Ночная Инквизиция

Воскресенье, третье сентября. «Жень.» Всегда всё начиналось с его имени, с выдоха, соскальзывающего с чужого языка. Лёша редко говорил «Мне нужна помощь» или «Дорожу тобой больше жизни», но это ощущалось без слов. В блике глаз, от которого обычно внутри что-то отмирало и прорастало вновь, сильнее скручивая органы. В этом «Жень», в котором было столько неприкрытой боли и уязвимости, что становилось плохо: за него, за них, за это голое, такое хрупкое чувство особенности и всеобъемлющей искренности. Ведь вместе с ним шла ответственность — не упустить, не разбить, не спалить то, что они построили. То, что они не называли, ведь на это нельзя было вешать ярлыки — тогда всё, происходящее между ними, становилось меньше, сжималось до простых формулировок. Действительно, они не дружили — давно перешли эту черту. И формально не встречались — ни разу не говорили об этом, не предлагали, глядя в глаза. Но всё равно всё ощущалось слишком... лично. Интимно. Сокровенно. Как что-то, что хочется спрятать — ни секунды не от стыда, а от странного, тесного ощущения священности. Они с Лёшей никогда не обсуждали их первые поцелуи, не обсуждали и последующие. Держались за руки, когда были только вдвоём, но и в присутствии других Донской старался сохранять контакт: не настолько личный, больше бережный. Как напоминание, что они рядом, близко. Женя до сих пор не понимал, как между ними всё работало. Им ведь часто даже не нужно было говорить — чужая боль становилась практически осязаемой, темой, которую невозможно игнорировать. Становилась общей. По такому принципу их отношения работали уже столько лет, и от одного имени, слетавшего с губ, всё становилось осторожнее, оттого и более обостренным. С имени Лёши начинался любой разговор о родителях, о маме с её странной истерией, об отце с его манией к работе, о себе, когда всё начинало давить слишком сильно. С имени Жени начиналась любая фраза, которую Лёша не мог сказать вслух, но крутил на языке. Они уже это прошли: каждую драку, каждую ссору с мамой, каждый раз, когда он пропускал удар и хотел бы пропустить ещё, невесело раскрасив лицо. Лёша не говорил об этом вслух, с губ слетало лишь имя, но Женя почти мог слышать дрожь в голосе, видеть внезапно намокшие глаза — в них было всё. Все «Мне страшно», каждое «Прости, что я такой сложный» или «Я не могу иначе». После драк Лёша никогда не хвастался. Старался глупо шутить, пока Женя заливал все его раны спиртом, да, но никогда не гордился этим. Он больше был похож на раненого пса. В какой-то момент Женя даже стал думать, что это пугающее безрассудство было способом наказать себя, и осмелился спросить. Как умел, с нажимом, пряча настоящее беспокойство, но в ответ получил лишь дрогнувшую улыбку и тихий смешок. Женя отступил и больше об этом не говорил, но понял. Всё таки, способом наказать себя. Сегодня он ждал звонка. Предчувствие с самого начала било по мозгам, сдавливало грудную клетку. «Не отпускай его» — твёрдо чеканил кто-то в голове и Женя бы с радостью послушал. Но вразумить, или больше — попытаться остановить, решившего что-то Лёшу, было сроду беседы со стеной. Можно было даже начать биться об неё, всё равно не добился бы ничего, кроме разбитой головы. Женя это знал, но и унять пульсирующее беспокойство не смог. Поездка до любимой бабушки — и даже это не отпустило. Волнение засело под кожей и его нельзя было счесать ногтями. С ним вообще мало что можно было сделать. Проверять телефон каждые пару минут и отвлекаться, проведя «второй день рождения» у бабушки на нервах — всё, что он мог сделать. «Евгеша, ты в порядке?» — заметила тогда Пелагея Дмитриевна. Конечно, заметила, она ведь замечала всё. Женя кивал. Кивал каждый раз, хоть и даже не пытался расслабить напряженную челюсть. Ну, о чем? О чем Лёша мог говорить с отцом? Так долго? Поездка в электричке домой: эти тридцать минут Женя стёр из головы. Пролетающая за стеклом листва слилась воедино, а тихий стук колёс отбивался в голове нарастающим чувством тревоги. И даже когда он продолжал ритуал, ставший рутинным последние пять лет — покупку маме цветов, после очередного косяка для поддержания этого маленького, жалкого образа «нормальности» их семьи — Лёшино «Я напишу» продолжало давить на грудь. Потому что он не писал. Поехал делать полную глупость и, черт возьми, не писал ни слова. Поэтому, когда в тишине пустой квартиры раздался нарастающий противный звонок, Женя взял трубку сразу же, на странном инстинкте. Затаил дыхание, ещё глупо, но так отчаянно надеясь услышать что-то вроде: «Да, хорошо посидели, нормальный он мужик». Или: «Он такой противный, я почти сразу ушёл». Или же, дай Бог: «Я с адресом проебался». Что угодно, любой вариант, где Лёша был в порядке. Но хрупкая надежда разбилась вдребезги, когда на том конце пару секунд что-то неприятно шумело, а позже вырвался выдох, разбившийся о что-то фатальное. Женя сжал зубы ещё до того, как в ухо прохрипел динамик: — Жень. Он толком не понял что произошло: Лёша не объяснял, почти не сказал ни слова, но от этого запыхавшегося, сломанного голоса внутри всё оборвалось. Тревога, тихо сжиравшая изнутри, взвыла с особенной силой. Промокшие под дождём неискренно белые хризантемы полетели на стол тут же, оставшись лежать в пустоте квартиры, без вазы. Дверь хлопнула и Женя снова оказался на улице, мокшей от первого осеннего дождя. У них уже такое было, конечно, и не раз. Женя знал, что этот тихий крик о помощи значил. Знал, что именно нужно покупать в аптеке — обязательно спирт и бинт, и побольше, может, йод или зелёнку, ведь в их своеобразной «аптечке» на студии были только пластыри, купленные Аней, но никогда не использующиеся по назначению, пачки таблеток от головы, блистеры с активированным углем и полисорб. Вряд-ли Лёше бы сейчас помог такой набор, но Женя и не знал, что ему сейчас может поможет. Что с ним вообще сейчас? Женя хотел взять что-то ещё, что-то посерьёзнее, думал о возможной скорой, но отбросил эту мысль. Она давила. Хуже — пугала. Заставляла убеждаться в том, что всё действительно так плохо, когда он ещё даже не знал, что именно это «всё». Он не бежал, хоть и старался идти быстрее, срезать через дворы и перепрыгивать лужи так, чтобы не навернуться прям в одну из них. Старался не думать о том, во что Лёша вляпался теперь. Старался не думать какие грустные глаза его встретят.

Лёша

был(а) в 19:41

[19:47] Вы: Ты дошёл? Лёш? Ты в сознании? [19:47] Лёша: Да [19:48] Вы: Хорошо Не давай себе вырубиться, понял? Я щас приду [19:49] Лёша: Япомню Квк это делается [19:49] Вы: Не паясничай Просто делай Женя даже не подумал о том, чтобы достать ключи — Лёша явно был не в том состоянии, чтобы закрывать дверь. Да и когда он её вообще закрывал, даже будучи в нормальном состоянии? Студия встретила его темнотой, растворившейся в дрожащей тишине. Всего на секунду Женя замер, но ноги сами стянули кроссовки и сделали шаг, проводя через коридор. — Лёш? Рука нащупала выключатель. Тот резко щелкнул, и зал охватило светом. Но вместе с этим тишину разбило чужое шипение. Дыхание перехватило в тот же миг: Лёша сидел, скрутившись на диване. В его растрепанных кудрях и на ветровке блестели оставшиеся капли дождя — тоже, видимо только зашёл, успев лишь рухнуть на первую попавшуюся мягкую поверхность, и то, не полностью. Не позволил себе лечь. Его ноги твёрдо давили пол, пытаясь держаться за поверхность, даже в сидячем положении, а голова наклонилась так низко, словно стала слишком неподъемной. — Блять, - едва слышно прошипел Лёша, дернувшись от света и тут же прикрывая рукой глаза, почти впившись пальцами в кожу. От этого в какой-то мере стало легче: Женя не встретился с невыносимостью поселившей боли в чужих глазах прямо с порога. У него было время подготовиться, секунды, чтобы собраться с духом. Правда, он не был уверен, что этого хватит. Не был уверен и в том, что к такому вообще можно было подготовиться. Зато всё ещё Женя видел как напряжённо дрожала чужая губа, как напряглась челюсть от того, как сильно Лёша сжимался, прячась от режущего света. Раньше, чем смог бы найти слова, он прошёл дальше, включив лампу, стоящую на тумбе у дивана, там же и оставив пакет из аптеки. Выключил основной свет, краем глаза заметив как плечи Лёши, совсем немного, но расслабились. Хоть и руку от лица тот не убрал — свет, даже такой мягкий, всё ещё резал глаза. Женя не стал давить, не начинал спрашивать, лишь слегка отвернул лампу в сторону, перенаправив поток света. Её принёс Саша ещё в прошлом году со словами: «Она мощная и меньше электричества мотает». Обычно её свет делал их поздние репетиции особенно ламповыми, а сейчас, в напряжённой тишине, — сглаживал острые углы, делал всё накаленное мягче. Женя не решился сесть рядом, будто его и Лёшу разделяла пропасть из боли, а не полметра ковра. — Что случилось? - собственный голос вышел более хриплым, чем он ожидал. Лёша слабо вздрогнул, дернув плечом. Пульсирующая тревога стала громче, горячее давила на грудь от того, что Женя не видел его лица. Теперь прошлые секунды «подготовки» казались вечностью — абсолютно ненужной, бесполезной и страшной. Ему нужно было увидеть этот взгляд, неважно насколько болезненным он будет. Нужно было увидеть лицо, нужно было понять насколько Лёша не в порядке. Женя сделал что-то на подобии шага — совсем короткое, неуверенное, слегка заторможенное движение. И сейчас нависал над ним, смотря сверху вниз, и медленно, будто боясь спугнуть, присел на корточки. Ладони для поддержки — себя и Лёши — легко легли на чужие колени, мягкой кожей встретившись с промокшей тканью джинс. Женя поддался вперед. Наклонил голову по-птичьи, почти воздушно, но всматриваясь с отчаянно кричащей тревогой. — Лёш? - снова спросил. Снова имя, соскользнувшее с языка, снова приглашение открыться, рассказать. Пустить. Лёша не убрал от лица рук, кажется, даже не сделал ни вздоха. Собственный голос едва дрогнул, сорвавшись на шёпот. — Поговори со мной. В тишине студии шепот казался громким, но именно он, такой робкий, заставил Лёшу медленно убрать руки от лица. Он сразу поморщился — свет рубанул глаза. От этого сердце Жени сжалось сильнее, и казалось, он мог слышать каждый его удар у себя в ушах. Лешины руки оставили лицо, разбредаясь: одна нашла опору в подлокотнике дивана, сжав ткань, другая — легла на колено, поверх Жениной руки, с всё ещё сохранившейся, хрупкой нежностью. Женя распахнул глаза, почти не почувствовав прикосновение, ведь всё внимание забрал этот взгляд. Он его ждал. Шёл сюда, зная, что придётся с ним встреться. Готовился, представлял, с чем столкнется там, в глубине чужих глаз. Но это всё стало ничем в сравнении с тем, с каким испугом и болью в него впились глаза Лёши. Красноватые, слегка мутные, бегающие по чужому лицу, будто могли найти там ответы на вопросы, которые мозг отказывался выпускать. Брови свелись к переносице — после драк страх и боль всегда заставляли Лёшу так хмуриться. Женя уже выучил этот язык, с лёгкостью научился его читать, но что делать с этим знанием — всё ещё не понимал. Как передать Лёше его бешеный стук сердца, как дать почувствовать свою тревогу, как заставить увидеть как сильно он боялся за него? А главное: как это всё в действительности могло помочь Лёше? Парень вдохнул, слегка подняв голову, отчего пряди кудрей соскользнули со лба. Женя замер, тут же стрельнув взглядом в чужой висок, уже измазанный кровью. Рубец продолжал слабо блестеть от подступающей влаги, на рваных краях кровь успела подсохнуть, а висок продолжал легко краснеть на припухлой коже. От одного вида сердце схватилось в горле. Пальцы на чужих коленях дрогнули, и Женя сдержал желание вцепиться в ткань пальцами: для опоры или, всё же, в попытке удержать, пусть и никуда уходить Лёша не собирался. — Что это? - рука сама потянулась к чужому виску. Просто убрать мучительно липшие прядки, точно не трогать. Это даже выглядело больно. Но Лёша вздрогнул, несильно отстранившись от чужой руки. И вот он, опять, этот ноющий укол куда-то в грудь. — Повздорили, - бросил тихо, и Женя наконец услышал его голос. С лёгкой хрипотцой от долгого молчания, с напряжением, застрявшим в горле. — Повздорили? - он нахмурился. Лёша отвёл взгляд, всего на секунду, но этого хватило, чтобы в голос проникли тонкие нотки возмущения. — Он тебя ударил? Лёша на миг скривился: от Жениной тревоги, почти рвущейся изнутри, от ноющей пульсации в виске, от боли в спине и от тяжести всего, внезапно навалившегося по собственной вине. Из-за одного глупого поступка. Из-за одного несделанного до порога шага, слабого терпения. Детской боли, что была громче взрослой рациональности. — Нет, - Лёша запнулся. — Там... — Нет? Женин взгляд стал красноречивей и Лёша вновь закрыл глаза. Каждое действие, каждый взгляд напоминал о засохшей на костяшках крови, о сжавшемся лице отца, о бремени, что он притащил сюда — в место, где не должно было быть их боли, только свет и лёгкость. Сейчас здесь был он. И Женька, которого пришлось сорвал с дел, просто потому что стало страшно. Сейчас здесь, черт возьми, было совсем не легко. — Не умеем мы друг с другом разговаривать. Женя нахмурился сильнее и в этот раз Лёша не смог понять: от беспокойства или раздражения от тех обрывков произошедшего, что Донской ему давал? — Это видно, - он пробежал взглядом от костяшек до виска, пытаясь зацепиться за что-то ещё, за незамеченную рану, ссадину или синяк. Ничего не найдя, глаза снова впились в рваный рубец. — Как он это..? — Да он даже не особо... - Лёша прикусил язык. Как... это объяснить? В лоб сказать, что отец даже не бил, так, защищался, и то, худо? Что Женя должен спрашивать: «Как ты это..?», не наоборот. Может, бесстыдно сказать: «Это я на него накинулся»? Или лучше: «Долбаеб здесь я»? — Это труба в основном постаралась, так бы он... Женя на секунду потупился, но тут же его брови дрогнули в непонимании и раздражении, нагоняемыми тревогой от неизвестности. — Лёша, какая нахрен труба? — От батареи. — Что вы... - Женины пальцы сжали чужие колени, и Лёша сразу — от нервов или странного инстинкта — стиснул чужую ладонь. — Это я на него накинулся. - выпалил он, тут же слабо скривившись. Оу, этот вариант. Даже слов не подобрал. Женя расслабил ладони, и в один миг взгляд стал менее цепким, растерявшись. — Ты? Лёша не смог отвести взгляд, под кожей резко что-то подожгли: страх? Стыд? Когда Женя смотрел так пронзительно, будто видел всё, так полыхало всегда. Сейчас же, сидя здесь, оголенно честным перед ним, это чувство увеличилось в сотню раз. Потому что было что видеть — самое некрасивое, неприлично голое и точно не то, что хотелось, чтобы Женя в нём видел. — Он там такую чушь порол, ты бы слышал, я просто... - Лёша вновь запнулся. Слова казались глупым оправданием. Несерьёзными попытками мальчика снять с себя очевидную вину. — Он и про маму говорил, и про музыку, и про... И с мамой он общался. - он говорил быстро, почти соскальзывая на шёпот, но полностью не позволяя себе — держал планку. Старался сохранить подобие ровного голоса, даже когда внутри всё начинало дрожать. — Это было так грязно, Жень. Лёша боялся смотреть на Женю, боялся и отвести взгляд. Боялся, что если увидит эту перемену в чужих глазах, развалится прям здесь. Или же, отвернется, но когда вернёт взгляд всё равно встретится с этими разочарованными бликами, без капли прошлой тревоги. Кричащими без слов что-то вроде: «А я говорил, что идти туда не нужно.» «Сложно было меня послушать?» «Чего ты ожидал?» Лёша вцепился в чужой взгляд, словно ожидал расправы: за свою глупость, за нетерпеливость и упрямство, за неумение отпускать боль, не разрушая. Но Женя не выглядел пораженным, оскорбленным, даже злым. Тревога не исчезла из глаз, не стала меньше, просто... стала тише. С особенной боязнью спугнуть. Вопреки всех представленных Лёшей сценариев, парень выдохнул и в его глазах мелькнул огонёк... Нет, не жалости, Женя не переносил её ни к себе, ни к другим, но что-то, похожее на понимание. На осознание. — С мамой общался?.. Лёша растерялся, но кивнул. — Ну, она... звонила. Ругалась, когда я на гитару пошёл. Говорила, из-за него это всё. - он сглотнул внезапный ком в горле. — Типа дурное влияние. — Зачем она... — Ругаться на кого-то же надо, - Лёша пожал плечами слабо, всё ещё стараясь не двигаться — тошнило. — На меня это не работало, помнишь? - Женя молчал, но выглядел так, будто впитывал каждое слово с особенной чуткостью. — Я просто не думал, что... такое возможно. Женя не спешил, держа язык за зубами, хоть по нему было видно, как он сдерживается. Чтобы не завалить вопросами, не кинуться разбирать кудри для осмотра режущего глаза рубца, не дрогнуть, спрятав глаза. — Давно звонила? — Не знаю, - честно выдохнул Лёша. — Он не сказал когда. Не сказал, ну... До сих пор ли. — Да ну, - скептически бросил Женя, мотнув головой. — Я тоже думал, что бред. Лёша на миг опустил взгляд: туда, где соприкасались их руки. Он не ждал ответа. Не ждал утешений. С Женей боль казалась меньше, ошибки, казавшиеся неисправимыми и совершенно глупыми, становились терпимей. С ним мир, обратившийся врагом в духоте отцовской квартиры сжимался до чистых, светлых стен. До периода, где не было времени и пространства — до места, где не нужно было оправдываться, бежать что-то решать или прятать. Здесь можно было собраться с мыслями, перевести дух, успокоить тянущий душу страх, и выдохнуть. Даже, самое малое: посидеть, пока кружится голова, а язык тесно давится к нёбу, сдерживая тошноту. Женина рука оставила колено, и поднявшись выше, к чужому виску, попыталась убрать пряди, мозолящие глаза. Лёша инстинктивно дёрнулся, готовясь к боли, но взгляд как приклеенный, скользнул к Жене. Рука на секунду замерла, в пару сантиметров от рубца. — Дай уберу, - сказал уже тише, и от этого шепота по спине прошёлся неожиданный холодок. — Жень... - Лёша постарался отстраниться, но Женя успел его перебить. — Дай, - прозвучало чуть резче, с напором, который всегда проскальзывал в голосе Жени, стоило нервам взять верх. — Они липнут. — Пусть липнут. — Лёша, - Женя нахмурился, пересев на диван. В его глазах не было настоящего раздражения, только почти пульсирующий страх. — Хочешь, чтобы я их с концами вырвал? От этого тона и сдвинутых бровей почему-то захотелось рассмеяться, но Лёша только хмыкнул. Видимо, нервное. Видимо, головой ударился сильнее, чем думал. Женя, услышав этот искренний, такой пугающе лёгкий для напряжения студии смешок, напрягся, но ничего сказать не успел. Донской наклонился в его сторону, сдаваясь без слов. И вот — рука, замершая в паре сантиметрах отдалилась, помедлив. А после и сам Женя свёл брови, вставая с дивана. От простого действия, сердце глупо подскочило в горло, и Лёша резко провёл парня взглядом, на миг забыв про боль в голове. Благо, довольно быстро она о себе напомнила, заныв по новой, с особой силой. — Ты куда? - смешанный с шипением выдох, с жалкими нотками беспричинно детской тревоги, сдержать который Лёша не смог. — Руки обработаю, - через плечо бросил Женя, разбирая пакет из аптеки, откладывая ненужное рядом на тумбу. Только сейчас Лёша заметил пакет. Обратил внимание на медицинские склянки и пачки, выложенные оттуда — купленные намеренно. Женя готовился. Знал, что брать, знал, что... Господи, Донской становился предсказуем. И в какой-то мере это его пугало, ведь насколько сильной и регулярной проблемой он был, раз у Жени выработалось знание... Нет, привычка? И вот, они снова были здесь — в тяжести недосказанного и ран, что Лёша приносил. Как Женя... не уставал? Сердце кольнуло и другой мыслью. Может, Женя уже устал? — Почему ты... «накинулся»? - спросил он, не отвлекаясь, но и не пряча глаз. Вместо него это сделал Лёша. В груди разлился не стыд, что-то похуже — вязче, горячее. Даже вина перед мамой не была такой жгучей. Признаваться оказалось страшнее, чем он думал, пусть, и знал, что Женька не осудит, он же... его. Самое сложное объяснение невозможно было произнести вслух — оно было слишком тяжёлым, чтобы повиснуть между ними. Слишком тяжёлым, чтобы Женя и в этот раз смог сделать вид, что всё в порядке. «Я ведь чувствую себя ебанутым» — вертелась в голове. Это ощущение теплилось ещё с детства, когда драки не вызывали страха, учителя не вызывали уважения, а одноклассники смотрели своими недоверчивыми, волчьими глазами. «Да он наглухо отбитый» — услышал как-то раз, краем уха. И в обычный момент не постеснялся бы переспросить, бесстыдно ворвавшись в разговор: «Кто это тут отбитый?» Но не спросил. Сжал кулаки, впервые сделав вид, что не услышал. Шепот поселился в голове с самого первого прилёта кулака, с первой крови на губах, когда всё только начинало раззадоривать. Он начинал и без устали: шептал, шептал, шептал... «Ты реально больной. И тебе это нравится?» Лёша отмахивался, каждый раз задавливал шёпот чем-то погромче — хрустом, рокотом гитары, смехом Жени. И он умолкал на какое-то время, оставляя в покое. Но никогда не уходил. Сейчас, когда в память впечатался голос отца, треск его носа, брызнувшая на ладони кровь и заплывший от боли взгляд, шепот взревел. Его уже нельзя было заглушить, даже сделать тише — голова разрывалась не только от боли, но и от него. Теперь от страха было невозможно прятаться. Наоборот, сейчас о нём нужно было говорить, не перекрикивать, предпочитая давящему спокойствию вечный шум. Признаться, что слетевший с катушек рёв был прав, и насколько он ебнулся, раз избить собственного отца ему ничего не стоило? Выходит, правда наглухо отбитый? Женя прислушался к тишине, продолжая протирать руки перекисью, но каждые пару секунд бросал на Лёшу быстрый, проверяющий взгляд. Донской не отвечал, но молчание стало таким полным, что Жене казалось, оно заняло собой всю комнату. Он вернулся на диван, но Лёша и не повёл бровью, пригвоздив взгляд к ковру. Дунайский сперва помедлил, но всё же протянул руки к волосам. Потянул осторожно и прядь тут же липко полезла по ране, заставив Лёшу вздрогнуть, но не издать ни звука. Клацнуть зубами, напрягая челюсти. Женя замер, руки на секунду дрогнули. Вид Лёши — такого тихого, старавшегося сжаться, чтобы не занимать пространство, ни в коем случае не выпускать боль — заставил ком подкатить к горлу, не давая глотнуть. Желание захлестнуло с головой: сделать хоть что-то, чтобы Лёша перестал выглядеть так, чтобы он больше не... больше не что? Не чувствовал боли? Женя сжал челюсть, неосознанно повторяя чужую сосредоточенность, и в его действиях наконец проскользнула уверенность. Следующие прядки он убрал быстрее, не растягивая режущую открытую рану. Лёша вновь скривился, но заговорил, сдерживая голос от дрожи. — У меня как будто крышу снесло, - почти прошептал, подняв глаза. Женина рука, убиравшая последнюю прядь, замерла на полпути. Но он тут же опомнился, потянув волосы. — Я не хотел, я... - Лёша запнулся. Теперь он точно звучал как маленький мальчик. — Не планировал. — Что он сказал? — Много гадостей всяких. Я не... Я не хочу пересказывать. — Хорошо, - кивнул Женя, в этот раз заправив за ухо чужие кудри, просто так — не касающиеся рубца, но находящиеся опасно близко. На пару секунд задержал пальцы, едва ощутимо спустившись ими по скуле. Лёша закрыл глаза. Всего на мгновение, отдаваясь чувству, идущему вразрез оглушающему рёву. — Не пересказывай. Я и не думаю, что там он мог сказать что-то нормальное. «Ожидаемо, такой он человек» — не сказал, но это повисло в воздухе. Лёша был согласен. Он знал на что шёл, а главное к кому. Жаль только, что одно знание не спасло. — Он сказал, что я похож на него. - выпалил и Женина рука замерла. Он не смог сдержать подскочившее в груди сердце от того, как в тоне Лёши что-то треснуло — финально, наконец выпустив дрожь. Женя никогда не хотел это видеть, не хотел слышать, не хотел отпускать, но все его «не» разбились о Лешино упрямство. О его потребность быть собой и пойти прямо, в пекло. О его способность понять что-то окончательно, только впечатавшись в это с разгона, на бешеной скорости, размазавшись. — Это неправда. — Я знаю, - отмахнулся Лёша. Слабо, тихо, совсем неубежденно. — Или думал, что знаю, а в итоге... — Лёша, - Женя нахмурился почти тут же, и этот тон — недовольный, но осторожный — заставил парня открыть глаза. — Ты же не поверил ему? Лёша устало протёр глаза быстрым движением и выдохнул так потеряно, что у Жени сперло дыхание. — Я не знаю, Жень. Ты понял что я сделал? - он вернул взгляд, быстро проморгавшись. Женя поджал губы, не поняв: пытался вернуть взгляду фокус или смахивал слезы? — Я накинулся на него как больной. Он даже не защищался, блять, я просто... - Лёша хмыкнул, но звук вышел пугающе весёлым, на гране истерики. — Я избил отца, это что за новый уровень моего сумасшествия? Женя тут же нахмурился. Так вот в чём дело. Лёша снова начинал это: залезал в такие дебри своей головы, что иногда Женя не знал как его оттуда вытащить. — Какого сумасшествия? — А что? Это нормально? - Донской больше не улыбался. Быстрая перемена не пугала: лучше так, чем с той натянутой, нервной улыбкой. Женя уже открыл рот, чтобы ответить, но Лёша не дал, продолжив. — Нормальные люди не избивают своих отцов, Жень. Нормальные люди вообще не...- он умолк всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы напряжение вновь пронырнуло в воздух. — Не ведут себя как я. Грудь сдавило. Он не должен был слышать такое от Лёши, это было так неправильно. Нельзя так. Не от Лёши, чья улыбка занимала пространство и светила лучше любого прожектора. Не от Лёши, что не умел осторожно подбирать слова, но каждое — било правильно, честно. Не от Лёши, чьё чувство справедливости было таким острым, что иногда приходилось его насильно оттаскивать, чтобы не лез. А он лез. Лез и не жалел ни секунды. Не от Лёши, что дал Жене смысл быть. Не от Лёши, что стал лучшим человеком в его жизни. — Что он сказал? - тихо, вновь подняв руку, чтобы провести по скуле ещё раз, в тихой ласке. Он не хотел знать как это было, насколько сильно Лёша бил и насколько худ да беден был его отец, раз тот смог «накинуться». Мучала другая мысль, знание, за что бы отец не получил — слова засели в Лешиной голове, поселившись паразитами. И Жене нужно было знать, что они из себя представляют. Что именно сейчас вертелось в чужой голове. Леша не отстранился, но складка между бровей не исчезла, наоборот, углубилась. — Это важно? Я всё равно должен был держать себя в руках. - он упрямо качнул головой в не проходящем на себя раздражении. Женя устало вздохнул. «Должен», «не должен» — какая теперь разница? Лёша в первую очередь не должен был ехать туда, но вот мы здесь. — Лёш, - рука гладящая скулу опустилась и едва ощутимо легла на бок чужого бедра. Так бережно, что на секунду Лёша сам метнул на неё странно не верящий взгляд. — Ты повёл себя как идиот. Я не спорю, я говорю тебе об этом всегда. Тебя легко раздраконить. Что ты вмазал ему разок я не удивлен. Лёша поджал губу, неубежденно хмуря брови. — Жень, я не «вмазал разок». Тогда мне вообще показалось, что я... - он запнулся, внезапно сам испугавшись одной лишь мысли. По спине прошёлся холодок, и кажется, даже Женя его почувствовал. Он наклонил голову набок осторожно, сразу насторожившись. — Что? Лёша зажмурился. Одной секунды хватило, чтобы непослушный язык вывалил пугающие слова, как приговор — себе. — Что я убить его готов. Женя замер и, кажется, не дышал. Мозг тормозил, а все слова, казавшиеся подходящими, в миг стали пустыми. Взгляд не покидал Лёшу — тот сжался, будто вес сказанного придавил неожиданно сильно. Будто не слова, а сама мысль, упавшая давно, где-то в глубине отцовской квартиры, размазала всё, что Лёша успел сохранить, в кошмарное, жуткое месиво. Донской не поднимал глаз, бегая ими по содравшимся костяшкам, и выглядел так, будто Женя был его личным судьёй. Он ещё не знал вердикта, но определённо считал, что приговор уже вынесен, и единственное, что его ждёт дальше — казнь. — Не готов, - слова дались тяжелее, разрезав тишину комнаты, но заставили Лёшу тут же вскинуть голову в хрупкой надежде. — Потому что здесь, - Женя осторожно ткнул пальцем куда-то в чужие кудри, стараясь избегать припухшей зоны у виска. — Надеюсь, ещё осталось немного мозгов. Лёша замер, не до конца веря в это легкое, почти глупое опровержение. — Я серьёзно. - он постарался сделать голос тверже, но всё ещё звучал неуверенно. Растерянно. — Я же не совсем... Женя вернул ладонь на чужой бок и сжал сильнее. — Послушай. Сейчас ты напуган, поэтому и думаешь, что был готов, но... Лёша не слушал. Мысль пульсировала громче любого объяснения, она не слушала оправданий. Она сама стала судьёй. — Я бил и не мог остановится. - выпалил и тут же замолк. На секунду в голове стихло. От сказанного резко заворотило, будто он сам себя обманывал. Это же... Это же было неправдой? Он помнил дикий испуг, помнил, как кулак замер, стоило кровавому месиву на лице отца отпечататься в голове. Помнил, как сперло дыхание от панических вдохов папы, захлебывающегося кровью. Он испугался, испугался до смерти — за него, за себя, за свои руки, сделавшие это. Он остановился. Он не бил — замер, как олень в свете фар. Остановился. Остановился. Он остановился. Женя разбил тишину, словно вытащив Лешины мысли на свет. — Но остановился же? Лёша нервно хмыкнул. Перебирая пальцы, ковырнул ногтем кутикулу. Кровь подступила сразу же и парень смазал её, вытирая пальцем. — Только потому что в трубу вписался. В осторожном взгляде Жени что-то затвердело, но там тут же проскользнуло паническое беспокойство. Лёша проиграв, скривился. Черт. Не нужно было. Женя же снова начнёт... — Подожди, так ты влетел в неё? Уже начал. В его тоне проскользнуло что-то похожее на то, что часто мелькало в голосе мамы — шок, смешанный с волнением. Тонкая нить между тем, чтобы разволноваться и начать ругать. Чаще всего, оба предпочитали не выбирать что-то одно. — Да он неплохо меня приложил... - Леша попытался отклониться, неловко, совсем непринуждённо. Ну же, поверь, что всё в порядке и не начинай. — О трубу? Головой? - Женя нахмурился сильнее. — И ты не сказал мне сразу же? — Я говорил... Лёша попытался возразить, но для Жени ничего, кроме: «О, Жень, привет, я виском в трубу влетел, очень больно, да» не считалось значением слова «говорил». Он снова нахмурился и убрал руку с бедра. Женя выглядел растерянно и теперь его взгляд, что раньше смотрел на рубец лишь слегка взволнованно, таранил его такими глазами, будто Лёша уже подхватил сепсис и умрёт, примерно, через полчаса. — Нормально нужно было говорить, а не обрывками. - буркнул Женя. Он снова потянулся рукой к ране, но не коснулся, будто одними своими зоркими глазами мог что-то увидеть. И это что-то обязательно должно было быть пугающим, обязательно плохим. Женя опустил руку и выдохнул — слегка рвано, пытаясь сообразить, что сейчас делать с человеком, что прирос к дивану с теперь очевидным сотрясением мозга. Он быстро протёр глаза ладонью, заговорив негромко, но с тоном, не подразумевающим возражений. — Давай, собирайся. — Куда? - Лёша напрягся. Знал куда. Знал, что он это скажет. Знал всё, но как Женя не понимал, что ему туда нельзя, никак нельзя? — В больницу, Лёша, куда? — Жень, какая больница, не выдумывай. - он дёрнул плечом и опустил голову, покачав ей. Тут же пожалел. Тупая, ноющая боль ударила резко, почти отклонив назад, к спинке дивана. Женя проследил за этой жалкой попыткой сдержать боль и стал только более убежденным. — Ты здесь не останешься. У тебя как минимум сотрясение. - он сложил руки в замок, опираясь локтями на колени, и повернул голову, не сводя с Лёши глаз. Старался, чтобы голос звучал нерушимо, даже командно. Выходило жалко — пока только тревожно. — А если череп треснул? Ты об этом подумал? — Ты накручиваешь себя. Лёша поймал себя на мысли, что так даже лучше. Что от этого волнения щемило сердце, что в Женином взгляде больше не отражались все ужасы его боли, вновь переплавившись в хотя бы знакомую тревогу — и так было легче. Всяко лучше, чем тяжёлые взгляды и слова, что приходилось вываливать из себя силой. Только был один, огромный минус. Лёша попытался заговорить вновь, но Женя не дал вставить и слова. — Или гематома? Лёш, она припухла. - Женя встал с дивана, направляясь к лампе и не переставая причитать. — Ты вообще в курсе, что от этого умирают? — Никто не собирается умирать. - упрямо возразил Лёша, на что получил лишь выразительный взгляд и поворот лампы — резко, прямо в лицо. — Ай, Жень! — Сильно режет? — Да, сильно, - быстро пробормотал, уже успев спрятать лицо в ладонях, крепко их прижав. — Как режет? - Женя спрашивал ровно, с особенной, свойственной только ему ноткой следователя. И Леша внезапно, очень глупо и несуразно почувствовал себя допрашиваемым. — Больно режет, как оно ещё может резать? - пролепетал быстро, почти нетерпеливо. — Жень, ну, убери. Парень подождал секунду и всё же развернул лампу обратно. Лёша громко выдохнул, но рук пока не убрал, будто пытаясь ладонями сохранить боль в глубине, не давая ей вырваться и взвыть сильнее. — И после этого ты не хочешь ехать? - Женя выгнул бровь, пробегаясь взглядом по парню на диване. Снова скрючившийся вид Лёши заставил смягчиться, но в голове тут же разнеслось: «Не давай ему развалиться. Настаивай. Ты же его знаешь.» Женя знал. Знал, что Лёше нужна была помощь, необходима. Без должного напора стоило только сдать назад — и он её не примет. А вдруг, и в правду: трещина? Гематома? — Я никуда не поеду, сказал же. - пробурчал в ладони так по-детски, что Женя закатил глаза. — Похоже, что я спрашивал? — Жень, пожалуйста, - выдохнул Лёша и в его голосе проскользнула мольба, заставившая парня на секунду засомневаться в собственном напоре. — Да, Лёш, именно. Пожалуйста. - он заговорил уже спокойнее, сев обратно на диван. — Это не шутки, ты знаешь... — Там ничего нет. - Лёша повернул голову, вернув взгляд. В нём не было того упрямства, что ожидал Женя. Только усталость и осторожность, смешанная с едва уловимой нежностью. — Меня кучу раз прикладывали чем-то и похуже трубы. — И в чём гордость? - парень выгнул бровь, всё ещё неубежденно, но гораздо мягче. — Ни в чём, - Лёша честно пожал плечами и впервые на его лице выступила улыбка. Настоящая улыбка, такая слабая, даже слегка вымученная — искренняя. — Просто... Я буду в порядке. Женя слабо хмыкнул, обреченно покачав головой. Ох, какая голая уверенность. Она всегда раздражала. Лёше не хватало только броситься под машину, а потом приползти с идиотским: «Я буду в порядке». Жене даже иногда казалось, что у Донского напрочь отсутствовало правильное понимание травм и их последствий: он думал, что специально для него смерти не существовало? Что смерть думала: «О, это Лёшка Донской, мой неприкосновенный мальчик»? Что можно сигать куда угодно и «быть в порядке»? Что его это не коснётся? — Ты испытываешь мои нервы, - честно, но спокойно выдохнул Женя. — В чём сложность съездить проверить и не капризничать, как малый ребёнок? — Я не хочу, чтобы... Женя едва сдержал усталый стон. — Сейчас это вообще не зависит от тебя и... —... Мама узнала. - но Лёша закончил. Тихо, опустив голову. Женя умолк. Внезапно раздражение, воспаленное тревогой, подкатило к горлу — поначалу. Хотелось встряхнуть, сказать, что это последнее о чём сейчас стоит думать с пробитой башкой. Но тут же это чувство отпустило, стоило заметить, как Лёша прятал глаза и неловко пожимал губы. Черт, Женя что, опять вёлся на это лицо, вот так просто? — Она в любом случае узнает. — Да, но не сейчас, - Лёша быстро облизнул языком пересохшие губы. — Сейчас я... не готов. «А будешь?» — не сорвалось с языка. Женя сдержался, прикрыв глаза. Нет, правда, к такому вообще можно было подготовиться? — Разница всего пару часов, - вместо этого возразил Женя. — Тебе в любом случае придётся с ней поговорить. — Не пару часов. - опять упрямо, и Женя уже успел нахмуриться, но Лёша тут же продолжил. — Она сегодня в ночь. Дунайский непроизвольно метнул взгляд на часы: полдевятого. Уже ушла, чёрт. — То есть, ты ещё и один будешь этой ночью? - Женя вновь нахмурился, сильнее. Он думал, что дома после такого мама с Лёши глаз не спустит и он будет спокоен, зная, что тот под контролем, а в итоге? — Боже, Женя, - Лёша почти простонал, устало откидываясь на спинку дивана. — Дарен дома. И я не чувствую себя умирающим. «Каким ты меня сделал» — пробурчал совсем тихо, едва слышно, на что Женя закатил глаза. В какой-то мере Лёше повезло, что сейчас он был больным и несчастным, и бить его точно было нельзя. — Дарен ребёнок. — Ему уже тринадцать, - возразил Лёша, всплескивая руками, но тут же об этом пожалел. — Нихрена он не ребёнок. Я в тринадцать... — Я знаю, что ты делал в тринадцать. Скажи спасибо, что он таким не занимается. Лёша помедлил, но всё же дёрнул плечом, молча соглашаясь. — В любом случае, если что, он справится. — Справится с чем? — Говоря на твоём языке, - начал Лёша в странном, нежном поддразнивании. — Если вдруг что, он сможет мне вызвать скорую или типа того. — Говоря на моем языке? - Женя выгнул бровь. — Ты же переживаешь, что я тут умру. - фыркнул Лёша, но этот жест задавил чужой внезапно нахмурившийся взгляд. — А что, беспричинно? То, как вышли эти слова заставило Донского умолкнуть. Женя ведь был прав. Он волновался и это была Лёшина вина. Это он перечил, напрягал и вел себя как ребёнок, когда единственное, чего Женя действительно хотел — чтобы он был в порядке. — Жень, пожалуйста. - он выдохнул, потерев переносицу и непроизвольно смягчив голос, будто тот внезапно потерял опору. Дунайский не дрогнул, но грудь сдавило, стоило снова обратить внимание на этот вид. Под сердце врезался неприятный укол вины. Лёша сидел здесь, сдерживая боль, терпя навязчивые мысли, пытаясь выглядеть хоть чуточку стойким. Может, не стоит так давить? Может, Лёша прав и всё, что ему нужно — не скорая, не нравоучения, а то что Женя всегда безусловно давал ему: принятие. Дунайский не был уверен, что был способен на это, когда всё нутро дрожало от навязчивой, ничуть некрасивой, даже страшной мысли. — Мы съездим, а там и на учёт в травму, и маму с работы выдернут, и... Нервы ей потреплют. Женя замер. Точно. Вот оно что. Лёша не капризничал, не упрямствовал с привычной установкой «Я справлюсь сам» — как Женя мог усомниться? Парня не пугала слабость: её он показал сегодня достаточно. Мама, её реакция — вот, что было по настоящему страшно. Лёша не знал как выдержать испуг в её взгляде, искру разочарования в глазах. Ему казалось, он будет помнить этот взгляд вечно — мама встречала им каждый раз, впиваясь в приходившего с синяками и ссадинами Лёшку. Мальчик не говорил. Лишь смотрел детскими, пугающе неправильно затравленными глазами, обозленными на мир в уже таком возрасте, и пачкал кровью ручку двери. А ведь мама только начала думать, что всё налаживается. Что в десятом то классе сын наконец взялся за голову, утонув в учёбе, музыке и друзьях. Леша тоже думал, что всё налаживается. Но вот он — пойдёт домой от отца с пробитой головой после самой пугающей и странной драки в его жизни. И ей снова придётся встретиться с этим затравленным, виноватым взглядом. Парень поджал губу. Боже, какой же он говнюк. Женя не прекращал всматриваться в чужое лицо и колкость под сердцем не ушла — стала ритмичной, подстраиваясь под удары сердца. Голову не покидала мысль: вдруг Лёша всё же был прав? Вдруг Жене не стоило давить, просто позволить решить самому? В конце то концов, он не был его мамой. А Лёша — не был маленьким, хоть и не всегда мог оценивать своё состояние трезво. Парень, если подумать, не выглядел «умирающим»: разве, если бы всё было настолько хуже, симптомы не были бы ярче? Донской бы не нашёл сил отказываться так яростно, не улыбался, пусть и слабо, и не поддразнивал. Если бы, всё было хуже, Лёшу разрывало от боли в голове, а так... Он мог даже спокойно сидеть. Лёша бы сразу сказал, если стало невыносимо. Женя выдохнул, и отпуская мысль окончательно, решил, что Лёша в силах выбирать сам. — Ладно, - тихо, сдаваясь. Донской замер и поднял взгляд резко, не ожидав, что он так просто, так быстро отступит. На лице расплылась кривая, но такая тёплая улыбка, что в голове Жени пролетела мысль, мягко укрывающая все остальные: наверное, он сделал всё правильно. — Но если вдруг станет хоть немного хуже ты тут же скажешь, ясно? Лёша не понял почему в груди так густо разлилось тепло. Может, потому что Женя не вел себя, как мама, не пытался насильно его исправить. Может, потому что он не закрывался как Дарен, стоило Лёше оступиться. Может, потому что Женька никогда и не считал его по-настоящему сложным? Да, скорее это. Это было так непривычно, так безусловно, что Лёша иногда всерьёз задумывался: был ли Женька реальным? А если и был, то за что Лёше, такому совершенному идиоту, Бог послал ангела? — Ясно, - он не смог сдержать уголки губ, ползущие ещё выше. — Если даже немного, сразу зовёшь Дарена и вы вызываете скорую. Потом ты звонишь мне. Ты понял? - Женя отвёл взгляд. Рука потянулась к карману, механически доставая телефон. Командный тон только разжег трепет, заставив Лёшу тихо хмыкнуть. — Понял. Он прильнул ближе. Женя не обратил на это особого внимания, сконцентрировавшись на экране телефона и что-то печатая в поисковик. Лёша, в своей обычной манере, последовал совершенно устраивающей его привычке: голова наклонилась, пытаясь облокотиться на чужое плечо. Но тут же в кудри влезла рука Жени, останавливая и слегка, осторожным движением отодвигая. — Уберись, а то сейчас занесёшь себе в рану всякой заразы. - пробурчал, не отрывая глаз от телефона, но в голосе не было настоящего недовольства. Лёша едва заметно надул губы, но спорить не стал, медленно откинувшись на спинку дивана. — Ладно-ладно, - он беззлобно фыркнул. Взгляд медленно, избегая режущей глаза боли, проплывал от изящного профиля Жени к телефону в его руках и обратно. Экран горел белым светом, слишком ярким для приглушенного тона комнаты и замученного мозга. Лёша не видел содержимого: текст поплыл, долго смотреть было невозможно. Всё же вернул внимание на Женю — так не болело. — Что ты делаешь? Парень не отвлекся, бегая взглядом по тексту, ещё не добравшись до картинок-примеров того, как быть не должно. — Смотрю как твой пиздец на башке перевязать. — Умно, - Лёша не сдержал нежного фырканья и позволил себе осторожным движением закинуть голову, давя мягкую обивку дивана. — А то, - наконец хмыкнул Женя и лёгкость этого звука заставила часть тяжести в груди Лёши плавно спасть. Дунайский метнул проверяющий взгляд на парня, всего на секунду, и вернул обратно. — Сильно голову не запрокидывай, - буркнул он и Лёша послушно приподнял голову. — Я что, дохера на врача похож? Уголки губ дрогнули в непроизвольной, слабой улыбке. Лёша всё же уложил голову, но не нарушая своеобразного приказа. Он прикрыл глаза, немного отвернув её от света лампы, прячась в Жениной тени. — Ты лучше. - тон вышел мягче, с едва ощутимыми границами, а рука сама нашла чужое бедро, бережно накрыв ладонью — попытка почувствовать, даже сейчас сохранять контакт, хоть малейший, раз от плеча его отогнали. — Помолчи, а, - буркнул Женя без недовольства, с «занятым» тоном, что обычно появлялся, когда Донской очевидно отвлекал и нужно было сделать вид, что он ой как против. Лёша знал и ничего не сказал. Наконец он позволил себе помолчать, вновь прислушаться. Но его встретила тишина: полная — в голове, и относительная — снаружи. Краем уха он всё ещё мог слышать как ходят стрелки часов, как слабо гудит лампа, как дышит Женя. Это неожиданно успокаивало, даже как-то убаюкивало. Шёпота больше не было. Лёша знал — он не ушёл, просто забился в глубь, ожидая лучшего момента. Он знал, что тот выберется, знал, что придётся снова встретиться с ним. Но ведь сейчас у того не было голоса? Следующие пол часа шли мучительно долго: Женя сверял рану с фотографиями, ещё не решаясь прикоснуться, ища признаки гематомы. Крутил головой Лёши в разные стороны, не жалея. Не найдя ничего страшного, они оба тихо, облегченно выдохнули, но не сказали ни слова. Худшее началось, когда к ране пришлось наконец то полезть. Женя старался промывать её аккуратно, перечитывать каждый шаг правильной перевязки, смазывал края зелёнкой и даже дул. Лёше казалось, что он запомнил каждый свой вздох, каждое шипение и тихое мычание. После смягчающегося взгляда Жени, слов, слетающих с языка: «Потерпи», «Дыши», «Немного осталось» — становилось странно легче, на одну, какую-то священную секунду. Когда Лешины мучения оказались закончены, он тут же прирос к спинке дивана и тяжело выдохнул, сбрасывая с себя всю ношу. Женя чуть отодвинулся оценивая свою работу: перевязка на голове Донского смотрелась до абсурдного смешно. Кудри приподнялись, а те, что падали на лицо и виски теперь нелепо обрамляли бинт. Женя не смог сдержать улыбку. — Не давит? — Нормально, - устало выдохнул Лёша, вернув на Женю взгляд из под ресниц. — «Нормально»? - он неудовлетворенно выгнул бровь. Лёша опять говорил слишком неоднозначно: это «нормально» означало «Да, хорошо» или «Да, потерплю»? — Хорошо, - всё же слабо кивнул, приподнимаясь обратно. — Не давит. — Тогда хорошо. Уголок губ Жени слабо дрогнул. Он не отводил взгляд от зелёных глаз, казавшееся гораздо темнее в приглушенном свете комнаты. Лёша больше не заговорил, хоть и выглядел так, будто хотел. Где-то на улице раздался гром, пробившись рокотом через стены просторного гаража. Никто не дрогнул, не отвёл взгляд, не отвлёкся. — Будешь сохранять режим. - вновь заговорил Женя, странно тише, чем раньше. Гром разлился протяжнее, где-то совсем рядом, став громче. — Отдыхать и не напрягаться, - продолжил Лёша, кивнув с улыбкой, что делала его вид ещё глупее. — Знаю, сэр. — Да, - ответил Женя без подыгрывания чужой попытке шутить, но не прятал нежности, прорывающейся сквозь терпеливый, усталый тон. — И пару недель походишь без репетиций. Лёша перестал улыбаться и в его взгляд просочилась совсем детская, оголенная растерянность. — Но... — Тебе покой нужен. - тут же возразил непоколебимый Женя. — Жень, это слишком много, - Лёша не прекратил осторожных попыток убедить. — Через пару дней всё пройдёт. — Мне верить врачам или человеку с сотрясением? - парень показательно махнул телефоном с открытой в нем статьёй. Лёша выдохнул. Аргументов не осталось, ведь Женя, наверное, опять был прав. Пишут же не зря — врачи серьёзные и умные люди, как никак. А он? Но всё равно недели без их шумных посиделок казались персональным адом. — Одна, - слабо улыбнулся Лёша, пытаясь сделать просящий, совсем невинный взгляд. Женя растерялся всего на секунду, но тут же хмыкнул, покачав головой. Что за лицо этот идиот сейчас сделал? — Ты ещё будешь со мной торговаться? — Это компромисс. - поправил он, улыбнувшись шире. — Это методичка. - возразил Женя, ещё раз показательно кинув взгляд на телефон, что успел отложить на диван. — Мы же хотели продолжить в центре на нашем месте играть, пока не так холодно, - начал Лёша по новой, будто так Дунайского можно было убедить. — Пару раз сыграют без тебя, ничего не случится. — Неделю, Жень, - не унимался Донской, но его прервал усталый тихий, совсем не серьезный стон. — Ты меня уже достал, - он старался сказать это серьёзно, но сорвался на тихий смех. Лёша на секунду замер — расслабляющийся смешок Женьки врезался в грудь, сковав тело пугающе приятным трепетом. — Можешь брынчать дома что хочешь, но на репы нельзя. Хочешь, чтобы тебе башку одной бочкой разорвало? Женя говорил почти насмешливо, со странной, наконец то пришедшей лёгкостью. Леша неосознанно перенял эту улыбку. Но от представления, как палочка Юры с силой врезается в бочку и каждый удар отдаётся в голове резкой болью, стало нехорошо. Лёша скривился на миг, только Женя успел поймать это движение, выгнув бровь с выражением, победно мурчащим: «Ну, что, я опять прав?» — Ладно, - Донской сдался, на что улыбка Жени стала теплей. — Режим. Гром снова разбил умиротворение, пробегаясь дрожью по стенам. Женя метнул взгляд на входную дверь, будто действительно мог там что-то увидеть и вернул обратно на парня. — У нас не осталось зонтов? — Саша утром забрал. — Черт, - тихо выругался Женя, бегая взглядом по лицу Донского, что странно не отводил глаз, будто примагниченный. — Я тебя провожу. — Спасибо, - гораздо тише выдохнул Лёша, и вместе с этим глубоким взглядом шепот послал по спине внезапную волну мурашек. — Не за что, - так же тихо, неожиданно подстраиваясь под этот тон, словно в момент всё стало слишком хрупким, или лучше — личным. — Да есть за что, - честно, но как-то меланхолично хмыкнул Лёша, наклоняясь ближе. Женя не двинулся, только затаил дыхание. — Если бы не ты, я... — Не начинай, - прервал он, покачав головой. Дыхание до сих пор не отпустило: Лёша всё ещё был слишком близко. То, как он искал контакт было не удивительно — особенно сейчас. Его рука всё ещё лежала на чужой ноге, а взгляд ни на секунду не оставлял Женю: вцепился в последнее, что всегда было рядом, как умел. — Ненавижу твоё «если». Лёша тепло сощурил глаза, когда улыбка стала более робкой, совершенно непривычной, но абсолютно ему идущей. В первый раз, когда Женя её увидел: именно такую, много лет назад, грудь сдавило до сбитого дыхания, и сейчас, видя её вновь, до сих пор не отпустило. От знания, что он был единственным, кто её видел, единственным, кто должен был её хранить пересыхало во рту. Женя думал, что, вероятно, не был создан для этого, не был способен не разбить, уберечь и дать Лёше то, что, скорее всего, должен. А тот и не требовал многого. Может, это и подкупало. Может, это и заставляло давать. Лёша собой защемлял сердце и это было единственным, что нужно было Жене. — Глупость сказал, - шепнул Донской перед тем, как придвинуться ближе, уткнувшись лбом в чужое плечо. Кудри щекотнули кожу и Женя замер, затаив дыхание. Он попытался начать дышать, но вышел только рваный, дрожащий вздох. Рука скользнула в запутанные от дождя кудри. Не давя, но держа. — Ты всегда говоришь глупости. Ещё один удар грома. Протяжнее на несколько секунд, громче на пару децибел. — Странно, да? - Женя почувствовал как плечо слабо вибрирует от чужого голоса, что сейчас казался особенно хрупким. — Я час назад думал, что умереть готов, - голос сошел с шепота, всего на немного став громче, чтобы не бубнить в чужую кофту. — Просто... провалиться под землю. И не существовать, чтобы просто не думать обо всей этой херне. Женя прикрыл глаза. Слова обтянули сердце, сжав так сильно, что Женина рука в чужих волосах дрогнула. Иррациональный страх подкатил к горлу, будто Лёша был не в порядке, не в его руках, а остался где-то там — с кровью, болью и ближе к распаду на шаг. Женя пытался, правда пытался заговорить громче, но стоило открыть рот, слова выскользнули боязливым, сиплым шёпотом: — А сейчас? Лёша молчал секунду, и чужое сердце уже почти успело рухнуть, но по плечу снова прошла дрожь. — Сейчас не готов. Стоило этим словам выйти, что-то внутри отпустило. Женя выдохнул, ведь в этом тоне не было сомнений, даже утайки и попытки успокоить. Лишь проскользнула заражающая, внезапно освобождающая лёгкость. Лёша приподнялся, отстранившись всего на чуть-чуть, застыв в паре сантиметров от чужого лица, выискивая ответ на бьющийся в висках вопрос: «Мы в порядке?» Руку из волос Женя не выпустил, лишь слегка расслабил, чтобы не оттягивать неприятно чужие кудри. Он не растягивал дистанцию, бегая взглядом по чужим зрачкам и слабо подрагивающим ресницам. — Сильно больно? - рука переплыла с кудрей на щёку, замирая там. Лёша приоткрыл рот, и сомкнул губы тут же, лишь прильнув к ладони сильней. — Не больно. — А честно? Слабый смешок Жени горячо опалил лицо, но в этом было что-то освобождающее, что-то, что заставило губы дрогнуть в очередной, но такой робкой улыбке. — Честно, не сильно. Пальцы прошлись по скуле в нежном поглаживании. — Ты меня так напугал, - выдохнул, как самое пугающее признание в своей жизни. Наверное, так и было, ведь в тени Лешины глаза стыдливо мелькнули. Он не отрывал от Жени взгляд: тот загораживал собой свет лампы, его острые черты лица тонули в тени и мрак делал их мягче. Пальцы слабо дрогнули в желании докоснуться, но не смогли сдвинуться. Сейчас Женя в правду выглядел, как ангел. Такое вообще... можно было трогать? — Я не хотел, - выдохнул на рефлексе, растерянно, но Женины глаза убеждали: он рядом. И трогать можно. — Знаю, - парень кивнул, почти отмахнувшись от ничего не значащих слов. Они ведь и так знали: каждую крапинку друг друга, каждый изгиб и сантиметр кожи. Значение секундного движения или мимолетного взгляда. Знали их общий язык, что приходилось кропотливо изучать, чтобы говорить свободно. Лёша наклонился ближе, но замер, стоило свету мелькнуть за чужой спиной. Глаза забегали быстрее: Женька правда казался нереальным, таким завораживающим. Донской мысленно хмыкнул: возможно ли вообще быть настолько красивым? Он не думал насколько глупо выглядел, рассматривая чужие черты словно в первый раз, не думал о том, как долго это делал. В голове вертелась лишь одна мысль, одна и та же каждый раз, стоило им оказаться так близко: можно вообще? Моментами Лёша боялся даже трогать руками — не испачкать, не замарать что-то настолько священное — не говоря уже о том, чтобы касаться губами. Он делал так десятки раз, больше — сотни, за столько лет. И каждый раз казался проверкой на прочность, тестом, который он боялся провалить. Вдруг, стоит Лёше только выдохнуть в эти губы, как Женя рассеется? Казалось, он слышал стук чужого сердца, или это свое отдавалось в ушах? Вместе с этим шёл и другой звук, нетерпеливый голос той стороны, что отчаянно сильно нуждалась в том, чтобы наконец прильнуть, прижать, почувствовать то от чего в предвкушении покалывало губы. Он почти кричал: «Целуй!» Женины ресницы дрогнули. Секунда, от которой Лешино сердце подскочило в горло. «Ну же, целуй, не будь идиотом!» Женина голова слегка наклонилась, он не отрывал взгляд, впившись им Лешины глаза. Во рту пересохло. Лёша наклонился ещё ближе, сплетая их дыхание, но не касаясь, лишь лаская воздухом губы друг друга. Губы Жени слабо раскрылись, расслабляясь. Донской тяжело сглотнул. Хотелось взвыть. Он никогда не медлил, не тянул так долго — всегда не хватало терпения. Сегодня у Лёши горели синим пламенем уроки выдержки, которые тот с крахом проваливал, но этот... А нахер она была нужна, эта выдержка? Чего он ждал? Чего боялся? Он же помнил какие мягкие чужие губы, помнил какие они на вкус, помнил какие звуки Женя обычно издавал. Помнил всё, зная, что это были вещи, которые он никогда не смог бы забыть. Как Женька наклонял по птичьи голову, как цеплялся ладонями за волосы, как... Женя рвано, дрожаще выдохнул и жар прошёлся по чужим губам, резко выгоняя всё прочее — неважное. Ненужное: всё, что не касалось их, дыхания, самого Жени. Лёше казалось, этот выдох снёс ему голову. Он приоткрыл губы, чтобы спросить, узнать, но... «Целуй его» — прорезалось в пустоте, и эта мысль казалась самой правильной, самой свободной за сегодня. Слова стали не нужны, почему он вообще считал их важными? Единственное, что сейчас было действительно важно опаляло его губы и пронзало глаза. Лёша поддался вперед быстро, почти рвано, но впиваясь в чужие губы с особой бережностью, точно зная как Женю нужно целовать. Парень ответил сразу же, успев только вдохнуть — так же быстро, как и закрыть глаза, запуская в кудри вторую ладонь. Камень, твёрдо давивший на грудь всё это время, упал, разлившись теплом внизу живота. Отпустило — быстрым освобождающим рывком. Леша был в порядке, был здесь и ощущался также, как и всегда: также мягко, но напористо, также хорошо. Женя слабо потянул кудри, пытаясь держаться, когда реальность размякла, но тут же спохватился. Чтобы не задеть бинт, ни в коем случае не оттянуть, болезненно давя на рану, он отпустил пряди, оставляя чужие волосы. Лёша тут же поддался вперед: хотя, казалось, куда ещё? Его руки нашли привычный путь к чужой талии, закрепляясь, будто покидавшие волосы руки Жени всерьёз его всполошили. Дунайский, не задевая перевязки, позволил своим ладоням соскользнуть вниз, на чужие плечи, мимолетным движением задев шею. Воздуха не хватало и он отстранился на секунду, не открывая глаз, но стоило ему сделать вдох, Лешины губы вцепились обратно, в свое законное место. Руки сильнее сжали чужие плечи: Донской не заставил себя ждать и, усилив собственную хватку, осторожно потянул парня на себя. Лешины действия кружили голову и на секунду Женя задумался: не собирается ли Донской грохнуться в обморок или что-то вроде того? Если здоровому Жене становилось до приятной дрожи нехорошо от каждой встречи с чужими губами, то как ему, с сотрясением и этим бешеным, не щадящим напором? Лёше казалось, что он терял связь с землёй и на последних силах мыслить, подумал, что это было лучшее чувство в его жизни. Женя был здесь, в его руках, на его губах, в голове — везде. Он занимал пространство, ту пугающую пустоту, что становилась злее и злее. Женя был — этого было достаточно. Это было всем. Одна рука оставила талию, скользнув к шее, застав Дунайского резко и так оголенно промычать в поцелуй. Лёша едва не вздрогнул от нахлынувших мурашек, но сдержался, хмыкнув, абсолютно довольный тем, на какую реакцию смог вывести. Женя почувствовав на своих губах дрожь смешка, мысленно закатил глаза, но не отстранился. Его пальцы быстрым движением — несильно, но показательно — ущипнули чужое плечо. Лёша тонул. В ощущениях, в Жене, в мире, что сузился до масштабов этой комнаты, до пылающего жара в груди и электричества на губах. Его совершенно устраивала такая роль утопающего — он даже не пытался глотать воздух, выныривая из этого душащего, сводящего с ума ощущения. Он ни за что не покинет эту глубину. В планах было остаться там навсегда — там и слечь: выжатый до последней капли, лишенный всех мыслей и абсолютно счастливый. Гром обрушился вновь, и наверное, на улице сейчас происходил целый погодный апокалипсис, выпавший на начало сентября, но кого это волновало? Им всё ещё предстояло вернуться домой. Под гром, молнию, ливень или град, да хоть шторм или что там — не имело значения. Не сейчас, не в ближайшее время, не когда мир таял, теряя твердость. Громыхнуло гораздо громче, будто внезапно заглянул внутрь и никакие стены не сдержали его рокот. Эта странность зацепила что-то в голове Лёши, но тот тут же от неё отмахнулся, как от надоедливой нарушительницы их с Женей гармонии. Женя же отстранился, медленно открывая глаза, встречаясь с видом чужих подрагивающих ресниц — не сразу, но через пару секунд, явно сильнее задетый громким рокотом. Лёша нахмурился, когда губы неприятно закололи, встретившись с пустотой. Следующий звук рассек студию сильнее грома, ведь он был ближе, реальнее: хлопнула дверь. Сердце подскочило к горлу, когда их хрупкий, тщательно выстроенный мирок треснул. Лёша распахнул глаза, заметив уже повернутую в сторону двери голову Жени и тут же повторил это движение. В коридоре моргнул свет, и зажегшись, заставил Донского резко сощуриться, но глаза не закрыть, тем более не оторвать. Камалия впилась в их обоих не менее растерянно, будто совсем не ожидая, что на студии кто-то есть. Неловкость и даже небольшая вина скользнула на её лице, но она не двинулась, тоже скованная неожиданностью. Лёша долгие секунды пялился, но внезапно уголки губ дрогнули в слабой, глупой усмешке: Боже, это было так странно. Девушка стояла в прихожей с открытым видом на всю студию, замерев там и не зная можно ли вообще зайти. Она была насквозь мокрая — джинсы и водолазка прилипли к телу, полностью облегая фигуру, а с лица скатывались капли дождя. Распущенные волосы, кончающиеся ниже поясницы, сбились в блестящие, промокшие пряди, по которым тоже стекала вода. Тушь слегка потекла, хоть и была водостойкой. Лёша вновь хмыкнул громче, неосознанно перенимая на себя внимание. Он не знал какого черта Камалия здесь делала, где был её зонт и почему в такую погоду она влетела сюда, впустив гром. Но её вид — такой мокрый, немного неловкий, но абсолютно счастливый озарил комнату сильнее, чем горевший в коридоре свет. Женя спохватился и отвёл взгляд, наконец убирая с чужих плеч руки. К щекам прилила кровь и он был благодарен всем богам, что в полумраке комнаты этого не было видно. Ещё не хватало добавить внезапной встрече ещё больше неловкости. Он и так успел за эти секунды сотню раз проклясть себя за то, что так глупо не закрыл дверь на ключ, слишком забив голову Лешей. Идиот. Камалия заправила выбившуюся прядь за ухо. Их с Лёшей переглядки не прервались, но тот лишь покачал головой и тогда девушка прищурилась, заметив бинт. Её взгляд стал серьёзнее, гораздо более растеряннее, и с этим выражением лица она выглядела ещё более нелепо, пока с неё стекала вода на коврик у двери. Она громко выдохнула, впервые за это время пошатнув затянувшуюся тишину. В моменте даже забылся поцелуй, что она ненароком прервала, оставив перед собой только бинт, которого днем ещё не было. В голову ударила резкая, но такая привычная мысль. Какого хуя. Просто, какого хуя, Лёша?

***

Уже собранная мама всё ещё хлопотала на кухне. Она никак не могла оставить её в покое, постоянно переставляя грязную посуду в раковину, убирая продукты в холодильник, а потом и вовсе принялась эту грязную посуду мыть. Костя закатил глаза, и с набитым ртом попытался возразить, убедить маму привычным: «Я сам». Она только отмахнулась, пробурчав командное «Ешь!». Косте пришлось сдаться и молча черпать суп дальше под регулярный проверяющий взгляд матери. Она едва заставила его поесть, убеждая, что сын «слишком бледный» и «не дай бог, заболеет прямо перед школой». Даже спросила не болеют ли Татищевы, не заразился ли Костик на своей этой ночёвке? Парень только отмахнулся и отвёл взгляд. Ночевка. Конечно. Мама не знала про ночные посиделки на студии, не знала и про день рождения Жени, тем более про алкоголь — убила бы. Или, вероятнее всего, её раньше инфаркт бы хватил. Единственным выходом было привычно врать, что он на ночь к Юре — ему и его родителям мама доверяла, а зря. Оля и Игорь Татищевы были хорошими, но такими странными родителями, что за всё общение с Юрой Костя так и не смог их понять. Даже не мог разобраться, что он к ним чувствовал: с одной стороны, они были… лёгкими, да, именно. Лёгкими — самое подходящее слово. Они не сковывали, не душили с заботой, нравоучениями и прочим, от чего Косте приходилось ежедневно задыхаться в собственном доме. Но, с другой стороны, казались такими безответственными. Возможно, это было и неудивительно, им ведь только лет пять назад перевалило за тридцать, а у них уже было трое желанных, горячо любимых детей, один из которых уже отучивался последний школьный год. Это было удивительно как, несмотря на всю недосмотренность и мелькающую безответственность, после трех детей и годов бесконечного воспитания, они не утратили лёгкость. Даже наоборот, в какой-то мере, расцвели. Это было только на руку: когда мама звонила тёте Оле (которую, если честно, было очень странно звать «тётей») она подыгрывала им, двум «пиздюкам». «Спят уже, конечно» — уверяла, хоть сама пару часов назад стояла в коридоре, провожая сына и его друга со странным, игривым блеском в глазах. Говорила: «Сильно не разгуливайтесь. И чтобы после комендантского часа я вас на улице не видела, ясно? После десяти со студии ни ногой. Юра, ясно тебе?» Костя до сих пор не понимал как такое было возможно. Но, всё таки, родители Юры и сами до сих пор были не шибко взрослыми, а принцип: «Молодость и свобода» закрепился ещё с их бурных нулевых годов. Иногда это помогало, как сейчас, например, когда он спокойно смог отметить Женин день рождения. Спокойно. Да, конечно, спокойно. Настолько спокойно, что сейчас эта «спокойная» ночь не выходила из головы. Костя ненавидел, когда Юра пил. Хотя это «ненавидел» было очень переменным. Когда они все смеялись в компании это было даже весело, но стоило им остаться наедине, то да. «Ненавидел». Ненавидел, как таял чужой взгляд, как раскрывались губы, как подрагивали ресницы. Как Юра позволял себе цепляться неловкими движениями, касаясь горячими пальцами, как заплетался его язык, как с губ срывались слова, непозволительно двусмысленные в своей честности. Это сводило с ума. Это было порочным кругом, ведь Юра не помнил. Никогда не помнил ничего из этого, даже своего мягкого, почти ласкового тона. «Ты не представляешь, как ты мне нужен, Костик» — до сих пор мучительно громко отдавался в голове чужой, до неприличного нежный голос. И его нельзя было вывести. А хотелось. Ведь наутро Юра говорил об Ане, о том, что… Ну и глупость. Ну и бред, что он вновь об этом вспомнил. Костя думал, что вспышки очарованием Аней прошли, но вот… Юра вновь неуверенно отводил взгляд. Зачем он тогда лез, так неприкрыто и откровенно? Зачем издевался, выкручивая душу одним взглядом, полным чего-то, что Костя никогда не мог разгадать, но эта таинственная мягкость всегда била сильно? Косте казалось его разорвёт — очень скоро и так сильно, что сшить обратно по кускам будет невозможно. Юра путал. Так сильно, что в голову вновь всплывали глупые, ничтожные в своей наивности мысли, чтобы признаться. Костя отгонял их каждый раз, но чужой взгляд, губы и тон загоняли их обратно резким, сильным, безжалостным рывком. — Чего ты так смотришь? – мягко, почти играюще. — А сам то? — Просто хочу, - выдохнул, и эти расслабленные губы расплылись в нелепой улыбке. Мутные глаза сощурились, заставив Костино сердце застрять в острой решётке ребер. Он прикрыл глаза на секунду, сжав ложку сильнее. Не вспоминай. Прекрати. Ешь свой блядский суп. Мама громыхнула посудой и выключила воду. В мгновение на кухню проникла тишина, разбавляемая только шумом посуды, что мама вытирала. Смех Юры — пьяный и лёгкий — разрывал голову. Вспомнился и наклон его головы, и идиотская шутка по «Титанику», что они ненароком вспомнили и то, каким тоном он её говорил. «А нарисуй меня, как одну из этих своих, француженок.» Костя сжал ложку сильнее. Господи, замолчи. «Я без тебя жизни не вижу, знаешь…» Тарелка звякнула, оказавшись на полке. Мама включила чайник. Сердце подскочило к горлу, перекрыв аппетит. «Полежи со мной.» Захотелось закрыть уши, перекрыть этому голосу вход. Но он уже был внутри. Тогда как, как его вытравить? Костя был готов биться о стену, надеясь, что тогда голос Юры разобьётся вместе с головой. «Не уходи.» Свободная рука сама схватила телефон — быстрым, отчаянно резким движением, которое краем глаза заметила даже мама, вытирая последнюю тарелку. Костя открыл привычный чат и пальцы сами забегали по клавиатуре. Выдохни. Ну же, выдохни. Вдох. И выдох.

Саша

был(а) в 15:37

[19:41] Вы: Саш Он снова это делал, понимаешь? Я правда запутался Слова вылетали бездумно, скользя через пальцы. Выплеснуть хоть куда-нибудь, пока они не расплющили мозг. Мама поставила последнюю тарелку и повернулась к сыну, облокотившись поясницей о столешницу. Сначала она ничего не говорила, внимательно разглядывая сына, но потом тепло улыбнулась, крутя в руках полотенце. — Как всё прошло? [19:42] Вы: Он лип опять, и смотрел, будто… Будто я правда что-то значу Костя не отрываясь от экрана, продолжил печатать, и перед тем как ответить, даже быстро закинул в себя ложку супа. — Нормально. Мама выгнула бровь, помедлив, но улыбаться не перестала, просто став настороженнее. — Просто нормально? [19:42] Вы: Я ненавижу, когда он пьёт, я совсем перестал понимать что происходит с нами Костя не глянул на маму, продолжая печатать одной рукой, параллельно пытаясь съесть очень настойчиво предложенную мамой еду. — Ну, да. Как обычно. — Чем занимались? – она продолжила пытаться, развернувшись к плите, чтобы выключить чайник. — Да фильм посмотрели и уснули, - парень отмахнулся. Он привык врать маме, уже даже не помня жизни, когда ложь не была её регулярной, неотъемлемой частью. Мама кивнула. [19:42] Вы: Но он так смотрел и обниматься лез и говорил такие вещи [19:43] Саша: Когда его уже закодируют? Что он говорил? Мама вновь заговорила, доставая одну кружку. Костя метнул взгляд на часы, сверяя время: мама ещё минут десять назад хотела выйти, но всё задерживалась, будто специально оттягивая момент. — Ну, да, я звонила тёте Оле, она говорила, что вы уже уснули. Парень наконец поднял на неё взгляд. Упоминание мамы Юры слегка напрягло, но виду он не подал, звуча непринуждённо. Пусть и внутри что-то вновь неприятно дрогнуло. — Да? – спросил с наигранной лёгкостью, возвращая внимание на еду. — Когда? — В полдесятого где-то, - мама пожала плечами. Залила в кружку чай и потянулась за сахаром. — Я ещё удивилась как вы, молодёжь, так рано ложитесь спать! Костя отвёл взгляд — от телефона, тарелки, мамы и всего, куда-то в стену, где не было ничего, что мозолило глаза одним напоминанием. Если бы ты знала, мам. Если бы знала. Костя вернул взгляд на экран. — Юра устал очень, - слова вышли тише, слегка неуверенно. Привычно легко идущая ложь дрогнула, стоило в ней проскользнуть этому имени. — Он… весь день папе помогал. Вот и уснул быстро. [19:43] Вы: Неважно Я думал я не сдержусь Скажу, что люблю Или поцелую Я идиот, да? — Ну умничка мальчик, - голос мамы смягчился, привычно для тона, которым она говорила о Юре. Её любовь к нему иногда напрягала: становилось неловко от того давления, что она перетаскивала и на Юру. Но тот не возражал, кажется, даже не замечал. — Золотой ребёнок. Грудь сдавило, и Костя не ответил. [19:44] Саша: Ты правда хочешь знать моё мнение кто из вас двоих идиот? [19:44] Вы: Нет Я его знаю — Давно он не заходил, - продолжила мама с быстро проскользнувшей меланхоличной ноткой. — Совсем ко мне не водишь. [19:44] Вы: Я просто правда хотел, он же всё равно не вспомнит — Мам, - Костя тихо, устало простонал, обрывая мамин голос: она снова начинала. Юры было много. Слишком. Даже когда его не было рядом — он был везде, занимая собой пространство. [19:44] Вы: Я не могу Это же получается, что я им воспользуюсь? — Ладно, ладно. – мама всё ещё стояла спиной, заливая в кружку кипяток. Тихо посмеявшись, она сдалась. [19:45] Вы: Я же себе не прощу потом И я не хочу так — Гуляйте, конечно… - тихо добавила она, разбавляя кипяток водой. [19:55] Вы: Я хотел уложить его спать, чтобы он успокоился, а он попросил не уходить Я думал я прям там развалюсь — Как там семья у него поживает? Опять начала. Костя стиснул зубы, не поднимая на неё взгляд. — Нормально. — Ничего нового? – в её голос проскользнуло нетерпение. — Особо нет, - отмахнулся Костя, уже даже не пытаясь залить в себя суп, полностью отдав внимание открытому чату. [19:45] Вы: Он не хотел без меня спать Зачем он это делает? — А Катя, младшенькая, разве не в пятый класс переходит? — В пятый, - безучастно кивнул Костя, прожигая телефон нечитаемым взглядом, пусть и внутри всё горело. Саша сидел в сети, читал, но молчал. Даже не печатал. Не отвечал слишком долго. Это было так на него непохоже, что Костя напрягся, тихо барабаня пальцами по столу в нетерпении. Но опомнился и схватил обратно свободной рукой ложку. — А ты говоришь новостей нет! Средняя школа — очень важный этап, Костик. Мама вновь отвернулась к столешнице, и издевательски давивший на мозг звон ложки о стенки кружки заполнил комнату. [19:56] Вы: Саш? Я не отвлекаю? — Мам, я понятия не имею, что для тебя «новости». — Нет, ну, у малышки новый шажочек! Вот когда ты переходил в пятый класс, я… Костя слабо скривился. Он, к сожалению, чётко помнил тот мамин энтузиазм. — Я помню, мам. — Она не боится? Нервничает, небось? — Нет, мам, - Костя фыркнул, всё ещё бросая мимолетные взгляды на уже выключенный экран. — Кате вообще всё равно. — Ну, она смелая девочка, - мама тихо посмеялась. Вновь потянулась к холодильнику, достав лимон. Она всё никак не унималась. — У них вообще вся семья такая, интересная, да? Как это называется? Энергичные, да? — Наверное, - безучастно буркнул, вернувшись к супу. Взгляд то и дело скакал на лежащий рядом телефон. — Экстравертные! – внезапно вспомнила она, чересчур обрадовавшись собственному открытию. — Катька вся в Юру пошла, да? – Костя заел внезапно появившийся в горле ком. — А вот Серёжа у них, конечно, немного закрытый такой мальчик… - нож, режущий лимон, шумно врезался острием в доску. — Замкнутый. — Ага, - едва слышно. Но встрепенулся, стоило экрану зажечься. Рука тут же открыла чат, вновь приковывая взгляд к телефону. [19:47] Саша: Нет, я просто Извини Я с Мишей сейчас, неудобно печатать Костя перечитал сообщения несколько раз. Осознание накатило: и от этого почему-то странно отпустило. По крайней мере, Саша не игнорировал намеренно. Он был занят. Уралов даже не хотел думать чем. Слабая улыбка дрогнула на губах, хоть в груди всё ещё неприятно ныло. [19:47] Вы: Иу Вы, ребята, отвратительные Костя не чувствовал мамин взгляд, что впился в него, когда улыбка расплылась на губах. Татьяна отвернулась, пытаясь сглотнуть неприятный ком от отстранённости сына — с ней, но с лёгкой улыбкой в телефоне. Она выдохнула, осторожно опуская лимон в чай. — Ладно, - взяв кружку, вновь развернулась, так и не встретив взгляд сына, ставший нейтральным. — Я пойду уже наконец папу с работы встречу и на рынок зайдём. Овощей посвежее купим, я хочу новый салат нарезать. Я ведь нашла рецепты бабушкины… Костя не смотрел. Отпустил ложку, держа телефон уже двумя руками. [19:48] Саша: Мы обязательно об этом поговорим Я позвоню тебе вечером Не мучай себ Извини Миша идиот, мешает нормально печат От непривычной манеры Сашиного письма брови дрогнули, сведясь к переносице. Нет, он точно не хотел знать чем они там занимаются. Давление в груди не спало, но ослабилось. Саша просто занят, они поговорят: обязательно. Он позвонит. Может, тогда отпустит. Может, тогда голос Юры уйдёт из головы. — Костя, ты меня слушаешь? – нахмурилась мама, ставя чашку рядом с почти полной тарелкой. — Ага, - Костя кивнул, слегка отклоняясь, незаметно пряча экран. [19:49] Вы: Хорошо, не переживай Повеселитесь Мама помедлила, заметив этот наклон телефона — материнское сердце сжалось, заныв, и она, нахмурившись, отвела взгляд. — Давай, нормально ешь, а не в телефоне сиди. [19:49] Вы: Привет ему — Я с Сашей общаюсь, - легко пробормотал Костя в ответ, будто это было неоспоримым аргументом. [19:49] Саша: Правда извини Я позвоню И мы разберёмся — А с матерью не хочешь пообщаться? Костя напрягся. Наконец оторвал взгляд от экрана и устало выдохнул. Опять начиналось. Одно и то же — из раза в раз. Те же нахмуренные брови, обиженный, почти детский взгляд. Ещё одна вещь, что сегодня готова его добить. Прекрасно. — Мам. — Молчу, - наигранно легко кивнула она, разворачиваясь. Костя провёл уставшим взглядом её уходящую в коридор фигуру. — Молчу, - повторила она громче, из другой комнаты: как напоминание или уступок. — Ешь! Костя поставил локти на стол и, уронив в ладони лицо, осторожно прошёлся по нему пальцами, сгоняя напряжение. Он видел, как в коридоре маячила мама: выбирала туфли, распыляла духи, поправляла волосы, искала зонт. Этот шум даже успокаивал — хоть что-то заполняло тишину, в которой позже обязательно промелькнет то, что Костя предпочёл бы никогда больше не вспоминать, стереть и не думать. «Я не могу уснуть» — снова ласковый, немного напуганный шёпот в темноте студии. Костя ненавидел ребят. Ненавидел, что они ушли, разбрелись хер пойми куда и оставили их вдвоём, подкинув Косте очередное мучительное испытание. Ненавидел и то, что, скорее всего, рано или поздно этому придётся повторится. И тогда, Костя уже не был уверен, что сможет сдержать себя от распада на куски. Он выдохнул и, встав из-за стола, вышел в коридор — проводить маму и закрыть дверь. Просто, чтобы двигаться и не давать дрожи сильнее разлиться по телу.

***

«Ну же, соберись.» Глаза впились в собственное отражение с непривычной требовательностью. Свет в ванной слабо подрагивал — мама ещё давно просила папу заменить лампочку. Освещение бросало тени на подростковое лицо, делая его ещё более острее и болезненнее, углубляя и так хорошо заметные синяки под глазами. Просто прекрасный вид. Юра тяжело выдохнул. Он торчал в ванной уже около получаса и его, честно говоря, уже начало мутить от повторения одной и той же, жалкой, мучительной пытки. Руки, держащиеся за раковину, сжались. Господи, это было не просто обреченно, это… Это было унизительно. Юра вдохнул воздух снова, ладонью проходясь по волосам, чтобы привести их в хоть какой-нибудь относительный порядок. Каждый раз получалось плохо: то пряди нелепо торчали, как у их местного нарика, то ложились слишком ровно, прилизывая почти чёрные волосы так, что они делали его похожим на смазливого мальчика. И в этот раз вышло не лучше: чёлка легла слишком низко, слишком ровно. Юра сдержал разочарованный стон, но скривился: может, ему ещё и усы квадратные под нос напялить, для полноты образа? Рука тут же растрепала волосы. Ладно, забили. Главное — уверенность. Девчонкам нравятся уверенные в себе парни. Давай, Юр. Какая разница, что у тебя на голове, даже если это и напоминает искупанное в нефти сено? — Эм, слушай, Ань… Тут же прикусил язык. Какое нахер «слушай»? Когда он прекратит эмкать, мямлить под нос и начнёт говорить нормально? Ещё раз. — Ань, я тут подумал… Ещё раз. Подними голову, смотри уверенно. Плечи расправь. Подмигни. — Не хочешь пойти…? Фу. Нет. Не подмигивай. — Я знаю одно место, тебе… … «Понравится». Да хер там. Откуда ты знаешь? Что ты вообще о ней знаешь? — Я долго думал… Ещё раз. Ещё. Заново. Последний раз, финальный! Не забывай улыбаться. Взгляд не опускай. Ещё раз. — Знаешь, Аня, - встретил собственный, неуверенный взгляд. Начавшуюся, может быть, даже уверенно фразу обрубили на корню. Стыд заполз под кожу — сотый раз за эти гадкие полчаса, что сам успел возненавидеть всей душой. Не было даже боязни отказа, мандража перед взглядом в чужие, уникальные глаза или трепета — ничего должного. Только чувство унижения. Оно адски жгло кожу: чем он вообще занимался? Ради чего? Ещё одного позора в его жизни? Ещё и перед девочкой, которая ему… нравится? Взгляд обреченно бегал по отражению. Конечно, чего он хотел? Лицо, что сейчас казалось нездорово бледным и острым, выглядело так, будто он правда на чем-то сидел, по конченному. Синяки только скрашивали этот портрет — тем более похож. Ещё и костлявость эта… Господи, да что с ним не так? Аня, в лучшем случае, окинет его жалостным взглядом, скажет это мягкое «прости», что полюбому будет значить: «Приведи себя в порядок». И будет права. Ведь, кем он был в сравнении с… ней? С такой красивой Аней, в которую по ощущениям должен был быть влюблен каждый? Да и как тогда он решил, что имеет право пытаться? Аня же правда была очень красивой. Юра никогда не видел ни у кого настолько рыжих волос, что на солнце отдавали почти красным. Это было удивительно. Женя часто обращал на это внимание, стоило лучам попасть на девушку, когда она была в объективе камеры. Аня вообще была… Юра не знал какое слово подобрать чтобы описать, но она казалась такой… правильной. Такой подходящей девушкой, в которую невозможно не влюбиться. Вот она, перед тобой — идеальная. С восхитительной внешностью, прекрасной фигурой, такими уникальными, почти янтарными глазами. Как, как в это не влюбиться? Нельзя было пройти мимо: это идеал. В идеал влюбляются. Это аксиома, Юра. Он любил её ямочки на щеках. У неё же… были ямочки, да? Ну, даже если и не было, тогда… Тогда нравились веснушки. Она же рыжая, веснушки-то у неё по-любому были! Нравилось, как она заправляла прядь за ухо, когда смущалась. Или… или это ей так становилось неловко? Нравилось, как она смеялась, как свободно крутилась на турниках, будто это ничего ей не стоит. Хотелось вспомнить её взгляд из толпы, когда они играли, но почему-то… ничего не вспоминалось. Почему-то Юра не помнил, чтобы смотрел на неё. Это было странно. Ну, по крайней мере, Аня была довольна. Счастлива. Ей же нравились вечера, когда они играли на их излюбленном месте. Значит, наверное, и тот раз нравилось. В груди странно сдавило. Что бы ещё вспомнить… Юра поднял взгляд в отражение вновь и едва сдержался, чтобы не отвести. В голову вновь прокралась мысль, пугающе лёгкая, и одновременно давящая на виски: «А может… Ну его, к черту это всё?» Это же было так по-тупому —разыгрывать весь этот спектакль перед зеркалом просто, чтобы сказать: «Ну, пойдём погуляем вдвоём». Он же… получается, боялся. Это было так глупо, ведь он даже не понимал чего именно боялся: отказа или того, как себя покажет перед Аней? Того, что она увидит в нём, что об этом подумает? Не посчитает ли его слишком мягким, слишком неуверенным, слишком… странным? Что она о нём подумает? То же самое, что думают другие? Те тупые одноклассники? Или те идиоты, что… Она подумает так же, как они или всё-таки сможет заметить в нём что-то? Господи. Как же тупо. От кома в горле внезапно стало плевать согласится ли она. Сейчас, в этой душащей атмосфере ванной комнаты, от давящего взгляда требовательный, брезгливых глаз в отражении стало всё равно, что Аня ответит. Стало даже насрать на эту гулянку — уже не хотелось идти никуда, никого приглашать. Может, просто хотелось стать кем-нибудь другим. Не таким просящим, не таким… жалким. В груди что-то сжалось, перевернулось внезапной мёртвой петлей. Мысль ударила сильно: он ведь был не на своём месте. Разве он не должен… Да, волноваться, но по другому? Без желания умереть прям здесь, на месте и то, даже не из-за Ани? Разве не должен думать о том, как переплетутся их пальцы или хотя бы как загорятся её глаза? Какой-то трепет? Какое-то предвкушение? Не этот мерзкий ком, вставший поперёк горла. Будто спектакль, или что он там сейчас проворачивал, был таким галимым, таким извращённым и неправильным по отношению… По отношению к кому? К себе же? Какие глупости. Глупости: просто нужно соответствовать людям, которые тебе нравятся, Юр. На таких, как ты, не ведутся девчонки. На таких, как ты, кто вообще поведётся? Может быть, один Юра не справлялся. Может быть, ему нужно было больше уверенности, чьего-то твёрдого плеча, мягкого взгляда и тёплого голоса, что без капли сомнения скажет: «Ты стараешься и получается». В голову пришла мысль, заставившая внезапно потупиться. Если бы здесь был Костя, он бы помог. Определённо помог, с ним стало бы легче. Не было бы так неловко. Да и стыдно то не особо было… Взгляд перестал бы быть таким загнанным. Они бы даже, наверное, посмеялись с того, как нелепо Юра пытался соответствовать крутому парню из дешёвых американских сериалов, вместо того, чтобы быть собой. Костя всегда ценил именно это: Юрину спонтанность, доброту и «щемящую искренность», как он однажды это назвал и Юра запомнил, ведь тогда показалось, что Уралов сказал это слишком красиво для его описания. Слишком по философски. Если бы Костя был рядом, может, Юра даже потренировался на нём. Не на себе, глядя в категорично настроенный взгляд. Посмотрел бы в глаза Кости — тёплые, горящие особым заразительным блеском. Сказал бы легко и просто: Пойдём на… Пойдём… Юра замер. Момент озарения прошел, а грудь неожиданно сильно сдавило — дышать стало труднее и изо рта вышел рваный, едва слышный выдох. Внезапная картинка врезалась в голову, всполошив: как он смотрит в уверенные, слегка сощуренные глаза Кости и говорит: «Пойдём на свидание». Репетирует, конечно… Просто репетирует. Но сама мысль, такая чёткая и волнующая придавила грудь своим беспощадным весом. Юра опустил взгляд на ладони, сжавшие раковину. Почему он вообще… Да это же просто помощь. Он с таким же успехом мог позвать Лёшу и провернуть это с ним: тот разбавил бы атмосферу не хуже. Но от него не сбивало дыхание. Юра зажмурился и выдохнул. Почему думать об этом «Пойдём на свидание» было тяжелее, чем представлять, как он говорит это Ане? Почему мысль о том, как в глазах Кости что-то тает или, наоборот, затвердевает окончательно, волновала больше, чем то, как лежали идиотские волосы. Кому не всё равно, когда… Господи. О чём он вообще? Хватит разгонять эту мысль. Юра попытался вдохнуть. Внезапно ванная комната стала казаться меньше, а родные, знакомые всю жизнь стены начали давить. Хотелось открыть замок и вылететь к чертям, обратно в свою комнату. Забыть, не думать ни о чём: ни о Косте, ни об Ане, ни о чём, что было связано с тем, чтобы что-то кому-то говорить в глаза. Ну же, дыши. Не будь тряпкой. Вдох и выдох. Схуяли тебя так вставило? Грудь приподнялась, долгим движением запуская внутрь воздух — и побольше. Выкинь эту глупость из головы. Юра выдохнул. Снова тихо втянул воздух ртом. Тебе уже не двенадцать лет, чтобы снова думать о всякой пидорской хуйне. Тишина заполнила ванную настолько, что он мог слышать, как за стенкой о чем-то глупо спорили Серёжа и Катька. «Пойдём на свидание?» В голове гулко зашумело. Всё же спасибо, что Кости рядом не было — стало только хуже. Юра не простил бы себе такой бред. Фраза не казалась пустым звуком, не воспринималась дружеским смехом. Прекрати. Юра открыл глаза, и сразу же впился ими в сжатые ладони. Ослабил хватку, тут же выдохнув. Мы же это уже проходили. Вдох и выдох. Не смей думать о Косте как бы то ни было. Не так. Не опять. Взгляд снова вернулся в зеркало, заставив замереть, едва не вздрогнуть. На бледных щеках, даже под таким нестабильным светом, проступил румянец. Боже. Да что с тобой не так? Парень молниеносно отвёл взгляд — на тошнотворно белую плитку. Ещё более унизительно. Ещё более странные чувства, казавшееся адски неправильными, снова заползали в голову. А если бы об этом узнал Костя? Что бы он сказал? На одну зверски неправильную секунду Юре показалось, что ещё одна мысль — и он расшибет себе голову о плитку: целенаправленно и безжалостно. В тусклом свете загоревшийся экран телефона, лежавшего на полке, почти озарил ванную комнату. Взгляд метнулся, пробежавшись глазами по строчкам. Захотелось выругаться. На сообщения, что он писал минут десять назад пришёл ответ. Очень вовремя. Юра выпрямился и отпустил раковину — ладони успели заболеть от давления, пришлось размять их быстрым движением. Новый вздох вышел ровнее. Он собрался, очистил голову. В конце концов, он не был слабаком и точно не позволит необъяснимому приступу выбить его из колеи.

Костян

в сети

[19:48] Вы: Это пиздец Не понимаю что не так [19:59] Костян: Что такое? Телефон переместился в ладони. Взгляд тупо прожигал экран — за считанные секунды Юра успел проклясть себя немереное количество раз за невольно вырвавшееся сообщение. Оно было об Ане, о позорных попытках, о гадком чувстве, поселившимся между рёбрами. Но теперь, перечитывая собственные слова вновь и вновь, он уже не был уверен о чем оно конкретно. Может, обо всем, а может, и ни о чем — лишь о бессмысленном бреде в голове. Пальцы, что до этого нервно тарабанили по тонкому корпусу, забегали по клавиатуре. И в этот странный момент Юра не хотел писать правду — упоминать Аню и свидание. Слова не складывались в предложения, выглядело запутанно и жалко, будто он сам не знал, что именно было «не так». Да и почему-то… Не хотелось, чтобы Костя об этом знал. [19:59] Вы: Да просто хреново всё как-то Написал, отправил и, выходит, даже не соврал. Так, обобщил. Ответ пришёл сразу, что было привычным и обыденным, но сейчас от этого сердце втиснулось в рёбра. [20:00] Костян: Что-то случилось или просто состояние такое? Юра пробежался глазами по вопросу несколько раз и не нашёл ответ. Состояние то, конечно, паршивое, а вот случилось то, что он — законченный больной идиот. Но это в текст не сложилось. [20:00] Вы: Не знаю Парень развернулся от зеркала, не отрываясь от экрана — ловить свой пристыженный взгляд всё ещё не хотелось. Поясница нашла опору, слабо облокотившись на раковину. [20:01] Костян: Хочешь встретимся, пока не особо поздно? Ох, Костя. Юра проморгался несколько раз. Нужно было отказаться, особенно после херни, что он выдал пару минут назад — трясясь здесь, будто его вштырило, а не от простой мысли о… Да ни хрена не простой, кого он обманывал? Нет, не встретимся, потому что сейчас я чувствую себя больным уродом. [20:01] Вы: Щас соберусь быра Твою мать. Было бы разумно не идти, не бежать сломя голову от зеркал и странных мыслей, но, несмотря на всё, с Костей было тепло. К нему хотелось сбежать. И сейчас эта мысль не испугала. Разум отпустил мысли, расслабляясь. [20:02] Вы: А то я внатуре как-то соскучился Блять. Блять. Нужно было взять себя в руки ещё давно. Они разошлись всего часа четыре назад, какое нахер «соскучился»? Если это ноющее в груди чувство называлось «соскучился», то Юра безнадёжен. [20:02] Вы: Странно звучит Сорян Поспешил оправдаться, но ответ сковал пальцы. [20:02] Костян: Да нет Я тоже Взгляд не мог остановиться: бегал с собственного «Соскучился» до Костиного «Я тоже». Юра даже мог слышать с какой интонацией Костя сказал бы это. Привычным, спокойным тоном, смягчаясь на окончаниях. Он слышал этот тон кучу раз за столько лет и каждый раз он заставлял расплыться в улыбке. Сейчас и без его голоса уголок губ слабо дрогнул. «Я тоже.» Улыбка поползла выше. Такой же дурак. [20:03] Костян: Я подойду к тебе Юра тихо усмехнулся. Они жили всего в десяти минутах друг от друга, но Уралов почти каждый раз подходил сам. Эта своеобразная привычка закрепилась на каком-то подсознательном уровне настолько, что даже когда Юра пытался возразить «Да я сам подойду», Костя уже ждал под подъездом, стоило Юре выйти. Привычное, с лёгким смехом «Какого хуя, Кость?» встречали пожатые плечи и чужой непринужденный вид: «Я просто раньше вышел». В ванную глухо, но с бешенной силой забарабанили. Юра вздрогнул, тут же по инерции выключая экран. С губ в миг слетела робкая улыбка, словно от одного яростного стука хрупко выстроенный мирок рухнул. — Ты че, дрочишь там? Че так долго? – голос Серёжи даже сквозь деревянную дверь дрогнул от недовольства. Юра закатил глаза: тот, видимо, закончил спорить с малой и пришёл доебывать его. — Я щас обоссусь! — Терпи! Он выдохнул и вновь включил телефон, экраном освещая ванную. Сообщение Кости тут же встретило взгляд и на секунду улыбка вернулась. — Юра! Парень закатил глаза, едва сдержав усталый стон. [20:05] Вы: Звякни как подойдёшь Напечатал быстро, одной рукой. Стоило сообщению отправиться, выключенный телефон полетел в карман штанов, а сам Юра всё же обернулся к зеркалу. Ком вновь зачесал горло, но парень лишь сглотнул. Это не помогло, но Юра знал, что всегда своеобразно помогало: невозмутимый вид, полное игнорирование. Мало ли что это чувство значило. Он… не хотел разбираться. Вместо этого он вновь поправил волосы — быстрым, знакомым движением: так, что пряди выбились в привычную прическу. Долго возиться не стал. Даже постарался улыбнуться своему отражению. Забей. — Юра! – вновь крик и удар кулака о дверь. Парень закатил глаза и выскользнул из ванны. Отпускало — медленно, но ведь отпускало. Значит, его метод отлично работал, и в голове даже не пульсировало чужое: «Я тоже». Ни секунды. Ни одной мысли о сообщении, что впилось в голову. Улыбка была не от этого, точно. Он совсем не думал об этом, когда обувался. Не думал даже когда, выпорхнув из подъезда, наткнулся на Костю под зонтом и ком постепенно рассосался. Точно работало. Просто много не думай.