Операция имени меня

      Коммандер Джеймс Фицджеймс ненавидит просыпаться. Сон — спасение от жуткой реальности, окружающей его вот уже третью зиму. Возвращаться в неё с каждым новым пробуждением — то ещё «удовольствие». Джеймс давно уже не видит снов. Засыпая, он проваливается в чёрную пустоту, но и она кажется спасительной. Из неё не хочется возвращаться. Коммандер никогда не признается в этом даже самому себе, но он мечтает однажды не вынырнуть из этой бездны. Уснуть — и не проснуться… Какая лёгкая смерть. Но такую ещё заслужить надо. И он понимает, что так легко отделаться ему не удастся. Поэтому каждое пробуждение воспринимается им, как пытка. Ему не хочется покидать мрачную пустоту, лишённую сновидений. Потому что их отсутствие — уже благо. Как там говорил старина Гамлет: «Уснуть — и видеть сны? Вот и ответ!»       Первое, что обычно слышит Джеймс Фицджеймс, возвращаясь в реальность — это тяжкие стоны его корабля, красавца «Эребуса», который сейчас имеет не менее потрёпанный вид, чем его капитан и медленно умирает в жестоких неотвратимых объятиях арктического льда. Корабль стонет, словно взывая ко всем людям, которым так верно служил и лично к нему, своему капитану, моля о помощи. Но призывы эти напрасны, а люди сами нуждаются в помощи. Скорее всего, им придётся оставить «Эребус», затёртый во льдах, и коммандер Фицджеймс с болью думает об этом вынужденном, но неизбежном предательстве.       Вслед за стонами и треском всё крепче сжимаемых досок приходит ощущение холода. Жуткого, проникающего в самую душу. Холода, какого не бывает в цивилизованных странах. Как бы сильно ни доводилось ему мёрзнуть в Англии, тот холод никогда не вымораживал душу — только тело. А здесь… Джеймс уже неоднократно мысленно проклял тот день и час, когда ему пришла в голову эта дурацкая идея — поучаствовать в поисках проклятого Прохода. Если бы знать… Он, совершенно теплолюбивое растение, даже помыслить не мог о том, что именно ожидает его в этой чёртовой Арктике. Как только Росс и Крозье провели большую часть жизни в таких условиях? Джеймс никогда не демонстрировал своё органическое неприятие холода, боясь, что его сочтут трусом и неженкой. Но зачем обманывать самого себя? Он ненавидит мороз, ледяной ветер, потрескавшуюся кожу на лице, невозможность согреться и необходимость напяливать на себя кучу пропитанных потом вонючих тряпок, которые абсолютно не согревают окоченевшее, кажется, навеки, тело…       Запах. Он уже привык к нему и обращает внимание, только входя в помещение с открытого воздуха. Тогда запах шибает в нос и буквально валит с ног. Вонь нескольких десятков давно немытых тел, смешанная с «ароматами» нечистот, кажется, въелась во всё, включая его собственное, страждущее по элементарной чистоте, тело. И это отвратительно. Джеймс старается не вспоминать о ванне или о купании в реке. Если подобная роскошь недоступна, лучше не думать о ней, забыть напрочь, иначе можно сойти с ума… Впрочем, не вспоминать о купании значительно легче, чем заставить себя не думать о еде. Мысли о нормальной цивилизованной пище терзают его постоянно — и он ничего не может с этим поделать. Джеймс знает, что он не одинок, подобное происходит со всеми членами экипажа, от капитана, до последнего юнги. И только во сне спасительная пустота поглощает всё, даже эти навязчивые мысли.       А дальше нужно открывать глаза. Всякий раз перед этим простым действием на Джеймса накатывает дикое, непреодолимое желание умереть. Душевная боль, которую он при этом испытывает, кажется невыносимой. Но он знает, что это не так. Он испытывает такую боль перед каждым пробуждением — и до сих пор смог выносить её. Сможет и дальше. Но как же тяжко на душе! Интересно, Френсис испытывает то же самое? Эту боль он постоянно глушит виски? Спросить бы… Но разве станет старый морской волк откровенничать с ним? С человеком, который всегда вызывал у него стойкую неприязнь тем, что был полной его противоположностью? Своими насмешками, подначками и лёгким уживчивым характером, кардинально отличавшимся от тяжёлого нрава нелюдимого пессимиста Френсиса. Джеймс давно уже понял, что за внешней суровостью и скверным характером капитана Крозье скрывается острый ум и большое сердце. А характер — всего лишь маска, броня, призванная защитить от ран, причиняемых общением с себе подобными.       Странно, но при мысли о Френсисе Джеймсу всегда становится легче. Пока в пределах видимости от него есть «Террор», на котором, он точно знает, находится капитан Крозье, к жизни можно кое-как притерпеться. Всё-таки, ответственность за экспедицию лежит не на его плечах, а на Крозье. Но Джеймс подозревает, что это — не главное. Его греет мысль, что Френсис рядом. Просто рядом. И точка. Тем более, сейчас, когда Френсис остался ночевать на "Эребусе" из-за разбушевавшейся внезапно снежной бури.       Всё это проносится в голове Джеймса Фицджеймса мгновенно, на уровне ощущений. Он понимает, что снова проснулся и время открывать глаза. Но тревожное чувство, внезапно его охватившее, явственно сигнализирует — что-то не так. Джеймс пытается понять, что именно.       Звуки. Он не слышит привычного скрипа и стонов корабля. Вместо них — человеческие голоса, отдалённая странная музыка и всплески воды. Причём, среди голосов много женских. Откуда здесь женщины? У него галлюцинации? Он постепенно сходит с ума?       Запахи. Господи… Таких запахов он не ощущал никогда. Он даже не знает, на что они похожи — ему не с чем сравнивать. Он знает лишь одно — появление таких ароматов на «Эребусе» физически невозможно. Ещё очко в пользу галлюцинации.       Мозг Джеймса отмечает, что тело не чувствует привычного холода. Ему тепло, даже слишком. Если быть точным, ему просто жарко. Может быть, у него лихорадка, жар? Тогда становится понятным, откуда такие галлюцинации. Горячечный бред… Чёрт! Как некстати… Ему нельзя болеть. Нельзя подводить команду. И Френсиса…       Свет, пробивающийся сквозь закрытые веки, слишком ярок. На «Эребусе» нет ничего, что могло бы светить так ярко. Это может быть только солнце. Но сейчас зима и полярная ночь. Что происходит?       Джеймс чувствует, как чьи-то руки касаются его лица. Мягкие тёплые ладони… Они скользят по шее, по плечам и трясут его, сначала легонько, потом всё сильнее. Он слышит встревоженный женский голос у себя над ухом:       — Аля… Алечка. Алиска! Ну, не прикалывайся! Очнись уже. Ну, хватит… Алька!       Последний возглас сопровождается особенно сильным встряхиванием, и Джеймс, повинуясь ему, открывает глаза. Он тут же зажмуривается, ослеплённый ярким солнечным светом и слышит над собой тот же голос, произнесший с явным облегчением:       — Ну, слава Богу, очнулась. Как же ты меня напугала…       Джеймс снова пытается приоткрыть глаза, постепенно привыкая к яркому свету. Поначалу перед ними всё плывёт и колышется, но постепенно он начинает различать образы вокруг — и это приводит его в смятение. Вместо привычной тесноты каюты, тёмной и мрачной, похожей на гроб, перед ним открытое пространство, наполненное светом и воздухом. Удивительно чистым и свежим воздухом. Он жадно вдыхает его полной грудью и едва не теряет сознание — настолько непривычным и удивительно сладким кажется этот глоток. Он закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям своего тела и внезапно осознаёт, что тело это ему абсолютно не знакомо. Это не его тело. Что за чёрт?       Джеймс открывает глаза и осматривается вокруг. Он видит людей. Много людей. Одни стоят вокруг него и смотрят озабоченно и сочувствующе. Другие лежат или полусидят поодаль на странных приспособлениях, похожих на очень лёгкие кровати или кресла. Самое удивительное, что все они почти раздеты. На мужчинах — очень короткие обтягивающие панталоны, на женщинах — едва прикрывающие срам тряпочки на тонких верёвочках. Что это? Он попал в рай, где никто никого не стыдится? Неужели его мечта сбылась — он уснул и не проснулся? А как же?.. Вот же, чёрт!       Джеймс невольно обшаривает глазами почти голые женские фигуры и ждёт предсказуемой ответной реакции собственного организма на подобное зрелище. Но реакция отсутствует. Более того, внезапно он понимает, что отсутствует сам орган, отвечающий за эту реакцию. Джеймс со страхом хватается за место, о котором подумал. Так и есть! Рука не находит привычных частей тела, зато нащупывает такую же набедренную повязку, какую он видит на людях вокруг.       Преодолевая охвативший его ужас, Джеймс пытается мыслить логически. Что это? Попав в рай, он стал бесполым существом? Но почему? Здесь же есть мужчины. Вон, с какими достоинствами ходят! Тогда почему его лишили этих органов? За грехи? Тогда это не рай… А что же? Джеймс опускает глаза, стараясь разглядеть своё тело и внезапно видит у себя на груди повязку, как у всех окружающих его женщин. А в ней… О, Господи! В ней — небольшая, но явно женская грудь. Неужели он стал женщиной? За что, Господи? За те грешки, которые связывали его с Ле Весконтом? Так что же это всё-таки, ад или рай?       Джеймс видит, как над ним склоняется женщина. Молодая и красивая. Её лицо так близко от его лица… На ней та же странная пародия на одежду, что и на всех, здесь присутствующих. Грудь у девушки явно побольше, чем та, что он успел заметить на собственном теле. И эта грудь теперь почти касается его. Джеймс замирает, рефлекторно напрягается в предчувствии ответа, но тут же вспоминает, что ответить ему нечем. С одной стороны, это очень досадно. С другой — не так уж плохо. Он бы не хотел столь явно выказывать своё возбуждение на людях, тем более, что, как он успел заметить, прочие мужчины реагируют на этих полуголых дам совершенно спокойно. Нет, это явно рай, и вокруг него сонм праведников, о которых упоминал в своих проповедях покойный сэр Джон. Кстати, а где он сам? Неужто и он разгуливает здесь в таком виде?       Кровь бросается Джеймсу в лицо. Он физически чувствует, как краснеет, но ощущения его вовсе не похожи на те, которые он испытывал ранее, покрываясь румянцем стыда. Вызвать подобную реакцию у Джеймса Фицджеймса не так просто. А это тело, кажется, привыкло краснеть по поводу и без. Чужое женское тело… Джеймс не знает, предпочёл бы он остаться здесь или всё-таки проснуться на «Эребусе» в привычном мраке, смраде и холоде. Но он не успевает додумать эту мысль до конца. Девушка, склонившаяся над ним, произносит задорным голосом, в котором уже нет испуганных ноток:       — Аль, ну ты даёшь! Тебя ж на минуту оставить нельзя! Какого хрена было доводить себя до теплового удара? Бассейн же рядом.       Джеймс отводит, наконец, взгляд от роскошной груди, почти полностью закрывающей ему обзор и пытается приподняться на локтях. Девушка садится рядом и заботливо подставляет ему плечо. Теперь Джеймс видит её грудь лишь краем глаза, зато он ощущает её плечом и лопаткой, и от этого по его телу бегут мурашки. Джеймс снова с облегчением думает об отсутствии у него члена. Сейчас бы он точно опозорил своего хозяина.       Джеймс спускает ноги с диванчика, на котором он лежал — явно раскладного и по виду очень лёгкого. На диванчике расстелено разноцветное полотенце. У самых ног Джеймса — белоснежный бортик, за которым сияет неправдоподобной сказочной голубизной вода. В воде плещутся люди. Вот он — бассейн. Господи! Всё-таки, это рай. За возможность оказаться сейчас в воде Джеймс готов отдать многое. Его трясёт от невыносимого желания окунуться в эту неземную голубую прохладу, тем более, что жара ощущается всё сильнее.       Он смотрит на девушку, по-прежнему поддерживающую его за плечи. Её грудь уже не так волнует Джеймса. Ему просто необходимо залезть в воду. Сейчас же. Немедленно!       — Я искупаюсь? — Неуверенно спрашивает он, боясь услышать в ответ, что ему этого делать нельзя. Точнее, ей, потому что голос, исходящий из его горла, женский, как ни крути. Придётся смириться с тем, что здесь он — женщина. Ну и что? Это даже неплохо. В их с Данди игрищах ему приходилось исполнять роль дамы. Ничего против этого он не имел. А когда во время корабельных спектаклей он играл женские роли, все утверждали, что ему очень идут платья. Все офицеры после подолгу подшучивали и посмеивались над этим. Он и сам нравился себе в женской одежде — самый красивый мужчина флота Её Величества. Так что ничего страшного в пребывании в женском теле Джеймс не видит.       — Искупайся, конечно, — отвечает девушка. — Давно уже надо было. Ты в порядке? Голова не кружится? Не утонешь?       В порядке ли он? Вряд ли… Но ему слишком хочется купаться, и он уж точно не утонет. Что-что, а плавать Джеймс Фицджеймс умеет отлично!       — Не утону, — отвечает он, резко вставая на ноги. И тут же едва не падает обратно, потеряв равновесие.       Вот же чёрт! Оказывается, центр тяжести у женского тела располагается совсем не там, где у мужского. И потом… Стоя на ногах, Джеймс Фицджеймс ещё никогда не оказывался так близко к земле. С непривычки мир вокруг него пошатывается, и Джеймс старается плавно опуститься на хлипкий раскладной диванчик так, чтобы не рухнуть на него всей тяжестью и не разломать в щепки.       Девушка вскакивает и, подхватив его, заботливо помогает усесться. У неё в глазах тревога. Беспокойство явственно слышится и в голосе, когда она произносит:       — Аль… Может, не надо тебе купаться? Может, пойдём в номер потихонечку? Полежишь под кондиком, придёшь в себя…       Джеймс не совсем понимает, под чем он там должен полежать, но не хочет упустить возможность окунуться в манящую голубую прохладу.       — Я в порядке, — произносит он как можно увереннее. — Только… Должен уточнить, мэм, что я не тот, за кого вы меня принимаете. Я не «Аль», как бы странно это ни звучало.       Девушка смотрит на него искоса. Теперь наряду с тревогой в её глазах читается подозрение. Джеймс вздыхает, понимая, что сейчас у него возникнут проблемы. Надо было сначала искупаться, а уж потом делать свои неправдоподобные признания. Впрочем, ещё не поздно. Он медленно поднимается на ноги, привыкая к своему новому телу и небрежно произносит:       — Я всё-таки искупаюсь. Очень хочется.       И делает шаг к лесенке, по которой, как он успел заметить, люди залезают в бассейн и выбираются обратно. Шаги даются ему с трудом, но он удерживает равновесие. Дойдя почти до края бортика, неожиданно поскальзывается и падает неуклюже, боком, но, к счастью, летит в воду, а не ударяется головой о белоснежные плитки. Поднимает кучу брызг, выныривает, выслушивает недовольные возгласы и замечания людей, которых он обрызгал при падении и невнятно извиняется перед ними. Всё это ерунда по сравнению со сказочными, неземными ощущениями, охватившими его тело. Лёгкая, прозрачная, прохладная вода ласкает его. И пусть тело это привычно к подобным ощущениям, но сознание Джеймса воспринимает их, как абсолютно новые и незнакомые. Коммандер Фицджеймс никогда в жизни не мог предположить, что свободное плавное перемещение в чистой прохладной воде может вызвать у него подобие оргазма. Вот оно, блаженство…       Джеймс делает несколько сильных гребков, ныряет и вновь выплывает на поверхность. Господи, как хорошо! Спасибо, что за все грехи тяжкие Бог всё-таки взял его к себе в рай. Как же давно Джеймс не то, чтобы не погружался в воду, а даже не мылся нормально.       Внезапно он замечает свою спутницу, сидящую на краю бассейна и призывно машущую ему рукой.       — Алька, плыви сюда, — зовёт она, стараясь перекричать громкие вскрики людей вокруг, детские голоса и плеск воды.       Алька… Джеймс задумывается. Как объяснить этой милой девушке, что никакая он не Алька, а коммандер Королевского флота Джеймс Фицджеймс, непонятным образом оказавшийся в этом теле? Объяснить так, чтоб она поверила, а не сочла его за сумасшедшего и, чего доброго, не отправила из этого райского местечка в клинику для умалишённых. Пожалуй, там ему будет значительно хуже…       Джеймс снова ныряет и, проплыв под водой несколько футов, выныривает у бортика рядом с сидящей на нём девушкой. Он смотрит, как опираются о бортик бассейна некоторые купающиеся и делает точно так же, оказавшись в непосредственной близости от неё. Её бедро совсем близко, он может разглядеть, насколько гладкая и шелковистая на нём кожа. Сознание посылает импульс вниз, туда, где раньше находился орган, реагирующий на подобные посылы. Джеймс чувствует, как в ответ на этот импульс что-то сжимается внутри него. Тело слегка содрогается. Ощущения новые, необычные, но приятные. Нет мучительного напряжения и тяжести в паху. Зато появляется желание открыться и принять в себя… Что? Джеймс, перед тобой девушка, у которой нет того, что можно принять в себя. Кстати, у тебя самого этого тоже нет, так что успокойся и подумай о чём-то другом.       — Слушай, Алька, — произносит девушка. — Не нравишься ты мне. Ты же чуть не убилась только что. Голова кружится? Болит?       — Сейчас уже нет, — отвечает Джеймс и при этом ни капли не врёт. — Я искупался, теперь мне хорошо.       — Искупался? — Девушка смотрит на него вопросительно.       — Ну-у… да.       Джеймс не понимает, что не так. Он же искупался? Или?..       — Раньше ты не говорила о себе в мужском роде, — неуверенно произносит девушка.       Джеймс по-прежнему не понимает. Как она узнала, что он имел в виду себя — мужчину? Кажется, в английском языке по глаголу с местоимением «я» невозможно определить, существо какого пола производит действие? Тогда как же?..       Пока Джеймс напрягает мозги, пытаясь разобраться с этой задачей, девушка достаёт откуда-то два больших стакана с жидкостью желтовато-коричневого цвета со странными пузырьками внутри. Может быть, шампанское? Хотя цвет темноват для этого напитка. В каждом стакане торчит трубочка из непонятного материала.       — Лимонад будешь? — Спрашивает девушка, подавая Джеймсу стакан. — Зря я, что ли, его тащила? Пей, пока не нагрелся.       Джеймс берёт стакан, прозрачный, но слишком лёгкий для того, чтобы быть стеклянным. Девушка захватывает губами трубочку и втягивает через неё жидкость из стакана. Джеймс следует её примеру, делает большой глоток, успевает отметить про себя, что напиток обладает приятным вкусом — и тут же закашливается от тысячи мелких иголочек, внезапно шибанувших в нос. Из глаз брызжут слёзы, Джеймс от неожиданности выпускает стакан из рук. Часть содержимого выливается на бортик бассейна, часть попадет в воду. Сам Джеймс судорожно цепляется руками за бортик, стараясь не уйти под воду с головой и продолжает кашлять, хватая ртом воздух. Кажется, жидкости изливаются у него отовсюду — из глаз, носа и рта. И… ещё кое-откуда. Хорошо, что нижняя часть тела погружена в воду и никто не заметит мокрого пятна там, где его не должно быть.       Девушка вскакивает на ноги и смотрит на захлёбывающегося Джеймса с нескрываемым раздражением. Она нагибается, ставит свой стакан на пол у бортика и зло шипит:       — Алька, ты достала уже. А, ну, вылезай и пошли в номер! Хватит позориться. Ты выполнила норму по кринжу не только на сегодня, но и до конца отдыха.       Джеймс, отдышавшийся и прокашлявшийся, послушно плывёт к лесенке, стараясь не обращать внимания на взгляды, которыми его провожают некоторые купающиеся. Что за адскую смесь поднесла ему его спутница? Кто же знал, что лимонад здесь играет, как шампанское? Ещё и злится на него, вы подумайте!       Он вылезает из бассейна и с максимальной осторожностью идёт к своему раскладному диванчику (или креслу, Джеймс так и не решил, как его называть). На этот раз ему удаётся добраться к месту назначения без приключений. Вода действительно освежила его и, кажется, он постепенно начинает привыкать к своему новому телу.       Его спутница стоит рядом с диванчиком и сердито кривит губы. На голове у неё широкополая шляпа, на глазах тёмные очки (отличная штука для защиты от солнца в Арктике во время полярного дня, думает Джеймс). Вокруг тела девушка обмотала какую-то прозрачную ткань с непонятными яркими разводами — розовыми, жёлтыми и фиолетовыми. Джеймсу нравится, он невольно вновь любуется девушкой, стараясь не обращать внимания на её недовольный вид.       — Аль, ну, хорош прикалываться. Чего ты вылупилась на меня, как будто впервые видишь? Собирайся уже, пойдём.       Джеймс растерянно оглядывается.       — А… что собирать?       Девушка бросает на него испепеляющий взгляд, поджимает губы, закатывает глаза и издаёт короткий возмущённый вздох. Она хватает с соседнего диванчика сумку, роется в ней, достаёт такую же прозрачную ткань, только с преобладанием голубого и зелёного цвета и, кажется, с рисунками рыбок, дельфинов и чего-то похожего на морские водоросли.       — Держи парео, — деловито говорит она, после чего начинает складывать полотенце, лежавшее на диванчике.       Джеймс с недоумением смотрит на эту тряпку. Ему нужно как-то замотаться в неё? Но как? Он внимательно вглядывается в «парео», намотанное на девушке и пытается точно так же обвязать его вокруг себя. Джеймс немало удивлён. Он, человек, легко справляющийся с морскими узлами любой сложности, не в состоянии с первого раза упаковаться в этот незамысловатый кусок ткани. Впрочем, повозившись немного, ему всё же удаётся кое-как пристроить его на себе. Его спутница оборачивается и, окинув Джеймса критическим взглядом, произносит:       — Мне казалось, ты понимаешь, что нам не стоит завязывать парео одинаково. Это подразумевается без обсуждений.       — Да? Ну, я не буду сейчас ничего переделывать, — отвечает Джеймс совершенно невинным голосом.       Девушка вновь возводит «очи горе», кривит рот и, вынув из сумки кепку и тёмные очки, подаёт их Джеймсу. С этой частью экипировки Джеймс справляется без проблем. А вот обувь вызывает у него некоторое замешательство. На ногах у девушки какие-то совсем уж открытые тапочки. Рядом с диванчиком стоит вторая пара, и Джеймс понимает, что это – его обувь. Но, Господи, Боже мой, какие же маленькие эти башмачки! Неужели он влезет в них? Джеймс с опаской просовывает ноги в тапочки и убеждается, что обувь ему впору. Какая же она лёгкая!        Девушка засовывает полотенце в сумку на освободившееся место и подаёт сумку ему. Джеймс какое-то время неуклюже тащит её за длинные ручки, пока не догадывается повесить на плечо. Приспосабливаясь к новой обуви, Джеймс несколько раз спотыкается, ловя на себе сердитые взгляды спутницы. Они вдвоём удаляются от бассейна, направляясь к большому светлому зданию из пяти этажей, весь фасад которого состоит из балконов. Здание выглядит настолько лёгким и невесомым, что, кажется, вот-вот взлетит в небо или, по крайней мере, унесётся по морю в голубую даль. А что здесь есть море, Джеймс чувствует безошибочно. Чутьё моряка — оно и в раю чутьё. Даже в чужом теле, несмотря на то, что оно — женское.       Он молча шагает рядом с девушкой по направлению ко входу в здание, решив отложить своё признание до момента, когда они окажутся в помещении без посторонних. Всё-таки, это очень ответственный момент, от которого, как Джеймс подозревает, зависит всё его дальнейшее пребывание в этом удивительном месте, которое он продолжает считать раем.