Лёша почти поморщился от слабости собственного голоса и повысил его, будто это могло защитить его. — Как ты вообще можешь говорить про меня хоть что-то?! Ты нихуя не знаешь! — Уж поверь, блять, о чем-то я в курсе. Твоя мамка... Лёша не дал договорить. Он устал слушать этот мерзкий и едкий говор. — Да прекрати ты, блять, - ладони сжали край стола и оперлись на него сильнее, непроизвольно пытаясь сделать себя больше и внушительнее в глазах отца. Но он продолжал, даже не обратив на это внимания. Или, обратив, но отмахиваясь от этого, как от назойливой мухи. — ...Постоянно звонила и орала на меня, что я вбил тебе эту ебанутую идею о музыке и "распиздяйстве". Лёша замер. Слова не сразу врезались в его сознание. Что он сейчас сказал?.. Мама звонила? Мама, которая не переносила упоминания об отце? Мама, которая не могла смотреть на сына с гитарой, потому что всё напоминало о нем? Мама, которая оборвала с ним все связи? Вроде как, оборвала... Теперь Лёша был не уверен. Он всё это время думал, что папа был призраком прошлой жизни. Человеком, которого не существовало рядом. И оказывается, он всё это время был где-то здесь. Всего лишь на связи с мамой. Разделяемый телефонными гудками. Лёша был уверен, когда ехал сюда, что папа даже не вспомнит его. Но он вспомнил и не удивился, даже пустил внутрь, заговорил как ни в чем не бывало... Теперь это имело смысл. Отец знал. Он не пропал с концами, не исчез в путанице Лешиных воспоминаний. Он был реален. Получается, ему просто было плевать. — Что? — Я говорю, я знаю, что ты занимаешься ебаниной. — Ты... Лёша подавился воздухом, не зная что сказать. Всё это не укладывалось в голове. Папа знал, что он занимается музыкой. Боже, он знал. — А твоя мама права. - внезапно сказал отец. Сказал, что мама права. Права, что музыка... Лёша не спал? Это реально происходило? — Ты хочешь сдохнуть на помойке? Давай, валяй. Присоединишься к папке. Что-то внутри дрогнуло — резко и необратимо. В голове зашумело. На секунду Лёше показалось, что он мог в этом шуме услышать смех ребят, знакомые мотивы и мелодии. Смех Юры, звон бокалов. Тихий и спокойный тембр Жени, полный скрываемой нежности. Задорный голос Камалии, от которого он постоянно заливался смехом. Недовольное бурчание Дарена, когда Лёша снова занимал компьютер. Но сейчас это не расслабляло, а наоборот напрягало. Зудило. Это отец называл "ебаниной"? Единственное ради чего Лёша жил называл "распиздяйством"? — Заткнись. — Реальная жизнь выбивает молочные зубы. - этот "всезнающий" тон раскалял. Отца хотелось заткнуть самым неприятным образом. — Я ещё с твоего детства знал, что вырастишь моей копией. Правда, не думал, что в этом смысле. Нет. Нет, отец не смел говорить так. Не смел тыкать Лёшу в их сходство. Не сейчас, когда Лёша на грани. Не когда либо после того что сделал. — Ты знал? Что я играю? И тебе было похуй? - голос дрожал, но не от слабости, а от сдержанных эмоций. — Решил даже не звонить. — Лех, мои проблемы серьёзнее твоих пиздюковских бунтов. - отец нахмурился и заскрипел зубами. — Ты взрослый пацан, блять, ты всё понимаешь. Конечно, отец не воспринимал эти слова всерьёз. Он не хотел даже думать о том, что сейчас его же сын, которого он хотел поучить жизни, начнёт вспоминать его грехи и упрекать в самой большой ошибки жизни. Конечно, такой упрямый человек, как он, даже не будет слушать об этом. Лёша больше не мог там оставаться. Больше не мог спорить. Больше не мог вспоминать, не мог смотреть на этого человека и звать отцом. Не мог слушать его умные речи, в которых не было ни капли свободы и окрылённости, которые раньше заставляли им восхищаться. Не осталось ничего, что Лёша бы хотел узнать о нём. Он узнал достаточно. Когда Лёша только увидел отца ему казалось, что он пришёл зря. Когда Лёша услышал его, он только убедился в том, что пришёл зря. Сейчас, смотря в эти полные злобы и усталости глаза, Лёша понял что нет. Не зря. Ему нужно было увидеть. Нужно было больше не скорбить и не скучать. Хорошо, что отец ушёл. Хорошо, что он не воспитал Лёшу таким же. Хорошо, что его рука не приложила ни капли усилий к Лёшному воспитанию. Что его все время не было здесь, рядом. Что Дарен не боялся больше ходить по дому, и хорошо, что мама занималась своей жизнью. Хорошо, что отец ушел. Хорошо, что он сгнил здесь, а не в их квартире. Что он не потянул их за собой на дно. Лёше нужно было это увидеть. Он приехал не просто так. Он приехал и понял, что иногда люди умирают, даже если продолжают дышать. — Да, я понимаю. Что ты самый гнилой уебок, что я встречал. Лёша встал, резко оторвав взгляд от отца, и уже собирался идти к выходу. Папа слегка повернулся на стуле, не отводя от сына взгляд. Потом он всё-таки опустил глаза на всё ещё полный стакан и заговорил. — Заходи, когда станешь нормальным человеком, без своей пидорской хуйни. В этих словах было что-то финальное, что-то роковое. Что-то, что заставило Лёшу сорваться с петель окончательно. Он хотел уйти раньше, чем это случится, но отец решил напоследок плюнуть ядом ему в спину. По спине словно прошёлся заряд тока. Лёша не видел лица отца, но слышал этот тон, и эти слова дёрнули последнюю струну терпения Лёши, разорвав её в клочья. Лёша не помнил как именно он сорвался. Как сделала шаг и как его рука взлетела, готовясь к удару. Единственное, что он помнил — звук хруста. Вероятнее всего, кулак попал прямо в отцовский, итак кривой нос. Лёша схватил отца за воротник и отбросил так резко, что тот не успел среагировать — просто повалился назад, прямо на стуле, падая на спину и ударяясь затылком о пол. Лёша навалился сверху, чем-то зацепился, но в тот момент вообще не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме жажды выбить эту тварь, что сидела в отце. Возможно, для этого пришлось бы полностью выбить отца, но, наверное, даже тогда эта тварь никуда бы не ушла. Она была где-то так глубоко внутри, что просто кулаками до неё добраться было невозможно. Отец не среагировал так быстро — его пьяный мозг не мог обработать то, с какой скоростью на него налетел собственный сын. Лёша держал отца за воротник так крепко, прижимая к полу, что тот захрипел. Он наносил удары один за одним, словно если остановится, то умрёт прям там, на месте. Это — удары за Дарена, которой боялся отца так сильно, что не хотел выходить из комнаты. Это — за маму и каждую её слезу. За каждый потраченный нерв. За то, как сильно теперь она боится за Лёшу, и то, как сильно она ранена. За то, как много лет жизни она потратила на отца. За то, какой мамина жизнь могла бы быть, если бы она не встретила папу. Тогда бы не было ни его, ни Дарена. Но, может быть, это была бы её лучшая жизнь. Это — удары за мечту, которую отец предал, и продолжал осквернять, заливая её пахучим алкоголем. Резкие, полные боли, сделанные дрожащими руками. Самые отчаянные и громкие удары Лёша наносил за себя. За всё ту боль и надежду, что отец подал. За всё то отвращение, которое он оставил, когда ушёл. За то, как приходилось идти против всего мира в одиночку. За тот бунт и протест, который возрос в Лёше, когда он учился справляться с миром один на один, без папиной опоры. Возможно, в какой-нибудь другой Вселенной, в нормальной жизни, отец мог бы поставить ему в правый прямой. Он мог бы заполнить его пустоту. Папа мог бы научить Лёшу драться — не он сам, методом проб и ошибок, а дома, с ним. Но сын научился держать удар. И сам научился давить локтём на грудную клетку, чтобы папа хрипел чаще и не мог встать. Это были удары за каждый год, который Лёша провёл без отца, за каждую мысль, которую он потратил, гоняясь за призраком. Эти удары оказались чем-то похоронным. Лёша прощался с той версией отца, что раньше была в голове. Даже больше — с каждым хрустом он пытался вытравить отца из глубины черепной коробки. Для него не существовало больше даже того Гуру с балкона, ведь не могли эти два человека существовать одном теле. Особенно в таком спившимся и заброшенном. Последний удар пришёл с особенным, более громким хрустом. Видимо, Лёша всё-таки сломал папе нос. Он вмотрелся в отцовское лицо и не смог разобрать знакомых черт. Брови были сдвинуты то ли в злости, то ли в мольбе. Лёша не понимал, он не мог сфокусировать взгляд и привести мысли в порядок. Адреналин гулял по венам, а грудь поднималась так часто, будто он только что пробежал марафон. Было страшно. Не пришло удовлетворения. Было действительно страшно. За себя и, самое ужасное, за него тоже. На лице отца теперь красовалась багровое месиво из крови, которая текла отовсюду — из носа, с ссадин на скулах и подтёках изо рта, от того как сильно из-за ударов зубы царапали тонкую кожу губ. Лёша ужаснулся. Это он сделал? Даже в самых страшных драках он не бил так сильно. Отец, кажется, начал понимать что произошло. Но из-за отсутствия ловкости и алкогольного замутнения просто не мог сбросить себя Лёшу, ведь тот, несмотря на страх, не мог перестать давить на грудную клетку. Лёшино дыхание сбилось, словно кто-то ударил его прямо в грудь. Но отец не бил — просто старался убрать руки от своей грудной клетки. В один момент страх стал невыносимым, сжимал легкие, не давал дышать. Лёша не совсем понимал от чего. У этого страха не было конкретной причины — несмотря на всё то, что он сделал и в каком положении находился это был страх не рациональный. Он просто заполнял все тело и становился Лешиной частью. Паника заставила Лёшу ослабить хватку, отчего отец смог сделать рваный вдох, и даже поднять руку. Если бы Лёшу не отвлекла эта внезапная волна дереализации, и если бы в тот момент в душной комнате воздуха казалось достаточно, возможно, он бы успел. Но сейчас, внезапно, тяжёлая рука отца встретилась с его головой — схватила сына за запутаные кудри у виска и силой оттолкнула от себя. Лёша не понял откуда в вялом отце столько мощи. Хотя, возможно, ослаб сейчас именно он. Внезапная, сильная тупая боль пробежалась по всей голове, ноги показались ватными, а мир перестал быть таким чётким. Стал вязким и предательски небезопасным. Казалось, что земли вообще не существует, а если и существует — она больше не является опорой. Лёшина голова раскаливалась, встретившись с батарейной трубой, проходящей возле окна. Отец впечатал его в стенку, не рассчитав силы. Это был инстинкт, сработавший слишком поздно, но совершенно точно. Лёша и раньше в драках пропускал удары, но всегда держал координацию. Сейчас же его тело просто подвело, и отец смог сбросить его с себя. Папа старался дышать носом, но это было просто невозможно — кровь затекала в ноздри, и когда отец продолжал прилагать усилия, шла пузырями. Поэтому отец начал дышать через рот быстро, почти панически, отползая на другой конец кухни. Может, если бы он не был так пьян в этот момент, он бы добил Лёшу. Может быть, если бы у него было больше силы... А кто знает что бы он сделал? Кто знает что у него в голове? Кто может быть уверен в том, что он не схватил бы нож? Лёша почувствовала как по виску стекает что-то горячее, неприятно липкое... Неожиданно сильно захотелось бежать. Захотелось вернуться домой и стереть этот день из памяти, чтобы его никогда не существовало. Чтобы он не находил адрес отца в маминых документах, чтобы не считал себя настолько самоуверенным, чтобы он просто ушёл и не кидался на отца с кулаками. В голове промелькнули множество сожалений. Лёша чувствовал как он падал, чувствовал как опора теряется и он сам, неожиданно для себя, опирается о стенку. Парень осторожно встал и на пошатывающихся ногах постарался выйти из кухни. Выйти раньше, чем отец придёт в чувство (.. придёт ли?), выйти раньше, чем он сможет встать. Голова болела так сильно, что Лёше казалось, что она сейчас взорвётся, что его мозги размажутся по стенам этой квартиры. И что он умрёт прям здесь, в этом гнилом доме. В этих страхе и панике, в непонимании того, как вообще мир стал таким хрупким и бесформенным, Лёше и правда на секунду показалось, что он умирает. Где-то глубоко внутри он понимал что это не так. Он кучу раз был в драках и знает как ощущается боль, но в этот раз всё было иначе. Лёша вывалился в коридор и схватился за голову, одновременно стараясь держаться за стену, будто это могло спасти его от падения куда-то в бездну, а не на грязный пол. Он менял руки, аккуратно перебирался к выходу, почти полз, хотя старался делать большие шаги. Быстрее отсюда уйти. Куда — не знал. Отсюда, из этого дома, из этого района, а дальше из города и страны, а потом и вовсе — из мира. Исчезнуть и не думать. Изчезнуть и не разрываться от боли в теле и в области сердца. Лёша бросил мутный взгляд на свои руки — на разбитые костяшки, на испачканные в крови руки, и не понимал чья это кровь. Отца или его? И разве это было важно? Ведь, разве он и отец не одной крови? Да и какая разница чья она, если на цвет она всё равно одинаковая. Парень хватался руками за стены, размазывая на белых зацветших обоях кровавые подтёки, будто действительно оставлял частичку себя в этой квартире. Будто действительно здесь, в этих стенах, что-то без поворотно умерло. Мимо Лёши промчалась та самая женщина, но он этого практически не заметил. Он сделал много быстрых шагов к двери, стараясь вырваться отсюда, убежать от этой духоты, от металлического запаха крови, от чувства, что стены сжимаются, будто старались поймать его в эту клетку. Парень не слышал что она кричала, но её вопль, похожий на скрип дверей, пораженных коррозией, отдавался в ушах. Звенел. Заполнял всё пространство и заставлял чувствовать себя ещё хуже. — Я на тебя заяву накатаю, урод! - кричала она, и это были единственные слова которые Лёша мог разобрать. В тот момент это не волновало. Самое главное — выбраться, выжить. Самое главное... дышать. Свежий воздух встретил его резко, ударом под дых. Он не освежил, а словно ожжег, хоть на улице гулял ветер, а по лужам всё таки закапала неприятная морось. Она облепляла кофту Лешу, утопала в его курдях, но он не мог этого почувствовать. А хотел. Хотел бы чувствовать как капли бьются по лицу с такой силой, что могли бы оставить раны. Что они могли своим потоком смыть эту мерзость с его рук и лица. Лёша думал смутно, но надеялся, что ветер заставит его вынырнуть из этого омута, поможет дышать. Не вышло. Смерть сейчас казалась близкой и такой реальной, будто у него действительно мог закончиться кислород. В голове шумело. Хотелось закричать, заставить эти воспоминания замолчать.

— Бей. Ну, давай, бей. Че ты как слабак?

Не помнил чей голос. Он не имел звука, просто отдавался эхом от стен черепной коробки. Первая Лешина драка. Проигранная с позором и кровью. Какие-то мудаки с их школы или района. Это уже стерлось из памяти.

— Ну, давай, въеби мне, раз такой смелый.

Собственный голос. Ещё совсем маленький, седьмой класс... Но тогда это казалось таким другим. Какая-то по счету драка... Лёша не помнил. Тогда он уже приноровился. Научился.

— Я за тебя переживаю, Лёша. Почему мне звонят из школы так часто? Что, так сложно хотя бы раз не усложнять мне жизнь?

Заводился голос не из-за учёбы — с этим он, казалось, уже смирился. Это кричала мама после Лешиных драк. Что-то несерьёзное, но частое. Из-за какой-то ерунды. А потом плакала — тихо, неслышно, виновато. Но никогда не извинялась.

— О чем ты говоришь!? Лёша, за голову возьмись лучше! Какая гитара? Ты свои оценки видел? А лицо?

Снова побитый, снова из-за чего-то, чего Леша даже не помнил. Драки разгоняли сердце, наливали его кровью. Мандраж заставлял забывать о музыке, учёбе и подростковом страхе. — Больно? Собственный мальчишеский голос. Лёша помнил этот день, будто он был вчера. Они с Юрой сидели на бетонных ступеньках какой-то из курилок за школой. Лёша никогда не запоминал причины драк. Зачастую, никто из дерущихся не помнил за что именно они дерутся, но никогда не признавался. Бьют — бей в ответ. Другого не дано. За честь, наверное. Хотя, какая там честь могла быть, в седьмом то классе? Юра покачал головой и попытался улыбнуться. Тогда ещё Лёша его плохо знал, они не общались ближе одноклассников. До этого дня. На скуле Лёши красовалась ссадина, а на костяжках какие-то уже засохшие следы. Юре досталось сильнее. Как никак, его первая драка, а в первых ты, как правило, всегда только принимаешь удары. Он старался улыбаться, даже шутил, но Лёша заметил как иногда намокали его глаза и он старался почти не двигаться — сдерживал боль. — Извини, что втянул. — Да ладно, я сам полез. Думал, что помогу, а... - Юра замолчал, но в этой тишине витало что-то недосказанное. — Ты неплохо... держал удар. - постарался подбодрить Лёша, не зная почему ему так... не всё равно. — То есть, неплохо лицо подставлял? Лёша тихо хмыкнул и положил руку ему на плечо, надеясь, что давит несильно. — Типа того. — М-да уж, такая себе помощь. - Юра фыркнул как-то невесело, даже виновато. — Да они придурки, вечно кулаки чешутся. Юра пожал плечами всё ещё неуверенно. Лёша не знал о чем он думал. Он мальчика тогда вообще не знал, поэтому найти к нему подход казалось сложным. Он не отгораживался, наоборот, будто сам открывался, но это было... не то. Совсем не то. — Ну, по крайней мере, ты не расплакался и не струсил, - снова попытался Лёша, похлопав по плечу, но замер, стоило Юре поднять взгляд. Глаза не блестели чем-то мокрым, как раньше, но что-то в этом взгляде заставило пожалеть о сказанном. Но... Что он сказал не так? — Да, наверное, - снова кивнул Юра и попытался улыбнуться. Тогда сердце неприятно сжалось. Нет, подход не тот. С этим мальчиком не так. С тех дней они стали общаться больше. Иногда Юра снова вылезал в драки с Лешей. Это было ненамеренно, честно, просто словно проблемы сами находили их. С того момента Лёша и начал получать от Кости более длительные, более недовольные взгляды. Этот парень вообще хоть раз смотрел на него до этих пор? Тогда ещё, их маленький Костя не покрасил сплит, ходил полностью брюнетом и сверлил Лёшу этим своим взглядом охровых глаз. Лёша помнил это как сейчас. Ох уж эти маленькие недовольные взгляды. Тогда он не понимал, что Костян просто волновался. Он и сам бы переживал, если бы в подобное Юру втянул кто-то другой. Кто-то чужой, совсем незнакомый "распиздяй". Леша до сих пор жалел, что на какое-то время потянул Юру туда же, куда и себя. Хотя, если бы всё было иначе, у него разве был бы такой лучший друг как Юра? — Прекрати его втягивать в это. — Ты его нянькой нанимался? — То есть ты считаешь нормальным, что он за тебя заступается, а потом получает... — Уралов, я не отвечаю за то, что он постоянно играет в героя. — Эй. — Может, ты его ещё на поводок посадишь? Лёша закрыл руками уши и сразу почувствовал неприятную липкость. Не вспоминать, не слушать. Только не откатываться обратно в то время. Не становится таким же. Он вырос. Он начал понимать больше. Боль стала терпимой и весь мир больше не кажется врагом. Или же...? Нет. Эти люди теперь его друзья. Мама и Дарен с ним — без ссор и криков. И всё в порядке. Было в порядке. Боже. Боже, что он сделал? Руки горели, напоминая о каждом ударе, ноги шатались и брели непонятно куда, но Лёша надеялся, что к остановке. Ему казалось, что он ляжет и сгинет прямо там, но не от боли, а от вины. Мама узнает. Женя, Дарен... Последствия ударят сильнее, чем отец. Хотелось сжаться в комок и не вылазить. Ждать мнимую силу, что могла бы спасти его. Нет, Лёша не был Оби-Ваном, а Камалия ошиблась. Что она вообще могла увидеть? Терпение и мудрость? Он никогда не был таким. Соблюдение норм и правил? Ни за что. Было бесполезно надеяться, что Лёша справится. Он проебался по всем пунктам и судьба преподнесла ему то, что он наработал. Лёша не понимал где он, на какой дом опирался — руки лишь панически искали телефон, пачкая кровью одежду и внутренности кармана. Было бы здорово, если бы какая-нибудь мудрая сила действительно существовала, — думал Лёша. Может, спасла бы таких долбаебов, как я. Дрожащими руками телефон подрагивал у уха, гудками разрезая шум в голове. — Алло? Спокойный, но слегка напряжённый голос прорезался в сознание так резко и ярко, что будто что-то в голове взорвалось и на миг наступила тишина. Абсолютная облегчающая пустота. Лёша нашёл в себе силы выдохнуть его имя, будто молитву. — Жень.