Операция имени меня

      Пытаясь медленно открыть глаза, я рассчитываю вновь ощутить невыносимый ярко-голубой зной. Нет, теперь я точно залезу в бассейн и просижу там до обеда! Но, совершенно неожиданно, вместо жары я чувствую прохладу. Да какую там прохладу? Мне откровенно холодно. Меня что, всё-таки привели в номер? Какого хрена Ольга включила кондиционер на такой холод? Ещё не хватало простудиться и заболеть. Чудесный выйдет отпуск. Глаза у меня слегка приоткрываются, но веки настолько отяжелели, что я не могу с ними сладить. «Поднимите мне веки!» — Мысленно произношу я страшным голосом и пытаюсь вновь сделать это самостоятельно. Получается плохо. Но даже сквозь полузакрытые глаза заметно, что в комнате неестественно темно. Неужели сейчас ночь? У меня что, случился тепловой удар, и я провалялась в номере до ночи? Ничёси, отдохнула…       Пока от зрительных нервов у меня нет никакой информации, в работу всё более активно включаются слух и обоняние. И сигналы, которые я получаю от них, меня почему-то сильно беспокоят. Почему? Я пытаюсь разобраться.       Звуки. Скрип, идущий со всех сторон. От стен и потолка. Напоминающий скрип деревянных половиц под ногой, какой можно услышать в очень-очень старых домах. Только значительно громче. Таких звуков не должно быть в четврёхзвёздочном турецком отеле. Галлюцинация? Шаги за стеной. Мужские голоса. И странное потрескивание. Чёрт. Что-то явно не так.       Запах. Что за запах стоит в помещении? Сознание ко мне возвращается всё быстрее, и вместе с ним усиливается этот запах. Кого я обманываю? Это вонь. По счастью, я никогда не бывала в казарме, но думаю, что там пахнет именно так. Давно немытым мужским телом. Грязной, пропотевшей, давно не стиранной одеждой. Обувью с непередаваемым амбре. В голове всплывает фраза Верки Сердючки: «Шо воняе? Невже це я?» И тут я с ужасом понимаю, что так оно и есть. Воняет действительно от меня. Я поднимаю руку к носу. Принюхиваюсь. И с не меньшим ужасом осознаю, что это не моя рука. Вообще не моя. Не то ощущение. Движение, всегда выполняемое на автомате, теперь вызывает массу неудобств. Это не я. Не моё тело. Вот это глюк!       Только теперь меня накрывает паника. До этого момента я воспринимаю всё, как бред, который вот-вот пройдёт. Но сейчас мне становится страшно уже внутри этого бреда. Я попала в чужое тело! Мамочка, забери меня отсюда, и поскорее! Этот бред страшный, мне не прикольно. Нужно как можно скорее приходить в себя. Оль… Олька!!!       Тут я окончательно просыпаюсь и сажусь в кровати. Все телесные ощущения пугают, потому что они — не мои. К тому же всё это чужое тело болит и ломит. И холод. Вокруг промозглый собачий холод, совсем не похожий на прохладу от кондиционера. От этого холода, а может, от жуткого безотчётного страха, тело, в котором я нахожусь, колотит крупная дрожь. Мне срочно надо что-то делать. Для начала хотя бы осмотреться вокруг. Но пока это невозможно, потому что в помещении темно, «как у дяди Тома в… хижине», — по выражению моей матушки. Ну-ка, Алиса, включай логику. Тело, в котором ты сейчас пребываешь, должно же как-то ориентироваться в окружающем пространстве? Значит, где-то поблизости просто обязан быть источник света — лампа, фонарь или что-то в этом роде.       Я начинаю шарить руками в темноте, медленно и осторожно. Судя по всему, кровать, на которой я лежала, очень узкая. В моей голове зарождаются какие-то догадки относительно места, в котором я нахожусь. И догадки эти не приносят мне облегчения. Наоборот. Если они верны — самое время впадать в отчаяние, как говорил охотник Серёга менту Семёнову, потерявшему табельное оружие. Буквально рядом с кроватью, на расстоянии вытянутой руки я нащупываю стол и начинаю медленно шарить по нему. Внезапно натыкаюсь на что-то живое и мягкое. Это существо издаёт достаточно мерзкий писк, позволяющий мне догадаться, что оно — крыса и ускользает куда-то в окружающую меня тьму. В ответ я издаю громкий короткий вскрик и едва удерживаюсь от панического порыва вскочить на ноги и вслепую броситься вон из этого жуткого помещения, кишащего омерзительными тварями — броситься, не зная, где тут выход, круша всё на своём пути, лишь бы вырваться отсюда!       Однако, судя по всему, мой отчаянный вопль, произведённый, кстати, отнюдь не женским голосом, был услышан. Совсем рядом с изножьем моего узкого ложа слышится звук отъезжающей в сторону, будто в купе поезда, двери, и на пороге появляется чей-то тёмный силуэт.       — Сэр?       Лица разглядеть невозможно, поэтому я с полным правом могу задать вполне логичный в данной ситуации вопрос:       — Кто здесь?       — Эдмунд Хоар, сэр, — чётко рапортует мужской голос, судя по всему, принадлежащий человеку достаточно молодому.       Так. Если рассуждать логически, я должна его знать. Точнее, должен, поскольку всё говорит за то, что в данный момент я обретаюсь в мужском теле. А обращение «сэр» недвусмысленно даёт понять, что я главнее этого самого Эдмунда Хоара и имею право отдавать ему приказы. Непонятно только, в каких пределах я могу себе позволить им командовать. Но, во всяком случае, приказ зажечь свет, думается мне, его не напряжёт.       — Зажгите свет, мистер Хоар, — произношу я вполне нейтральным тоном. Если это не мой подчинённый, такой тон не должен его обидеть.       Мистер Хоар входит внутрь. Благодаря тусклому свету, падающему из открытой двери, я могу разглядеть размеры помещения, в котором нахожусь. Они меня, что называется, впечатляют. Комнатка полтора на два метра похожа на внутренность пенала, шкафа или, если уж быть абсолютно точной, гроба. Вошедший мужчина занимает её всю. Я слежу за его действиями. Он вынимает из кармана предмет, который мне не удаётся разглядеть, чиркает им, высекая искру и подносит тлеющую субстанцию к стоящему на столе фонарю, внутрь которого вставлена свеча. Надо полагать, предмет этот — огниво. Мама дорогая… Это в каком же я веке? Милая Аликс, не хочешь ли ты поскорее очнуться и вернуться из своего увлекательного, но не слишком обнадёживающего бреда в бело-голубую жаркую турецкую реальность? Хотя что-то подсказывает мне, что сделать это будет не так-то просто. Кажется, ты серьёзно вляпалась. Алиса Селезнёва. Нет, ну а что? Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт… Надо ж было додуматься назвать так родную дочь! Которая теперь, как её литературно-киношная тёзка, шляется где-то по чужим пространствам и временам, да ещё в чужом теле.       В свете разгоревшегося фонаря я разглядываю человека, стоящего у моей кровати. Точнее, как я уже абсолютно ясно понимаю, койки. На человеке надето некое подобие формы, под которой угадываются два толстых свитера. Мои догадки становятся всё более определёнными. Да и само помещение в неверном колеблющемся свете кажется до боли знакомым. Я много раз видела его на фотографиях и рисунках. Сердце моё болезненно сжимается. Если я нахожусь действительно там, где нахожусь, мне капец.       Я поднимаю глаза на стену над койкой, заранее зная, что там увижу и мысленно прося неизвестно кого: «Нет. Не надо. Пускай его там не будет». Но моя просьба, запущенная во Вселенную, услышана не была. Над узкой деревянной кроватью висит портрет Уильяма Конингема. Младшего сводного брата хозяина этой каюты. Любимого брата коммандера Джеймса Фицджеймса. И вот теперь на меня накатывает настоящая паника.       Мозг приходит на помощь и услужливо заявляет: «Всё это бред твоего больного воображения. У тебя тепловой удар. Сейчас ты очнёшься — и всё будет хорошо. Нужно было вовремя в бассейн лезть, а не сидеть на жаре в ожидании грёбаного лимонада!» Я стараюсь верить этому утверждению и с нетерпением жду возвращения, которое, однако, не спешит осуществляться. Наоборот, бред кажется всё более осмысленным и реальным, и это пугает.       Впрочем, я, по крайней мере, понимаю, откуда взялся именно такой бред. Год назад я имела неосторожность посмотреть небольшой английский сериал под названием «Террор». Вообще-то, сериалы — не моё. На них у меня просто нет времени. Но как-то так получилось, что друзья в соцсетях стали активно его обсуждать и, чтобы не отсиживаться молча, читая эти обсуждения, я решила — гляну первую серию, а там, как пойдёт. Глянула. И как пошло! Алиска свихнулась на этом сериале больше, чем те, кто её в это дело втянул. Я не могла ни думать, ни говорить о чём-то, кроме «Террора» и его героев. Я влюбилась в них и в актёров, их игравших. Я перелопатила горы информации о пропавшей экспедиции Франклина, о которой на момент просмотра сериала не знала вообще ничего — от слова «совсем». Всё увиденное и прочитанное меня потрясло. Я заставила Ольку посмотреть сериал вместе со мной. Подруга моих восторгов не разделила — а чего ещё мне было ожидать? Однако, у меня появился человек, готовый не только выслушивать все, что пёрло из меня бурным потоком, но и знающий, о чём, собственно, я говорю.       И, поскольку террорский фандом затянул меня с головой и без остатка, нет ничего неожиданного в том, что мой бред перенёс меня именно в эти обстоятельства места и времени. Непонятно только, почему именно в тело коммандера Фицджеймса. Именно в него. Но сейчас это неважно. Как говорила Скарлетт О’Хара, «я подумаю об этом позже». Сейчас нужно понять, кто такой Эдмунд Хоар. Я помню многих персонажей сериала и книги. У меня на компе всегда под рукой вкладка со списочным составом обоих кораблей. Но этого имени я не помню, чёрт меня побери! Придётся рассуждать логически.       Кто мог откликнуться на первый же зов коммандера? Скорее всего, его стюард или, возможно, какой-то дежурный матрос. Хотя… Зачем оставлять кого-то дежурить у каюты начальства, когда у него есть личный обслуживающий персонал? Из стюардов «Эребуса» я помню только Бридженса. Но тот, кажется, обслуживал офицеров. Имени личного стюарда Фицджеймса я не помню. Что ж, допустим, Эдмунд Хоар — это он и есть. Что мне это даёт? Абсолютно ничего. Я не могу пожаловаться этому парню, что я — вовсе не его коммандер. Он ещё, чего доброго, кликнет на помощь господ офицеров, они меня повяжут, как сумасшедшего и запрут — хорошо, если в этой каюте. А если в какой-то особой камере для умалишённых? Помнится мне, в девятнадцатом веке с психами не церемонились, считая, что чем ужаснее условия их содержания, тем эффективнее лечение. Своеобразная мотивация — выздоравливай скорее, если не хочешь жить в аду.       С другой стороны, я сейчас совершенно беспомощна. Я здесь ничего и никого не знаю. Вон, даже фонарь зажечь не сумею. Мне нужен кто-то, кому я смогу довериться, и кто поможет мне адаптироваться, не записывая в психи. Кого я могу выбрать на роль доверенного лица? Данди? Кажется, из всего экипажа он был наиболее близок Фицджеймсу?       Почему-то у меня не возникает мысли поведать о моей проблеме Франклину. Всё-таки, он начальник экспедиции и всегда хорошо относился к Фицджеймсу. Но, то ли окружающая мрачная обстановка, то ли давящая атмосфера подсказывают мне, что, скорее всего, Франклина уже давно нет в живых. А если это и не так — мне почему-то совершенно не хочется доверять свою тайну Франклину. Боюсь, этот старикашка не в состоянии представить, как можно переместиться в чужое тело. Старческий ум коснеет, становится менее гибким. Именно поэтому — я убеждена — нельзя было назначать его начальником экспедиции.       Так. Стоп. Я мыслю так, будто происходящее — не бред, не галлюцинация, а реальность. Реальность, в которой мне надо выжить. Но ведь этого не может быть! Сейчас я приду в себя — и всё на этом закончится. Тогда зачем мне парить мозги над проблемой адаптации? И над тем, чтоб меня тут не вычислили и не повязали? В бреду я ведь могу вести себя, как угодно. Или краем сознания я понимаю, что это всё-таки не бред? А что же тогда? Если всё реально, то… Бли-и-ин… Заберите меня отсюда, кто-нибудь!       Тем временем мистер Хоар по-хозяйски подвешивает фонарь к крюку в балке на потолке и произносит:       — Сейчас я принесу вам тёплой воды, сэр. Капитан Крозье уже проснулся. Завтрак будет накрыт через двадцать минут, сэр.       Капитан Крозье? Он здесь, на «Эребусе»?       Я чуть не произношу это вслух, но вовремя прикусываю язык. Раз для этого Хоара присутствие здесь Крозье не выглядит странным, значит, капитан посетил «Эребус» и задержался на нём. Следовательно, Фицджеймс, который сейчас я, должен быть осведомлён об этом.       Я воспринимаю это, как знак Судьбы. Крозье — капитан и глава экспедиции. Моя убеждённость в том, что Франклина нет в живых, непоколебима. Если кто-то и может мне помочь, так это Крозье. В его власти скрыть мою беспомощность, которую все тут, безусловно, примут за безумие. Если, конечно, мне удастся убедить его в том, что я не сумасшедшая. Вернее, что Фицджеймс не сошёл с ума. Если мне это не удастся… Я знаю, что Крозье бывает крут. Он может запереть меня в одиночной каюте и обращаться со мной, как с психом. Рискованно, но у меня нет другого выхода.       Все эти мысли проносятся в моей голове за одно мгновение.       — Мистер Хоар. Передайте капитану Крозье мою убедительную просьбу прийти сюда, — произношу я и сама удивляюсь витиеватости собственной речи. Могла бы ведь и проще выразиться: «Хоар, позовите сюда капитана Крозье». Но, наверное, это тот случай, когда физика влияет на психику. Тело коммандера Фицджеймса уже начинает подстраивать под себя мою духовную сущность. Во как…       — Да, сэр, — Хоар по-военному кивает, разворачивается и покидает каюту. А я остаюсь в ней наедине со своими мыслями.       Мысль первая. Мне очень нужно в гальюн. Тело настойчиво требует опорожниться. Я помню по сериалу, что отхожее место капитана Крозье находилось непосредственно у него в каюте. Но понимаю, что это было художественным преувеличением. Каюта Крозье на «Терроре» по размеру не превосходила «пенал», в котором я сейчас нахожусь. Обведя взглядом это «просторное» помещение, я понимаю, что никакой «дырки» здесь нет и быть не может — для неё здесь просто нет места. Я тяжело вздыхаю. Придётся терпеть до тех пор, пока мои откровения не разжалобят капитана Крозье. А, может, и дольше, если они его не разжалобят, а совсем наоборот. Перспектива далеко не радужная, и я поёживаюсь, представляя, как опозорю коммандера в случае, если не обнаружу гальюн в ближайшее время.       Мысль вторая. Уровень моего английского не позволяет мне свободно общаться с его носителями. Тем более, с носителями из века девятнадцатого. Я отмечаю, что разговаривала с Хоаром по-русски. Тем не менее, мы с ним оба понимали друг друга. Это укрепляет меня в мысли, что всё происходящее — бред моего больного воображения. Мысль ободряющая. Это значит, я не задержусь здесь надолго. Какого хрена меня вообще до сих пор не привели в чувство? Как говорил Жорж Милославский: «Что же это профессор свою машину назад не крутит?» Оль, ну, давай, возвращай меня уже в сознание поскорее!       Эти размышления наталкивают меня на мысль номер три. Как визуально выглядит мой бред? На что он похож? Какая внешность у того же Фицджеймса, в теле которого я в данный момент обретаюсь? Он выглядит, как реальный человек или как персонаж обожаемого мною сериала? Мне срочно нужно найти зеркало. В таком крохотном помещении всё необходимое должно быть под рукой. Я вновь осматриваюсь по сторонам.       Лично я бы держала зеркало на столе. Или на стене над столом, за которым бреюсь. О, Господи! Мне придётся бриться. Опасной бритвой, которую я видела в кино. Какой кошмар…       Мой взгляд выхватывает из полутьмы стоящий на столе ящичек, при виде которого в голове сразу возникает элегантное слово «несессер». Я поднимаю крышку. В ноздри моментально проникает неуловимый запах моего глубокого детства — так пахли ящики комода у моих прадеда с прабабкой. Там лежали бритвенные принадлежности прадеда, его портсигар, какие-то записные книжки в дермантиновых обложках, странное приспособление для быстрого счёта, пара кожаных ремней, подтяжки… Этот запах навсегда ассоциируется у меня не просто с мужчиной, а с мужчиной-офицером, пусть даже прадед и был офицером в отставке. Мне казалось, я давным-давно позабыла этот запах. Но несессер Фицджеймса напомнил мне его, вызвав какое-то странное волнение.       А вот и то, что я ищу — зеркало. Оно прикреплено к внутренней стороне крышки. В глубине несессера (ах, как мне нравится мысленно повторять это слово) я вижу ту самую бритву, которой мне предстоит научиться пользоваться, помазок, небольшой кусочек мыла в весьма изящной мыльнице, какие-то пузырьки, нечто, напоминающее зубную щётку, деревянную расчёску и щётку для волос (доказательство того, что коммандер тщательно ухаживает за своими волосами), холщовый мешочек с чем-то твёрдым, который я не развязываю — мне сейчас не до этого.       Я смотрю в зеркало. Даже царящий вокруг полумрак не может скрыть очевидный факт: внешне мой герой — вылитый Тобайас Мензис из сериала, что ещё больше утверждает меня в мысли: всё происходящее — бред моего больного воображения, вызванный тепловым ударом. Нужно лишь немного потерпеть — и он закончится. Так что не имеет смысла приспосабливаться и пытаться разыгрывать роль Фицджейимса. Нужно принять всё, как есть и позабавиться из-за сложившейся ситуации.       Хоар появляется почти неслышно. Во всяком случае, я не различаю его шагов за скрипом, скорее даже, стоном корабля, зажатого льдами и неясным гулом голосов где-то снаружи. Оказывается, всё это время дверь в мою каюту оставалась открытой. Однако вход завешен плотным войлоком, что создаёт иллюзию изоляции от внешней среды.       В руках у стюарда небольшая миска с водой, от которой идёт пар. Можно подумать, что в миску налит кипяток, но вскоре мне предстоит убедиться, что вода лишь еле-еле тёплая, а пар — следствие довольно низкой температуры окружающей среды. Хоар ставит миску на стол перед открытым несессером. Ну, была-не была! «Авось!» Эти два слова напоминают мне отчаянную Полину Гебль из фильма «Звезда пленительного счастья», над которым мы с матушкой вдвоём рыдали в моём далёком детстве. Да, я с ней пересмотрела все старые советские фильмы, которые она обожала. Итак… «Авос! Била-не била!» — с французским акцентом.       — Мистер Хоар. Напомните мне, где у нас располагается гальюн, — произношу я как можно беззаботней, как будто такие провалы памяти для коммандера — в порядке вещей. Нет, ну а что? В бреду мне можно всё. А вот мочевой пузырь у меня может лопнуть по-настоящему. И не только он…       Хоар вопросительно смотрит на меня. Думаю, он изумлён, но изо всех сил старается скрыть своё изумление. Возможно, он пытается понять, не шутка ли это и мучительно думает, как будет правильным на неё отреагировать. Я невинно улыбаюсь, давая понять парню, что ничего необычного не происходит. Ну, запамятовал капитан, где гальюн. С кем не бывает, тем более, за долгие месяцы плаванья? Судя по всему, это не первая их зимовка во льдах. («Дай Бог, не последняя, — тут же выдаёт мозг избитую фразу. — А если последняя — то не дай, Бог!»). Все употребили уже достаточно свинца из консервов, чтобы слегка умом повредиться. Вон, какой у меня нездоровый цвет лица в зеркале!       Хоар нерешительно заглядывает в мои дурацки-невинные смеющиеся глаза и, качнув головой, неуверенно произносит:       — Идёмте, сэр.       Уф. Слава Богу, сработало! По крайней мере, я даже в бреду сумею избежать позора, который с каждой последующей минутой грозит мне всё реальнее. Хоар провожает меня к нужнику, а я изо всех сил стараюсь запомнить дорогу, чтобы потом вернуться в каюту самостоятельно и при этом попасться на глаза как можно меньшему числу людей. Это мне удаётся — на обратном пути я не встречаю никого и нахожу свою каюту достаточно быстро.       Вернувшись, я пробую рукой воду в миске. Ничего себе! Сверху она уже успела покрыться корочкой льда. Интересно, какая же температура тут, в помещении? Я поёживаюсь и смотрю, что на мне надето. Находясь «в местах, не столь отдалённых», я успеваю заметить, что под верхними брюками у меня две пары кальсон, хлопковые и фланелевые.       Кстати, посещение туалета вызывает у меня новый приступ паники. Сознание продолжает считать меня девочкой Алисой тридцати лет от роду. А все прочие ощущения говорят за то, что никакая я не девочка. И член, весьма, кстати, достойного размера, в моих руках служит тому подтверждением. Впервые в жизни я отливала «по-пацански», и это повергло меня в некоторый шок.       Теперь я обнаруживаю на себе две рубашки — тоже из хлопка и фланели — а также свитер. Надо бы надеть что-то потеплее. Я оглядываюсь вокруг и замечаю на спинке стула жилет, форменный китель с эполетами на плечах и — о, ужас! — чёрную атласную ленту, в которой узнаю галстук. Мне не завязать его никогда! Хотя я уверена, что коммандер всегда справляется с этой задачей играючи.       Тут мои мысли снова возвращаются к необходимости довериться капитану Крозье. Странно, но я почему-то совсем не задумываюсь о том, что и, главное, как, буду говорить Крозье. А зря. Об этом нужно было бы подумать в первую очередь. Но по непонятной причине я надеюсь, что быть убедительной у меня получится само собой, без предварительной подготовки. Хотя подобная самонадеянность не имеет под собой никаких оснований. Может быть, я продолжаю рассчитывать на то, что в бреду мне многое позволено, поэтому можно будет нести всё, что придёт в голову, как в случае с Хоаром? Какая-то часть моего сознания нашёптывает, что с Крозье так не прокатит. От того, насколько убедительной и адекватной я ему покажусь, зависит моя дальнейшая судьба в этом бреду. Или не в бреду? Вот же чёрт! Не хотелось бы провести его остаток на привязи в одиночной камере. Тем более, если это всё же не бред, а какая-то странная реальность. Сериальная реальность с русскоязычным переводом. Я усмехаюсь. В этот момент на пороге возникает человек, в котором я безошибочно узнаю капитана Крозье. Я набираю в грудь побольше воздуха и встаю, приветствуя старшего по званию.       — Джеймс?       Крозье застывает на пороге, слегка склонив голову набок. У меня перехватывает дыхание. Я всегда неровно дышала к этим двоим капитанам. Но сейчас, находясь в теле Фицджеймса, я не могу видеть его со стороны. А вот Крозье… Меня с головы до ног окатывает тёплая волна нежности. В царящем вокруг полумраке я могу разглядеть его довольно помятое лицо, багровые прожилки на носу и щеках — следы постоянного контакта с морозом и ветром, тяжёлые мешки под глазами и сами глаза — настолько усталые, что сжимается сердце. Мне внезапно хочется подойти к нему вплотную, обнять, прижать покрепче, погладить его жёсткие короткие волосы… Дать хоть немножечко тепла этой промёрзшей насквозь душе. Но вместо этого я коротко киваю и произношу хриплым голосом, к которому никак не могу привыкнуть:       — Капитан. Благодарю, что откликнулись на мою просьбу. Мне нужно сообщить вам нечто важное. Будьте добры, прикройте дверь.       «Ах-ах, какой Версаль!» — Звучит в моей голове насмешливый голос Алисы Постик из фильма «Ищите женщину». Кстати, вот та Алиса, которая меня совсем не раздражает, скорее наоборот. Но это сейчас неважно. Я называю Крозье капитаном, хоть он обратился ко мне неофициально, да и в сериале эти двое называли друг друга по имени. Но у девочки Алисы пока язык не поворачивается обращаться к нему по-другому. Обращение «Френсис» кажется мне полнейшим нарушением субординации и излишней фамильярностью. Хоть мне очень нравится его имя. Произносить его мне было бы приятно. Но пока что я не могу.       Крозье молча закрывает дверь и вновь оборачивается ко мне.       — Присядьте пожалуйста, — я указываю ему на стул у стола.       Он так же молча протискивается к стулу и усаживается на него. Смотрит на меня устало и выжидающе. Его взгляд как будто спрашивает: «Ну, что ещё плохого случилось?» Мне становится жаль его. Он и так по уши в дерьме, а тут ещё я сейчас его «обрадую». Эх-х-х… Но у меня нет другого выхода, и я, глубоко вздохнув, начинаю:       — Капитан. То, что я сейчас скажу, покажется вам настолько невероятным, что вы мне не поверите. Но, клянусь, всё это — чистейшая правда. Я понимаю, что она похожа на бред. И вы вправе считать меня сумасшедшим. Но я прошу вас не делать этого и отнестись ко всему сказанному серьёзно. От этого буквально зависит моё дальнейшее существование.       Крозье морщится, как от зубной боли. Видимо, моё многословие ему, как кость в горле.       — После всего, что мы тут видели, думаю, меня будет трудно чем-то удивить. Давайте-ка без длинных предисловий, Джеймс. Что там у вас стряслось?       — Полагаю, удивить вас мне всё-таки удастся, — я чувствую, как закусываю губу. Привычка эта абсолютно мне не свойственна, но у тела Фицджеймса свои реакции. — Ещё раз убедительно прошу — не запирайте меня в отдельную каюту и не обращайтесь, как с умалишённым.       Крозье поднимает на меня глаза, смотрит с некоторым интересом и молча ждёт продолжения. Я снова набираю в грудь воздуха и выпаливаю:       — Дело в том, что я — не коммандер Фицджеймс. Вы видите перед собой его тело, но внутри него сейчас находится совершенно другой человек. Я — женщина их двадцать первого века, зовут меня Алиса. Как я попала в это тело — понятия не имею. Потеряла сознание, видимо, от жары, а очнулась уже здесь. И я тут ничего не знаю и не умею. Я не умею элементарных вещей — побриться, зажечь свет, завязать галстук… Тем более, я не в состоянии командовать кораблём. Мне нужна ваша помощь, капитан Крозье. Помогите мне адаптироваться здесь, ибо я не знаю, сколько времени мне предстоит находиться в теле коммандера. Не в ваших интересах рассказывать команде, что произошло. Это будет означать для всех, что коммандер Фицджеймс сошёл с ума. Не лучший способ для поднятия духа и без того подавленных людей, не правда ли?       Я умолкаю. Интересно, мне удалось донести до него главную мысль? Я внимательно приглядываюсь к Крозье. Он сидит, подперев голову рукой, локоть которой упирается в стол. На лице его написана усталая обречённость. «Только этого нам ещё не хватало», — явственно читается во взгляде.       — Фицджеймс. Шутка замысловатая, но явно неудачная, — произносит он. — Давайте считать, что я ничего не слышал и займёмся насущными делами. Сейчас не время для подобных розыгрышей.       — Да какой, к дьяволу, розыгрыш?! — Вскрикиваю я. — Я ведь ни одеться, ни побриться не могу. И рассказать об этом не могу никому, кроме вас! Френсис, прошу вас! Поверьте мне! Поверьте и помогите! Иначе меня действительно запрут здесь, как сумасшедшего. А я не хочу. Я не сумасшедшая. Просто я здесь ничегошеньки не знаю…       Мои глаза невольно наливаются слезами. Слёзы звенят и в голосе. Крозье вглядывается в меня с удивлением.       — Джеймс? — Неуверенно произносит он. — Джеймс… скажите, что это неправда.       — Это правда, капитан. Помогите мне!       Крозье задумывается. Он устало потирает лоб, проводит ладонью по лицу, словно пытается убрать с него паутину бреда.       — Послушайте, — говорит он. — Если вы, как утверждаете, женщина из… будущего века… Тогда откуда вам знать, в чьём теле вы находитесь? Откуда вам известно моё имя? И, как я полагаю, вы знаете, куда именно попали? Значит, вы на самом деле Фицджеймс, у которого случился какой-то сдвиг в мозгу и который отчего-то возомнил себя женщиной?       — Нет, капитан. Я — не Фицджеймс, — отвечаю я как можно твёрже. — Просто я знаю всё-всё о вашей экспедиции. Я прочитала о ней всё, что только можно прочитать. Я посмотрела фильм про неё…       — Фильм? — Удивлённо переспрашивает Крозье.       — Ну, это такие живые картинки, — пытаюсь объяснить я. — Вот, даггеротипы — это статические изображения. Чуть позже люди найдут способ заставить их двигаться, смогут снимать объекты в движении — это и будут фильмы. Можно будет снимать спектакли — это будут художественные фильмы. Про вашу экспедицию тоже сняли фильм. В нём играли актёры, была воссоздана обстановка на ваших кораблях… У вас даже внешность тех актёров, и я не понимаю, почему так. Почему моё сознание перенесло меня именно в тот сериал…       Крозье смотрит на меня почти с сочувствием. Кажется, чем больше я говорю, тем сильнее убеждаю его в собственной ненормальности. Хотя моя задача совершенно противоположна.       — Скажите, капитан Крозье… А Туунбак у вас тут существует?       — Разумеется, — отвечает он.       — И Силна?       — Кто это?       — Леди Безмолвная.       — Да, и она существует.       Крозье тяжело подымается, опираясь ладонями о колени. Я тоже встаю. Мне непривычно видеть мир с такой высоты. Когда я шла в гальюн, у меня из-за этого слегка кружилась голова. Сознание привыкло к росту метр пятьдесят пять на коньках, в кепке и в прыжке. А тут… Крозье ненамного ниже меня. Но мне до такой степени непривычно смотреть на собеседника сверху-вниз… Обычно всё наоборот.       — Послушайте, Джеймс, — произносит он решительно.       Я не успеваю впасть в отчаяние и придумать аргументы в пользу продолжения разговора. Из тёмного угла каюты выскакивает нечто чёрное, мерзкое, с длинным голым хвостом. «Крыса!» — мелькает в сознании, которое мгновенно взрывается приступом дикого первобытного ужаса и тут же отказывается работать дальше. Я громко взвизгиваю и с протяжным воплем запрыгиваю на Крозье, обхватив его за шею и обвив ногами. Сейчас нет никакого Фицджеймса. Есть только девочка Алиса, до смерти боящаяся крыс и инстинктивно ищущая спасения у сильного уверенного в себе мужчины.       Через несколько мгновений мозг включается и может относительно трезво оценить ситуацию. Я начинаю понимать, где нахожусь, кто я и как всё происшедшее выглядит со стороны. Здоровый мужик, коммандер, славящийся на флоте своим бесстрашием, визжит, как баба (кстати, визг, исполненный простуженным голосом Фицджеймса звучал и впрямь дико) и в данный момент висит на шее у капитана Крозье, который находится в полном… Ну, в общем, офигевает от ситуации. Впрочем, реакция у капитана почти мгновенная. Он с силой отдирает меня от себя и отшвыривает на койку. Я падаю на неё спиной и ударяюсь головой о стену (пардон, о переборку).       Я не в состоянии прочувствовать боль от удара. Лицо Крозье передо мной — это нечто. Он бледен от бешенства, глаза мечут молнии, губы побелели, руки сжаты в кулаки. Он едва сдерживается, чтобы не засветить мне по морде. Но мне почему-то совсем не страшно. Я смотрю на него, представляю себя визжащим и висящим на шее у капитана — и меня начинает разбирать смех. Я хохочу сначала тихонько, а потом всё громче, всё неудержимее. Крозье смотрит на меня с опаской. Видимо, думает, что Фицджеймс и впрямь рехнулся.       — Капитан… — Стону я сквозь смех. По моим щекам катятся слёзы. — Простите… меня… Я не сошёл с ума…. Ха-ха-ха… Я просто… Представил… Как это… выглядит… Со стороны… И ваше лицо….       Я больше не могу говорить и вновь захожусь в приступе хохота. Крозье смотрит на меня и постепенно тоже начинает хохотать. Какое-то время мы безудержно ржём. Но постепенно смех стихает.       — Капитан, простите меня, — говорю я, садясь на койке. — Я очень-очень боюсь крыс. В тот момент я забыла, в чьём теле нахожусь и как всё это будет выглядеть. Я не думала ни о чём, кроме этой твари.       Я намеренно не называю Крозье по имени, хотя мне этого очень хочется. Мне нравится произносить его имя, нравится, как оно звучит. Но сейчас мне обязательно нужно доказать, что я не Джеймс, имеющий право так его называть. Я — посторонняя женщина, следовательно, должна соблюдать приличия и держать дистанцию. Ага, дистанцию… После того, как только что запрыгнула на него с ногами. «Ха-ха три раза», — как говорит незабвенная Верка Сердючка.       — Их тут полно, — задумчиво произносит Крозье.       — Я знаю.       — Вы действительно не в состоянии ничего сделать? — Спрашивает он через несколько минут.       — Да, — просто отвечаю я.       — В таком случае, я забираю вас к себе на «Террор». Я не верю в переселение душ и считаю, что вы, коммандер, просто слегка подвинулись рассудком. Вам нужен отдых и некоторая… реабилитация. Придётся учить вас заново вспоминать все ваши привычки и обязанности. Вместо вас здесь останется Ле Весконт. Думаю, он справится.       — Спасибо, капитан, — говорю я от всего сердца.       — Я прикажу вашему стюарду собрать некоторые ваши вещи. Его самого с собой брать не будем. Думаю, Джопсон справится с обслуживанием нас обоих. Сидите здесь. Я дам необходимые распоряжения. Вчерашняя буря уже утихла. Мы вполне сможем добраться до «Террора».       — Спасибо, — ещё раз произношу я, значительно тише и проникновеннее.       Крозье внимательно смотрит на меня. Я с трудом выдерживаю этот взгляд и не отвожу, по обыкновению, глаза в сторону. Скверные привычки Алисы Селезнёвой нельзя навязывать коммандеру Фицджеймсу. Я слишком люблю и уважаю этого человека, чтобы теперь дискредитировать его своими недостатками.       Я замечаю, что Крозье отводит взгляд в сторону и напускает на себя совершенно безразличный вид.       — Джеймс, — произносит он равнодушным тоном, но в голосе его я явственно ощущаю напряжение. — У вас в запасе ещё остался виски?       — Да не знаю я! — Я взрываюсь. Сколько можно объяснять? — Я не знаю, остался ли у Фицджеймса виски, — говорю уже тише, но с большой долей отчаяния. — Поймите вы! Я — не Фицджеймс… И ничегошеньки здесь не знаю.       Две последние фразы я произношу почти шёпотом, чтобы меня не услышали снаружи. В голосе у меня звенят слёзы. Крозье снова обращает на меня внимательный испытующий взор. Тьфу, чёрт! Я снова веду себя, как девчонка. Я же не Алиса, которая не может доказать свою правоту. Я — коммандер Фицджеймс! Мужчина, для которого подобный тон и дрожащие в голосе слёзы — позор. Я не должна об этом забывать. Я не должна его позорить. Не должен… Господи! Я запуталась. В голову совершенно некстати приходит Дафна из фильма «В джазе только девушки»: «Я - мужчина. Я - мужчина, чёрт меня побери!» Крозье внезапно сникает. Я не уверена, но, кажется, ему стыдно.       — Я спрошу у этого… Хоара, — говорю я тихо. — Кстати, кто он? Мой стюард?       — Да, — коротко кивает Крозье. -- Он был стюардом сэра Джона до его трагической гибели...       — Если виски остался, я велю отправить его на «Террор». Только…       Крозье вскидывает на меня быстрый вопросительный взгляд.       — Только он всё равно быстро закончится, — выпаливаю я. — И вам предстоит пережить несколько ужасных дней.       Он молча сжимает зубы и кулаки. Я всё-таки отвожу глаза, и мой взгляд падает на стул с висящим на спинке галстуком. Я беру его в руку и робко прошу:       -- Френсис... Покажите мне, как завязать это...        Крозье плотнее сжимает челюсти. Мне кажется, ему очень хочется задушить меня этим галстуком. Он с возмущённым сопением приближается вплотную, забирает его из моих рук и набрасывает мне на шею. При этом руки его в одно короткое мгновение как будто обнимают меня - и у меня перехватывает дыхание. Он близко, так близко... Наши тела почти соприкасаются. Когда кончики его пальцев задевают мою шею, россыпь мурашек по позвоночнику заставляет меня содрогнуться. Почему это так волнует меня? И не заметил ли он моего волнения?        Впрочем, если заметил, то никак этого не показывает. Крозье быстрыми ловкими движениями, уловить которые я не успеваю, завязывает у меня на шее чёрный атласный лоскут и отходит назад, насколько позволяют размеры каюты.       Всё это время он смотрит мне прямо в глаза, словно пытается проникнуть в мои мысли. Но теперь, отойдя, отводит взгляд и молча покидает каюту. Через несколько минут там появляется стюард.       — Мистер Хоар, — я снова цепляю на лицо маску полнейшей невинности. — У нас в запасе остался виски?       — Да, сэр, — чётко рапортует он. — Две бутылки.       — Принесите. Я заберу их с собой на «Террор», — произношу я деловым тоном.       — Есть, сэр, — Хоар выходит из каюты.       Ну, что ж. По крайней мере, дисциплина на корабле присутствует. Значит, нужно будет продолжать её поддерживать. Мне вспоминается кадр из сериала: «Ваши ногти — вот настоящий ужас». Как-то так и надо будет продолжать строить подчинённых. Только не ляпнуть бы такое кочегару — думаю, его ногти не отмываются даже на суше через полгода по окончании плавания. Нельзя же показать себя перед подчинёнными полным идиотом. Господи, о чём я думаю? Оля, ты собираешься меня в чувство приводить, нет?       Теоретически моя одежда должна находиться в чемодане. А чемодан, судя по всему, под койкой. Я лезу туда. Так и есть. Я нахожу там смену белья и носки, кладу на койку. Туда же бросаю вынутые из несессера расчёску, зубную щётку, бритву и помазок. Думаю, этого мне хватит. Взять своё мыло? Или Крозье поделится со мной? А чем тут чистят зубы? Перебирая пузырьки со снадобьями, коими владеет коммандер Фицджеймс, я нахожу металлическую коробочку, содержимое которой напоминает зубной порошок, каким я его себе представляю по описаниям. Возьму с собой, а там видно будет. Гигиена полости рта для меня — святое. При моём отвращении к стоматологам и всему, что с ними связано, к собственным зубам я отношусь трепетно. Кстати, что-то во рту у меня не так. Я трогаю языком место, которое вызывает ощущение дискомфорта. Так и есть. Зуб шатается. Значит, цинга уже коснулась тела коммандера. Пока раны не болят и не кровоточат. А вот колени побаливают. И запашок…       Собирая вещи, я думаю о том, что, судя по всему, сейчас тут у них конец 1847 года. У Крозье заканчивается виски. У Фицджеймса начинается цинга. Карнавала, по-видимому, ещё не было. Интересно, Блэнки ещё с ногой? Может быть, его как-то можно спасти? Или вмешиваться в ход истории нельзя? Но ведь они — не реальные исторические личности. Они — персонажи сериала. Почему бы тогда не попробовать? Спасти Блэнки и всех остальных, включая самого Фицджеймса. Самого себя. Убить Хикки… Но, если я его убью, кого же тогда подсунуть Туунбаку, чтобы он отравился и сдох? И вообще. Как будто это так просто — кого-то убить. Как говорил Остап Бендер: «Технику этого дела знаете?» Вот то-то…       Пока эти мысли медленно и вязко вращаются в моей несчастной, вспухшей от них голове, возвращается Хоар с двумя бутылками виски в руках.       — Упакуйте это всё, — киваю я на кучку вещей на койке. Я же не знаю, куда всё это можно сложить.       — Да, сэр, — кивает стюард. — Капитан Крозье ждёт вас в кают-компании.       Я остерегаюсь спросить у него, где тут у них кают-компания. Думаю, он и после гальюна-то ещё не совсем пришёл в себя. Надеюсь, мне удастся найти её самостоятельно. Что будет, если я не сумею этого сделать, мне думать не хочется.       К счастью кают-компания располагается в таком месте, что мимо неё трудно проскочить. Крозье сидит за столом в гордом одиночестве. Может, он велел не впускать туда никого из офицеров, чтобы они не заметили, что с коммандером что-то не так? В таком случае спасибо ему огромное. С первых минут пребывания в этой реальности я заметила, что здесь непривычно и неудобно ходить. Только теперь я понимаю — почему. Стол в кают-компании покосился, и вся посуда на нём сдвинута к торцу. Теперь я замечаю, что и прочая мебель стоит, что называется, «набекрень». Я вспоминаю, что у «Эребуса» оседает корма, а нос вздёрнут кверху. У «Террора» — наоборот».       Я усаживаюсь за стол. Моё сознание хочет есть со страшной силой. Но, кажется, тело коммандера с ним не согласно. Я смотрю на тарелку.       — Консервы? — Спрашиваю у Крозье.       — А вы надеялись увидеть здесь баранье сёдлышко? — Иронично спрашивает он, отправляя в рот очередной кусок.       — Нет, конечно.       Я беру в руки вилку и нож (спасибо предкам, что научили меня с ними обращаться) и с отвращением начинаю есть. По вкусу, вроде, ничего. Но это, скорее, мнение Алисы. Фицджеймса уже тошнит от такой еды. Но есть надо, иначе не будет сил дойти до «Террора». Зная, какую отраву я поглощаю, мозг требует немедленно прекратить это занятие. Но желудок требует совсем другого. Я стараюсь подавить чувство голода лепёшками, лежащими горкой на блюде и думаю о том, что нужно будет обязательно проинформировать Крозье о смертельной отраве, содержащейся в консервах. Хотя, что в этом толку? Другой еды ведь всё равно нет. Блин. Меня накрывает осознание полной безнадёжности. Неужели мне доведётся пережить страшную смерть Фицджеймса на собственной шкуре? Ну, уж, нет! Я не хочу! Я обязательно что-то придумаю, хоть пока и не знаю — что. Я просто обязана сохранить его тело в приемлемом состоянии. Надеюсь, он так же бережно будет обращаться с моим. Если, конечно, он в данный момент обретается в моём теле, что вовсе не факт. Но, если он не там, то где же тогда? И почему я до сих пор здесь, а не в своей реальности?       Я думаю об этом весь путь до «Террора», который кажется мне невероятно долгим и отвратительным. Я ненавижу холод, мрак, порывы ветра в лицо, немеющие руки и ноги, слезящиеся глаза и сопли из носа. Я ненавижу зиму в родном городе. А уж зиму в Арктике… Я даже представить себе не могла, насколько я её ненавижу!       Я топаю следом за Крозье, не думая о том, что в любой момент из тьмы может материализоваться эта кошмарная домашняя зверюшка леди Безмолвной и сожрать нас обоих. Я знаю сюжет. Этого сейчас не случится. Поэтому я размышляю о том, где в данный момент обретается коммандер Фицджеймс. Если в моём теле, то ему сказочно повезло. Перенестись из всего этого дерьма на турецкий курорт к тёплому морю, изобилию еды и солнца — о таком даже мечтать невозможно. А если нет? Ведь не факт, что мы просто обменялись телами. Он сейчас может быть вообще, где угодно. Я жалею, что читала слишком мало книг о попаданцах. Не люблю эту тему. Как оказалось — зря. Сейчас пригодилось бы.