Операция имени меня

      Я разворачиваю на «Эребусе» бурную деятельность, согласно тому, что видела в сериале. Прежде всего, устраиваю экипажу «террор» по поводу внешнего вида. Разумеется, с превеликим удовольствием произношу сакраментальную фразу: «Ваши ногти — вот настоящий террор. Два дня дежурства!». Хочется добавить: «И ещё один — за воротничок». Но я понимаю, что реальность — это не кино и люди здесь уже давно испытывают трудности со стиркой. Надеюсь, что хотя бы фраза про ногти мне удалась. И со стороны это смотрелось так же шикарно, как в исполнении настоящего Фицджеймса.       Вопрос с Ле Весконтом решается в тот же вечер. Когда он заявляется ко мне в каюту — размякший и, кажется, слегка «подшофе», я с ностальгическим видом спрашиваю:       — Сколько же времени мы с тобой не были вместе?       — Полгода, — тут же отзывается он. Видимо, ведёт счёт дням с момента последней встречи и потому не затрудняется с ответом.       — И ты считаешь, что стоит вновь начать? — Я приподымаю бровь.       — Почему бы и нет? — Улыбается он. — Надеюсь, ты уже пришёл в себя после случившегося? Времени у тебя было достаточно.       Внезапно я понимаю причину, по которой прервались их отношения. Гибель сэра Джона! Вот что заставило Джеймса прекратить их с Данди греховную связь. Видимо, они все тогда прониклись наглядностью «кары Божьей» и мыслью о её неотвратимости, поэтому и обуздали свои плотские желания. Да и болезнь, видимо, не способствовала похоти. Отчего же сейчас он решил возобновить прервавшуюся связь?       — Ты уверен, что хочешь этого? — Интересуюсь я ледяным тоном, способным погасить любую, самую бурную вспышку страсти.       Ле Весконт выглядит разочарованным.       — Я — уверен. А ты, кажется — нет?       — Я уверен, что нам не стоит предаваться греху. Особенно сейчас, когда над нами нависла реальная опасность. Мы все молим Бога о спасении. Так зачем же нам при этом гневить Всевышнего, нарушая его заповеди?       — Пребывание на «Терроре» сказалось на тебе не лучшим образом, — усмехается Ле Весконт, но в его голосе я не слышу злобы или обиды, только усталость. — Тебя там что, Ирвинг покусал?       — Не знаю, Данди, — говорю я совсем другим тоном. — Только… Мне и правда страшно. И этот страх перед Вечностью не даёт мне следовать за нашими мелкими страстишками. Я видел зверя там, на «Терроре». Я видел, как он гонялся за Хорнби. Это — реальный демон, Данди. Посланный нам в качестве предупреждения или кары.       — Ну, ладно, Джимми, — Ле Весконт становится серьёзным. — Пожалуй, ты прав. Прости, что я… Я действительно соскучился о тебе. По нас… Но я всё понимаю. Знаешь, мне тоже страшно…       — Давай выпьем, Данди, — предлагаю я.       — Давай, — с готовностью соглашается он.       Так что проблема с Данди решилась довольно просто. Он не обиделся и не обозлился и по-прежнему остаётся моей правой рукой, «десницей», как я его мысленно называю. «Генри Томас Дандас Ле Весконт, десница коммандера» — звучит, не правда ли? Мне так нужна его поддержка, поэтому я рада, что нам удалось сохранить тёплые отношения без постельных сцен.       Ещё одним источником стресса явилось для меня неожиданно подкравшееся Рождество, о котором я и думать забыла. Даже если бы я помнила о нём, то все предыдущие события начисто вышибли из моей головы малейшую мысль о празднике.       На следующее утро после нашей с Данди попойки он с ухмылкой задаёт мне вопрос:       — О чём будет ваша рождественская проповедь экипажу, мой праведный коммандер?       — Рождественская проповедь?       Думаю, у меня совершенно растерянный вид. Во всяком случае, внутри всё холодеет, а снаружи я покрываюсь липким потом. Ну, конечно! Сейчас я здесь — главная. Вернее — главный. И обязана заботиться не только о человеческих телах, но и о душах. Поэтому должна прочитать Рождественскую проповедь перед экипажами обоих судов. Ой, мамочка!       Наверное, я бледнею, потому что Данди перестаёт ухмыляться.       — Ты не подготовил Рождественскую проповедь? — Сочувственно спрашивает он.       — Да я вообще забыл про Рождество за всеми этими событиями! — Нервно восклицаю я.       — У тебя ещё есть время до завтра, — серьёзно отвечает он. — Сиди и сочиняй. А я тут пока покомандую за тебя.       — Что, понравилось? — Теперь моя очередь усмехаться. — Ищешь повод взять бразды, так сказать?       — Разумеется, — скалится Данди.       Конечно, я чертовски благодарна ему и за напоминание о моих обязанностях, и за возможность посидеть в одиночестве над проклятой проповедью. Только вот что я могу написать? Библию я не читала, любой из этих матросов знает её лучше меня. Что я им скажу? Как скрою свою некомпетентность и в этом вопросе тоже? Даже Френсису в данной ситуации пришлось бы читать проповедь, а не корабельный Устав. Рождество, как-никак. Да, никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу…       Я запираюсь в своей тесной маленькой каюте с категорическим требованием меня не беспокоить во всех случаях, кроме нападения Туунбака, в возможность которого я не очень верю. Честно говоря, предстоящая проповедь для меня намного страшнее. Мало того, что её нужно придумать и написать, так ещё придётся и прочесть её перед всем экипажем! А Алиса Селезнёва всегда ненавидела и боялась публичных выступлений. Конечно, мне всегда удавалось побороть внешние признаки волнения, но внутри я буквально умирала перед выступлением и долго «отходила» после. А здесь ответственность гораздо выше, потому что она — не за себя, а за другого человека, уронить авторитет которого я не вправе. А, значит, придётся постараться, напрячь мозги и выложиться по полной.       И я выкладываюсь. Экземпляр Библии, как я успела заметить, стоит на узкой полке над столом коммандера среди книг, судя по названиям на корешках, научного содержания. Я вынимаю её и кладу на стол перед собой. Господи, что же мне сказать этим людям? Как поддержать и поднять их дух?       Я «зависаю» надолго. Мыслей нет от слова «совсем». Наконец, меня озаряет. Кое-что из Священного писания я всё же знаю — не настолько я дремучий человек. Я пишу о чуде рождения младенца Иисуса, давшего надежду всем нам, смертным и грешным. О том, как Господь спас и сохранил Его и родителей Его. О том, как путеводная звезда привела к Нему волхвов. И что для всех нас таковой путеводной звездой является надежда на Господа и на милость его. И что Он выведет нас из этой ледяной пустыни, как вывел из Египта народ Израиля.       Мысли, поначалу идущие «со скрипом», под конец льются на бумагу легко и вдохновенно. Возможно, я допускаю неточности, но в общем получается довольно неплохо. Смотря как это прочитать. Мне почему-то вспоминается Арамис из фильма «Д`Артаньян и три мушкетёра»: «Вы слышите глас Божий?» Если я завтра прочту всё с таким же пафосом и вдохновением, думаю. никто не заметит моей некомпетентности. Маскируем незнание воодушевлением, так сказать.       Труднее всего найти цитаты из Библии в подтверждение моих слов. Просто потому, что я не знаю, где их искать. Мне приходится методично перелистывать весь фолиант в поисках нужных страниц — и это отнимает у меня львиную долю времени. Зато, когда я всё же заканчиваю свои писания и поднимаюсь из-за стола, потягиваясь и разминая затекшее тело — это такое облегчение, которое воспринимается почти, как счастье. Если, конечно, не обращать внимания на боль и ломоту во всех мышцах и суставах. Вот, чёрт! Кажется, моя бренная оболочка с каждым днём чувствует себя всё хуже. Одного куска тюленины явно недостаточно для улучшения состояния — как моего, так и прочих членов экипажа. А Туунбак, как видно, больше не собирается снабжать нас свежим мясом.       Рождественский сочельник отмечается праздничным ужином, который отличается от обычного чуть большими порциями еды и алкоголя для команды. Впрочем, люди стараются создать для себя праздничную атмосферу — с нижней палубы доносятся оживлённые голоса и песни — поначалу рождественские, а после и не только. Содержание некоторых довольно фривольное, но никто из офицеров не останавливает поющих, понимая, что не стоит гасить и без того слабый огонёк веселья в промёрзших насквозь душах этих людей, которые из последних сил борются с холодом и мраком.       Сами офицеры, свободные от вахты, собрались в кают-компании на праздничный ужин в гораздо менее радужном настроении. Мне кажется, болтовня Фицджеймса и его занимательные рассказы подняли бы людям настроение. Но, к сожалению, я — не Фицджеймс. Я не умею быть таким занимательным как он. Да и не знаю, что рассказывать. Точнее, я знаю, о чём он мог бы поведать, но, не будучи участником тех событий, боюсь «проколоться» и ляпнуть что-то не то. А потому ужин в кают-компании проходит довольно уныло. Умница Ле Весконт пытается скрасит его шуточками, которые я по мере возможности стараюсь поддержать. Де Воо и Сержент, как могут, оживляют беседу. Но мрачная физиономия доктора Стенли сводит на нет все их усилия. В общем, когда ужин заканчивается, все с облегчением расползаются по каютам. Даже Данди не предлагает продолжить посиделки вдвоём. Чёрт. Мне не нравится царящая на «Эребусе» атмосфера. Но что я могу поделать?       Интересно, как там сейчас на «Терроре»? Думаю, не менее уныло. Френсису очень плохо. Остатки команды, скорее всего, пытаются изображать радость по поводу наступающего праздника. Но страх, поселившийся в душах, пронизывает всю окружающую атмосферу и не даёт забыть о смерти, поджидающей каждого в этой ледовой ловушке.       На следующий день Ирвинг приводит на «Эребус» всех, не занятых на вахте членов экипажа «Террора». Их не так уж много. Среди них я замечаю Тозера, но не вижу Хикки. Слава Богу, мои распоряжения пока выполняются. Хикки отделён и от Ирвинга, и от Тозера. По крайней мере, на сегодня. Литтл остался на «Терроре», видимо, счёл, что следить за порядком там нужнее, чем слушать проповеди здесь.       Когда я встаю во весь рост (к которому до сих пор не совсем ещё привыкла) перед лицом команды, меня охватывает не только привычный страх выступлений перед аудиторией, но и боязнь посрамить, опозорить моего коммандера. Листок с проповедью дрожит в моих руках — и я страшно злюсь на себя за это. «Соберись, тряпка! — Командую я себе. — Не смей позорить Джеймса! Он — храбрый и уверенный в себе человек. Ты просто обязана быть такой же. Хотя бы внешне…»       Наверное, это тот случай, когда страх играет положительную роль и помогает взять себя в руки. Здесь нет трусихи Алисы, заикающейся во время чтения собственного реферата. Есть только коммандер Джеймс Фицджеймс, лидер, смелый, уверенный в себе и вообще, красавчик и умница. Я обвожу взглядом лица матросов и офицеров, выжидательно глядящих на меня. Кто-то смотрит с интересом, кто-то — с надеждой. Но у большинства взгляд пустой и потухший — и это очень плохо. Как же мне прочесть эту проповедь, чтобы зажечь их взгляды? Да и по силам ли мне подобная задача?       Опустив глаза на листок, исписанный словами, рождёнными накануне буквально в муках, я с удовлетворением констатирую, что он больше не дрожит в моих руках. Я открываю рот и едва не «прокалываюсь», начав свою пламенную речь с обращения: «Товарищи матросы и офицеры!» Вот это был бы номер! От него один шаг до сталинского «Братья и сёстры!», а это было бы уже совершенно явной констатацией нашего отчаянного положения. Мысленно я выдаю себе подзатыльник и вновь поднимаю глаза на собравшихся.       — Господа! — Провозглашаю я. — Сегодня мы все собрались здесь, чтобы восславить Господа и сына Его - Иисуса Христа, Рождество которого празднует сейчас всё цивилизованное человечество, частицей которого мы с вами являемся. И пусть мы сейчас оторваны от него, пускай мы страшно далеко от наших родных, близких, друзей, от нашей родины — мы будем славить рождение Христово вместе со всеми христианами Земли. Наши сердца будут радостно биться в унисон с сердцами всего цивилизованного человечества, ибо мы — такие же дети Господа, хоть и затерявшиеся здесь, в этом адском холоде и мраке. Но и здесь, в этом аду, демоны тьмы не властны над душами тех, кто носит Господа в сердце своём. Так восславим же рождение Иисуса, поселившегося в наших сердцах, дабы не пустить туда силы Зла!       Дальше я шпарю по написанному ранее, почти не заглядываю в листок. С самого начала этой прочувствованной речи меня охватывает неведомое никогда воодушевление, напрочь изгнавшее из моего сознания страх. Так вот почему так легко и непринуждённо выступают перед слушателями «прирождённые ораторы»! Они ловят эту волну вдохновения — и дальше их просто несёт на ней. Вот и меня «понесло», как Остапа. Чёрт, до чего же волнующее и приятное возбуждение… Кажется, мой пафос захватывает слушателей. К концу речи многие, обращённые на меня взгляды загораются надеждой. Неужели мне удалось сделать это? Ай, да Фицджеймс, ай, да сукин сын!       Тот, кто испытал подобное ораторское вдохновение, знает, что трудно бывает поймать его в начале речи, но ещё труднее остановить этот поток и не затягивать выступление, дабы не снизить его эффект и силу воздействия на слушателей. Мне вновь приходится мысленно дать себе подзатыльник, чтобы как-то утихомирить собственное красноречие. Я заканчиваю свою пламенную проповедь словами:       — Восславим же Господа нашего Иисуса Христа, давшего себе труд родиться, чтобы отдать жизнь свою ради нас, грешных. И положимся на милость Его, продолжая выполнять свой долг и обязанности и с достоинством неся свой крест, как и Он нёс его ради нас.       Уф… Хорошо ли, плохо ли, но я сделала это. Кажется, получилось достойно, судя по лицам экипажа. После проповеди люди быстро расходятся по своим делам. Как я понимаю, пришедшие с «Террора» матросы и офицеры останутся здесь на праздничный обед, после чего вернутся к себе на корабль. Я уже давно замечаю среди них доктора Макдональда, поэтому, не мешкая, подхожу к нему и отвожу в сторонку, подальше от чужих ушей.       — Здравствуйте, доктор, — говорю ему, как можно доброжелательней. — С праздником вас.       — Благодарю, коммандер Фицджеймс, — отвечает он с улыбкой. — И вас с праздником.       — Как себя чувствует наш пациент, — без лишних предисловий спрашиваю я.       — Пока что очень плохо, — улыбка сходит с лица Макдональда и сразу становятся заметны морщинки, круги под глазами и его нездоровый цвет. Доктор очень устал. Впрочем, как и все мы здесь. — Но он держится очень стойко и мужественно.       — Передайте капитану привет от меня, — тихо говорю я. — Скажите, что я желаю ему скорейшего выздоровления. И верю, что он справится со всеми испытаниями, через которые ему придётся пройти.       — Обязательно передам, — кивает доктор.       Ещё какое-то время я расспрашиваю его об обстановке на «Терроре», после чего отпускаю заниматься своими делами до обеда. Найдя в кают-компании Ирвинга, я отвожу его в сторонку и так же полушёпотом расспрашиваю о происходящих на «Терроре» событиях. В основном, меня интересуют мятежники и, прежде всего, Хикки. Но Ирвингу пока нечего сказать — он не замечает за ними никакой преступной активности. Надеюсь, что пока заговор ещё теплится в зародыше и не даёт внешних проявлений.       Разговор за обедом более оживлённый, чем вчера за ужином, потому что мы обмениваемся новостями с прибывшими офицерами с «Террора» и нам есть, что сказать. На столе стоят бутылки с вином и, кажется, с бренди. Я боюсь употреблять крепкий напиток — мало ли, как он подействует на этот гибрид коммандера и барышни из двадцать первого века! Поэтому ограничиваюсь бокалом вина, слишком сухого на вкус Алисы, но, кажется, вполне приемлемого для Джеймса. Пью я мало ещё и потому, что не могу полноценно закусывать выпитое. Мне очень хочется есть, но при мысли о том, что попадает в мой организм с каждым проглоченным куском, горло сдавливает спазм — и я продолжаю крошить и отправлять в рот лепёшки тонкими нервными пальцами, попутно ухитряясь любоваться красотой своих (ха-ха!) рук. В честь праздника и прихода гостей на «Эребусе» в течение всего обеда работает система отопления — и как же мы все, от меня, командира корабля, до последнего юнги — ценим эти крохи тепла! Видимо, под влиянием выпитого вина, теплоты и непринуждённой беседы, меня слегка размаривает. Я даже перестаю остро реагировать на консервы в своей тарелке. Хочется подольше посидеть вот так, в состоянии относительного тепла, покоя и безделья.       Впрочем, всё хорошее быстро заканчивается, праздничный обед тоже. Мы прощаемся с «террорцами». Как же мне хочется отправиться с ними, чтобы повидать Френсиса и лично сказать ему всё то, что я передала через Макдональда. И это, и многое другое… Но я понимаю, что мой визит сейчас более, чем неуместен. Френсис не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Надеюсь, ребятки доберутся домой в целости и сохранности. Хотя на душе у меня немного тревожно: Туунбак — зверюшка непредсказуемая, мало ли, когда он проявит себя в следующий раз.       Проводив гостей, я отправляюсь в свою каюту. Внезапно мне в голову приходит мысль. В этот период Джеймс находит в кладовых Франклина сундуки с карнавальными костюмами. Надо бы их поискать. Я беру фонарь и начинаю планомерно обшаривать помещение. В ходе этих поисков нахожу, судя по всему, личную кладовую Фицджеймса с его запасами алкоголя. Еды в кладовой не обнаруживается, видимо, гостеприимный коммандер давно оприходовал все личные запасы снеди с друзьями-офицерами.       Я беру в руки бутылку и пытаюсь прочесть этикетку, подсвечивая себе фонарём. Бренди. Не знаю, почему, но мне хочется попробовать. Я неумело, а потому долго откупориваю бутылку и делаю глоток прямо из горлышка. Жидкость обжигает мне горло. Алиса пытается скривиться и закашляться, но тело Джеймса, кажется, привычно к подобным ощущениям. Более того, оно будто жаждало их и теперь приходит в норму, получив желаемое. Ах, коммандер Фицджеймс, вот чем вы лечите нервы и спасаетесь от депрессии!       Я продолжаю обследовать помещение и вскоре нахожу то, что искала. Вот он — тот самый трап, по которому в сериале Джеймс спускается вниз. Я узнаю помещение. А вот и огромный сундук, который я сейчас открою. Ставлю фонарь слева от сундука и поднимаю крышку. Так и есть! На крышке — овальное зеркало, а внутри сундука — куча разноцветного тряпья, поверх которого лежит театральная маска. Я бессознательно беру её и прикладываю к лицу. То ли свет падает так, то ли настроение у меня "подходящее", но отражение в зеркале меня сильно пугает. Я швыряю маску обратно в сундук и быстро захлопываю его. Мне почему-то становится жутко. Скорее наверх!       Я закрываю люк так быстро, как будто за мной гонится стая демонов. Нахожу початую бутылку бренди и делаю пару лихорадочных глотков. Теперь у меня нет желания закашляться, наоборот — я воспринимаю напиток, огнём разливающийся у меня в горле и дальше, по всему организму, как лекарство, как спасение… Чёрт. Чего я, собственно, так испугалась?       Мысли о карнавале занимают меня целиком. Командование кораблём практически полностью лежит на Ле Весконте, и он с этим прекрасно справляется. Перед сном я вновь и вновь прокручиваю детали предстоящего мероприятия, хоть и понимаю, что так нельзя и что мне нужно больше внимания уделять капитанским обязанностям. Однако я прекрасно знаю, что освоить мореходное дело так быстро мне всё равно не удастся. А вот обеспечить безопасность людей на карнавале я, пожалуй, смогу. Более того — я обязана это сделать, иначе…       Что «иначе» — я подумать не успеваю, поскольку погружаюсь в тяжёлый вязкий сон, несмотря на то, что мне так и не удаётся согреть свои-джеймсовы ноги-ледышки. Видимо, у нас с ним одинаковая проблема — вечно холодные конечности. Зато сердце горячее, как любит говорить моя бабуля.       В эту ночь мне снится самый настоящий кошмар. Будто я прихожу в ресторан нашего турецкого отеля. Прихожу одна, без Оли. И вокруг нет ни единого человека. Зато прилавки ломятся от разнообразнейшей еды. Я подхожу к столу с овощами и фруктами, не обращая внимания на мясные блюда, очень вкусные на вид, но не имеющие, как это бывает во сне, никакого запаха. Зато фрукты… Господи, какие же они аппетитные! Я хочу съесть их все и сразу, но это невозможно. Поэтому я лихорадочно хватаю с прилавка всё, что попадает мне под руку — и жадно запихиваю в рот, давясь слюной и соком, вкус которого я ощущаю, как наяву. Я не просто ем — я жру всё вперемешку — яблоки, клубнику, дыню, грушу, черешню, арбуз, бананы… Больше всего я боюсь, что это изобилие закончится, исчезнет куда-то, и я не успею насытиться. И этот страх настолько велик и реален, что я покрываюсь во сне липким холодным потом, словно вижу вокруг не фруктовое изобилие, а жутчайших монстров, которых не в состоянии создать самое изощрённое человеческое воображение. Я давлюсь, в спешке запихивая в себя помидор — огромный, розовый, сладкий — и начинаю громко кашлять, отчего, собственно, и просыпаюсь, дрожа всем телом в тёмном промёрзшем насквозь пенале — макете собственного гроба, который по нелепому совпадению является также и моим пристанищем в жизни земной.       Я резко сажусь в койке, стараясь подавить кашель и выровнять дыхание. Перед моими глазами проплывают видения прошедшего сна. Господи! За один-единственный фрукт или овощ оттуда я могу сейчас продать душу дьяволу. Но, наверное, моя душа не представляет никакой ценности для тёмных сил, потому что никто не является передо мной, чтобы совершить столь выгодную сделку. А жаль. Я закрываю лицо руками и начинаю беззвучно плакать от собственного бессилия и невозможности хоть что-то изменить. Реву я долго, благо, мне никто не мешает этим заниматься. И мне вовсе не стыдно. В конце концов, я — девочка, попавшая в адские условия не по своей воле и совершенно к ним не приспособленная. Впрочем, никто из людей не приспособлен к таким условиям, за исключением разве что эскимосов, да и те загнулись бы на этих вмёрзших в лёд кораблях без своей меховой одежды и тюленьего мяса.       В какой-то момент я вижу себя, словно со стороны: большой и пока ещё достаточно сильный мужчина с романтично растрёпанными каштановыми кудрями, рыдающий сидя в кровати где-то посреди бесконечных паковых льдов. Это зрелище вызывает у меня чувство жалости и стыда. Мне жаль и Джеймса, и всех окружающих меня людей. А стыдно за себя, за то, что я сама довела коммандера до столь жалкого состояния. Я торопливо вытираю мокрое от слёз и соплей лицо, будто опасаюсь, что кто-то застанет меня в таком виде -- и вновь лезу под одеяло, пытаясь согреться. Уснуть мне удаётся довольно быстро, и я до самого утра участвую во второй серии собственного кошмара. На этот раз передо мной стоит целая бочка квашеной капусты — и, Боже мой, как же я её ем! Нет, не ем, а тоже жру — жадно, торопливо, неэстетично, набирая её руками прямо из бочки и засовывая в рот горстями. Капустный сок стекает по моему лицу на китель, а божественный вкус хрустящей капустки заставляет содрогаться, как от оргазма.        « — Любит он мою капустку. Изо всех тюрем пишет: «Вспоминаю, — грит, — мама, твою капустку…       — Хорошего сына воспитала, Алексеевна. Дай, Бог, каждому!»       С этого момента «фруктово-овощные» кошмары снятся мне буквально каждую ночь. Можно, конечно, посмеяться надо мной — какие же это кошмары? Но недоступность свежих овощей и фруктов, невозможность есть их так, как видится во сне, воспринимается психикой, как реальная пытка. Организму нужны витамины, особенно витамин С. А взять их негде. И всё это выливается в мучительные сны Алисы Селезнёвой, запертой в слабеющем теле Джеймса Фицджеймса. Хуже всего то, что я знаю, к чему всё это приведёт, но не имею ни малейшей возможности хоть как-то поправить дело. Впрочем… Есть у меня одна мысль, которая не даёт мне покоя с тех пор, как я посмотрела сериал и перелопатила кучу материала в поисках сведений об экспедиции Франклина и её участниках.       Тем временем на обоих кораблях полным ходом идёт тайная инвентаризация имеющихся запасов топлива и продовольствия. По её окончании я провожу памятное совещание (начало шестой серии), после которого сообщаю о своём решении устроить для экипажей обоих кораблей карнавал, посвящённый первому появлению солнца над горизонтом. Кажется, моё предложение воспринято «на ура». Во всяком случае, идеи по проведению мероприятия сыплются, как из рога изобилия, и подготовка захватывает умы почти всего экипажа, отвлекая от мрачных мыслей. Конечно, за исключением самых тяжёлых случаев, вроде Коллинза, депрессию которого нужно лечить таблетками, коими местная медицина не располагает.       Прежде, чем отдать сундуки с костюмами в распоряжение экипажа, я решаю выбрать себе достойный карнавальный наряд, для чего вновь спускаюсь «в закрома», откуда я недавно так позорно и поспешно ретировалась, испугавшись неизвестно чего. Перспектива оказаться там вновь один на один с этими жуткими масками вынуждает меня обратиться в проверенному уже «лекарству». Я откупориваю новую бутылку бренди, делаю из неё глоток и засовываю в карман — с одной стороны, для храбрости, с другой — для достоверности. Сейчас мне предстоит пройти одну из самых любимых сцен в сериале — любимых не только мной, но и всем немногочисленным русскоязычным и мощным англоязычным фандомом. Вперёд, Алиса! Не трусь! Тебе нельзя, ты — коммандер.       Я осторожно спускаюсь в кладовку по узкому трапу, держа в руке зажжённый фонарь, который ставлю рядом с сундуком. Открыв крышку, я, не церемонясь, отбрасываю в сторону жуткую маску. Вот оно! Самым верхним в сундуке лежит платье, то, которое Джеймс приложил ради забавы всего лишь на минуту и которое после этого стало кинком всея фандома, наряду с голой задницей Хикки. Будто «все дьяволы в аду сошли с ума» от этого платья. Кстати, оно довольно красивое. И я с удовольствием нарядилась бы в него, если бы не одно «но» — в платье очень неудобно бегать и вообще, активно двигаться. А побегать мне на этом карнавале придётся, чует моё сердце. Нужно будет уследить за всем и за всеми, так что костюмчик следует выбрать поудобнее и пофункциональнее.       Я с сожалением возвращаю платье в сундук и внезапно испытываю ужас, наблюдая, как откуда-то сверху на него падает капля крови. Моей крови. Крови коммандера Фицджеймса. Что-то внутри меня холодеет. Кажется, достоверность мною достигнута полная. Я вынимаю бутылку из кармана и делаю несколько жадных глотков. Только после этого у меня хватает духу заглянуть в зеркало. В неверном свете фонаря я вижу медленно стекающую из ноздри алую струйку. А убрав волосы со лба, понимаю, что кровоточит и кожа на линии роста волос. Это цинга, сударь. Допрыгалась, Алиска? Надо срочно что-то делать. И, кажется, я знаю — что.       Утерев кровищу, я всё-таки завершаю дело, за которым пришла — нахожу для себя карнавальный костюм. Это будет шлем римского воина, однако, я не стану заворачиваться в длинную белую тогу. Бегать в ней так же неудобно, как в платье. Поэтому ограничимся латами из кожи, имеющими вид железных доспехов и прибавим к ним деревянный меч, достаточно тяжёлый для того, чтобы в случае надобности довольно чувствительно «приложить» им противника. Психическое оружие, так сказать.       Выбравшись из кладовой и швырнув реквизит на койку, я отправляюсь искать доктора Гудсира. И нахожу его не в обществе нашей инуитской дамы, а, на удивление, в лазарете. Оказывается, наш милый Гарри успевает не только составлять словарь инуиктикута, но и заниматься своими прямыми обязанностями.       Расспросив его о том, как идут дела в корабельной больнице и о состоянии её пациентов, я прошу доктора прийти ко мне, как только он освободится.       — Думаю, я смогу зайти к вам примерно через полчаса, коммандер Фицджеймс.       Я покидаю лазарет с тяжёлым сердцем. На фоне обычных обморожений, простуд, расстройств желудка и пневмоний люди всё чаще обращаются за помощью с признаками цинги. И, что ещё хуже, двое лежат с симптомами «немочи» — страшной болезни, поражавшей моряков, подолгу находившихся в плаванье. Это я сейчас знаю, что причиной недуга является как раз отравление свинцом. Но в то время никто и подумать об этом не мог. Болезнь была загадочной, а от этого ещё более грозной и косила экипажи не хуже цинги. Есть о чём поговорить с умницей - Гудсиром, который, я надеюсь, уже начал догадываться о причинах.       Он оказывается человеком пунктуальным. Ровно через полчаса Гудсир уже стучит в дверь моей каюты, которую я спешу плотно закрыть, как только он входит внутрь.       — Располагайтесь, доктор, — я указываю ему на единственный стул у стола, а сама сажусь на койку с неестественно-ровной спиной. В нормальных условиях я бы обязательно опёрлась спиной о стену, но корабельные переборки слишком холодны для подобных вольностей.       Гудсир усаживается и внимательно смотрит на меня. Мы сидим близко друг к другу, что позволяет нам беседовать очень тихо, иногда понижая голос «до полной конфиденциальности».       — Доктор Гудсир, меня беспокоит появление признаков цинги у экипажа, — начинаю я несколько издалека. — Вы сказали, в последнее время участились случаи обращения именно по этому поводу?       — Да, сэр, — с готовностью отзывается Гудсир. — Но это неудивительно — всё-таки, третья зимовка даёт о себе знать. Лимонный сок уже потерял свои полезные свойства и не спасает от цинги. А ещё мне хотелось бы обратить ваше внимание на некие прискорбные факты, которые мне удалось выявить в ходе лечения больных.       Ах, ты ж, умница моя! Сам начал этот разговор, не дожидаясь, пока я придумаю какой-нибудь благовидный подход, чтобы перейти к вопросу о консервах, не вызывая подозрений своей излишней осведомлённостью. Вот спасибо, так спасибо!       Гудсир вываливает мне всё, что успел выяснить о треклятых консервах в ходе своего личного расследования. Я, разумеется, делаю вид, что эти сведения для меня — новость, причём, ну, очень неприятная.       — Вы считаете, что нам всем нужно употреблять как можно меньше консервов и как можно больше свежего мяса? — Спрашиваю я.       — Конечно! — Восклицает Гудсир. — Но я понимаю, что взять его негде.       — Ваша инуитская подруга по-прежнему отказывается охотиться на тюленей и обучать этому нас?       — А-а-а… Я не спрашивал её об этом, — Гудсир выглядит слегка смущённым.       — Так спросите при случае, — бросаю я чуть насмешливо.       Доктор слабо и несколько виновато улыбается в ответ.       — Знаете, доктор. Мне не даёт покоя одна мысль. Надеюсь, вы не сочтёте меня сумасшедшим…       Гудсир внимательно смотрит на меня. Свет от фонаря отражается в его тёмных зрачках, что вкупе с колышущимися на стенах тенями придаёт картине весьма странный и тревожный вид.       Я соединяю кончики пальцев и незаметно для себя покусываю губу. Вот, сейчас… Сейчас решится, смогу ли я реально спасти этих людей от грозно надвинувшейся на нас цинги и от последствий отравления тяжёлыми металлами.       — Вы никогда не думали, что на самом деле у нас достаточно свежего мяса? Оно едва ли не топчется по нам по всем!       — Вы… Имеете в виду крыс, сэр? — Гудсир поднимает на меня широко раскрытые глаза.       — Именно так, — я смело встречаю его взгляд, стараясь придать себе как можно больше уверенности.       На самом деле этот вопрос встал передо мной ещё тогда, когда я читала и перечитывала всё, что касалось цинги, консервов и отравлений. Инуиты не болеют цингой, потому что едят сырое мясо и рыбу, получая оттуда достаточное количество всех необходимых витаминов, включая витамин С. Почему ни у кого не возникла мысль питаться крысиным мясом? Неужели все испытывали настолько сильное отвращение к этим тварям, что предпочли жрать человечину, когда припёрло? В конце концов, додумался же до этого тот капитан из экспедиции, отправившейся на поиски Франклина, фамилии которого я не помню. Да, он не ладил с командой, которая, по всей видимости, сочла его полным психом и отказалась подчиняться. Он сидел запершись у себя в каюте и поедал крыс. И вернулся на родину вполне здоровым физически. Офицеры боялись, что матросы поднимут бунт, предложи они им питаться крысятиной? Как матросы на броненосце «Потёмкин» взбунтовались, отказавшись есть червивое мясо. Эх, не жили они в Китае… Там знают, что есть можно всё. Главное — как это приготовить. Хотя Фицджеймс, Ле Весконт и Стэнли - жили. Видимо, их не особенно интересовали особенности местной кулинарии.       Поначалу я думала, что есть крыс опасно, поскольку они являются переносчиками чумы. Но потом поняла, что будь они заразными, экипажи обоих судов вымерли бы от чумы в первую же зимовку. Значит…       — Знаете, я тоже думал над этим, — слышу я, будто издалека, голос Гудсира и возвращаюсь из потока воспоминаний в суровую реальность. — Но… Боюсь, что команда воспримет это предложение в штыки. Возможно, оно даже вызовет бунт…       — А если никого не заставлять? — Интересуюсь я. — Если, допустим, вы или доктор Стэнли выступите перед экипажем и расскажете о пользе свежего мяса с упором на то, что инуиты не болеют цингой, потому что питаются именно свежим мясом?.. Разумеется, ничего не упоминая о вреде и опасности консервов… — В этом месте я понижаю голос до едва слышного шёпота.       — Я даже не знаю, согласится ли на это доктор Стэнли, — с сомнением произносит Гудсир.       — Скорее всего, нет, — отвечаю я. — Но я поговорю с ним, чтобы знать наверняка. Если не согласится — выступите вы. После чего я скажу, что поедание крыс — дело сугубо добровольное и никто никого к этому не принуждает. Но за осуждение и порицание тех, кто на это согласится посулю суровое наказание — допустим, пятьдесят плетей… Как думаете, нас не запрут в карцере, как умалишённых?       — Не знаю… — Гудсир явно растерян. — А-а-а… вы согласитесь на это?       — Разумеется. Я же сам предложил. А вы?       — Соглашусь, — не колеблясь, отвечает доктор. — Я видел, к чему приводит употребление консервов.       — В таком случае, я сейчас же побеседую со Стэнли. И дам приказ мистеру Уиксу соорудить крысоловки.       Вопреки моим ожиданиям, Стэнли не воспринимает моё предложение, как бред сумасшедшего. Более того, соглашается выступить перед командой с лекцией о пользе свежего мяса. Я приятно удивлена — не ожидала поддержки с этой стороны. Доктор Стэнли не производит впечатление человека, согласного есть крысятину — слишком он горд и высокомерен для этого. Но, судя по всему, врач в нём взял верх над спесивым англичанином. Да и кому, как не врачу понимать разумность моего предложения?       Я приказываю собрать в кубрике всех, свободных от вахты. Доктор Стэнли читает собравшимся лекцию о крайней необходимости свежего мяса для организма. Я наблюдаю за обращёнными на нас лицами присутствующих, особенно в решающий момент, когда Стэнли произносит:       — Из свежего мяса у нас с вами имеются только крысы. Животные, вполне пригодные в пищу.       Лица слушателей вытягиваются. Я спиной чувствую взгляд стоящего чуть позади Ле Весконта — кажется, он прожёг дыру на моей шинели. По рядам собравшихся, словно лёгкий ветерок, пробегает ропот. Чтобы этот ветерок не перерос в бурю, слово беру я. Я делаю шаг вперёд и говорю как можно твёрже, увереннее и при этом доброжелательнее. Именно сейчас мне, как никогда, нужна та ироничная властность Фицджеймса, о которой писал Симмонс.       — Господа. Мы все, — я делаю полуоборот в сторону стоящих у меня за спиной офицеров и медиков, — понимаем, насколько шокирует вас это предложение. Поедание крыс не входит в число наших пищевых традиций. Мы, англичане, не снисходим до уровня дикарей, в чьём рационе эти животные составляют весьма значительную долю. Но сейчас мы находимся в обстоятельствах, не дающих нам права пренебрегать подобными источниками пропитания. Я долгое время служил в Китае и знаю, что для тамошнего населения крысиное мясо является деликатесом.       Ничего подобного я не знаю. В этом месте своей речи я отчаянно вру, но вру уверенно и, как мне кажется, убедительно.       — Запасов еды на наших судах достаточно. Но еда эта — консервы и солонина. В ней с каждым днём уменьшается содержание тех питательных веществ, которые препятствуют возникновению цинги. Именно поэтому командование экспедицией не принуждает никого из вас питаться крысами, а только лишь настоятельно рекомендует это, дабы уберечь себя от цинги — бича всех моряков, находящихся в долгом плаванье. В связи с этим я предлагаю в течение следующих суток подумать и определиться — кто из вас захочет внести изменения в свой рацион. Желающие должны обратиться к доктору Стэнли или доктору Гудсиру и записаться у них. Кто стыдится подобного решения, может сделать это тайно. Но предупреждаю — тех, кто станет осуждать своих товарищей за поедание крыс или смеяться над ними — получат пятьдесят ударов плетью. Любой из вас может обратиться с жалобой на это к офицерам или непосредственно ко мне.       Я обвожу взглядом собравшихся. На некоторых лицах всё ещё написано недоумение и возмущение. Но большинство всё же почувствовали облегчение от моих слов. Так что, надеюсь, буря пока отменяется.       — Хочу добавить, что лично я собираюсь внести подобное разнообразие в свой рацион. Присоединиться ко мне изъявили желание наши медики — они, как никто другой, понимают пользу такого предложения. Добавлю, чтобы пресечь всяческие инсинуации по этому поводу — разумеется, блюда из крыс будут готовиться в отдельной посуде и ни в коем случае не смешиваться с общей пищей.       Вот теперь облегчённо выдохнули все. Думаю, мало кто согласится присоединиться ко мне. Но это уже — их выбор. Я рассказала им всё, что была вправе поведать. Главное — я буду кормить свежим мясом своего коммандера — и никто не сможет мне помешать. Надеюсь, это поможет мне минимизировать тяжкие последствия подступившего вплотную недуга. Только бы не открылись раны!.. Только бы не открылись… Только бы не…       По окончании собрания на подходе к моей каюте меня нагоняет Ле Весконт.       — Джеймс, ты с ума сошёл? — Без обиняков спрашивает он.       Я рывком оттаскиваю в сторону дверь и грубо запихиваю Данди в каюту. После чего так же резко закрываю двери и поворачиваюсь к нему лицом.       — У тебя зубы шатаются? — Спрашиваю я без предисловий.       — Ну-у… один… А что?       — Кровь из носа идёт?       — Нет.       — А по линии роста волос?       Не дожидаясь ответа, я протягиваю руку и приподнимаю его волосы надо лбом. Всё пока чисто.       — А-а-а… У тебя?.. — Ле Весконт внимательно смотрит на меня, и во взгляде его явственно читается тревога.       — А у меня — да. Это цинга, Данди. И, раз у тебя начали шататься зубы, она обязательно настигнет и тебя тоже. Ты и сам это прекрасно знаешь. Мне полевать на гордость, предубеждения и предрассудки. Я готов жрать не просто крыс, а сырое крысиное мясо, если оно поможет мне выздороветь. Я хочу выбраться отсюда живым, Данди. Если ты не согласен — не мешай мне. Считай сумасшедшим, но не мешай. А лучше — последуй моему примеру. Потому что я хочу, чтобы ты тоже выбрался отсюда живым.       Я тяжело дышу. Видимо, долгие речи вымотали меня. Наверное, сказываются и проявления болезни. Дыхание у меня смрадное, я сама это чувствую. О, Господи!       — Ладно, Джимми, ладно… — кажется, Ле Весконт подавлен моим напором. — Я подумаю…       — Подумай. А сейчас оставь меня одного, пожалуйста.       Ле Весконт послушно покидает каюту, осторожно прикрыв за собой дверь. А я почти без сил оседаю на койку безвольной тряпочкой. Кажется, я выиграла эту битву. Никаких особых усилий я к этому не прилагала, но чувствую себя так, будто всю ночь вагоны разгружала. Кажется, теперь придётся делать всё на морально-волевых, поскольку физических сил уже явно недостаёт. А, значит, нужно поскорее переходить на крысок. Чёртов Туунбак, ну, почему он больше не подгоняет нам тюленей? Впрочем, разве он обещал?       На следующий день выясняется, что желающих перейти на «крысиную» диету не так уж много — всего-то двенадцать человек, не считая меня. Я мысленно хмыкаю: «Двенадцать апостолов. И в белом венчике из роз впереди — Иисус Христос». Ну, ничего, возможно, позже и другие поймут преимущества нашей новаторской инициативы. Радует, что в их число входит и Ле Весконт — видимо, доверие ко мне и желание поддержать оказываются выше природной брезгливости. Кроме него компанию в поедании корабельных грызунов мне решили составить оба врача, два моих помощника Сержент и Де Воо, а также старина Бридженс, что меня вовсе не удивляет — он мужик умный, много прочитавший и повидавший на своём веку и понимающий, что жизнь дороже предрассудков. Остальных из списка я решительно не знаю, но мне это и не нужно.       Как оказалось, уговорить этих людей было гораздо проще, чем изловить первую партию животных, призванных отныне составить основу нашего меню. Крысоловки поначалу решительно не срабатывали. Крысы преспокойно утаскивали из них кусочки пищи, которую, судя по всему, пожирали с особым удовольствием, глядя на то, как мы проверяем пустые орудия лова, громко матерясь при этом. Но вскоре количество сделанных плотником мистером Уиксом крысоловок, согласно чёрт его знает, какого по счёту закона философии, перешло в качество. На третий день после памятного собрания мы уже имели пять не слишком крупных особей, видимо, глупых, но любопытных подростков, из которых наш кок, мистер Уолл, тихонько ругаясь про себя, приготовил нам чудесный супчик с плавающими в нём небольшими, но довольно привлекательными на вид кусками свежего мяса, напоминающего по вкусу то ли кролика, то ли индейку, то ли нежную куриную грудку. Во всяком случае, нам всем понравилось. Ни один из тех, кто впервые попробовал крысятину, не отказался от неё в дальнейшем. Более того, на следующий день к нам присоединились сам мистер Уолл и его друг, матрос Томас Ворк. Со временем число желающих питаться крысами лишь возрастало и мне пришлось ввести правила охоты на корабельных грызунов, поскольку в это захватывающее действо включилась практически вся команда в свободное от дежурства время. Поэтому я вскоре ввела строжайший запрет на отлов особей, не достигших половой зрелости и соответствующих размеров, а также на беременных и кормящих самок. Нарушителей обещала пороть нещадно. И, судя по всему, мой запрет оказался действенным.       Но всё это случится потом. А пока что я приказываю ставить крысоловки и собираюсь отправиться на «Террор» с просветительской миссией, желая донести до оставшихся там людей свет открывшейся мне внезапно истины. Нет, ну а что? Пускай и там меня сочтут за сумасшедшего. Надо же раздвигать границы славы, не ограничиваясь пространством одного отдельно взятого «Эребуса»! В качестве научного авторитета я беру с собой Гудсира, поскольку доктор Стэнли категорически отказывается участвовать в миссионерской деятельности, сославшись на большой объём работы в лазарете «Эребуса». Так что провести ответственное мероприятие на «Терроре» предстоит именно Гудсиру. Мы договариваемся действовать по тому же сценарию — сначала его ошеломляющая речь, а после мои успокаивающие комментарии к ней. С нами на «Террор» в качестве охраны и группы поддержки следуют два матроса и морской пехотинец. Коммандер Фицджеймс наверняка знает их поимённо, я же не могу похвастаться такой осведомлённостью, но перед выходом произношу несколько ободряющих слов, призванных показать, что я забочусь о каждом лично. Ну, в общем, как любое начальство заботится о подчинённых: «Мажу маслом бутерброд — сразу мысль: «А как народ?» Я ж не только командир, но и чёрт возьми, отец родной для каждого из них. Мне кажется, эта роль удаётся мне неплохо. Во всяком случае, мужики с ружьями перед выходом не выглядят слишком мрачными. Хоть переход от одного судна до другого и не вызывает ни у кого из нас особого энтузиазма. Но это нужно сделать для дела. К тому же, я чувствую, что ужасно соскучилась по Френсису и очень хочу его повидать. Только вот не знаю, позволит ли мне сделать это наш верный «мангуст» Джопсон. Впрочем, если я прикажу — куда он денется? Лишь бы Френсису мой визит не встал поперёк горла. А ещё я соскучилась по старине Блэнки. Думаю, у него набралось достаточно новостей за эти дни.       Погодка снаружи шепчет… «Сиди дома и никуда носа не высовывай!» Ветер для этой местности не слишком сильный — я уже знаю, что тут бывает и похуже. Но он всё равно пронизывает до костей, несмотря на все слои одежды, намотанные на меня. Глаза слезятся, из носа течёт — в общем, всё так, как я "люблю". Мы стараемся идти максимально быстро — каждому хочется поскорее укрыться в недрах не видного пока во мраке «Террора» И не только из-за холода. Путь, проложенный между кораблями, постоянно меняется из-за изменчивого характера окружающих нас льдов. Его приходится обновлять практически ежедневно. С одной стороны, это — каторга для матросов, но с другой — держит в тонусе и отвлекает от мрачных мыслей.       Когда мы наконец-то поднимаемся на борт «Террора», выросшего перед нами из окружающего мрака тёмной громадиной, все вздыхают с облегчением. Хотя сразу заметно — атмосфера здесь царит более мрачная, чем на «Эребусе». Кажется, даже фонари на "Терроре" светят более тускло. Зато и запах нас встречает менее тяжёлый, наверное, потому, что на борту остаётся значительно меньше людей.       Я собираю в кают-компании офицеров, а также медиков, инженера и, конечно же, Томаса Блэнки. Когда я рассказываю им о цели нашего визита, лицо Ходжсона вытягивается, зато Литтл остаётся удивительно невозмутим. Жаль, что Ирвинг сейчас на вахте, мне была бы интересна его реакция. Я смотрю на Блэнки. Тот хмыкает и дёргает головой. Лицо у него при этом задумчивое, и по нему невозможно понять, как он относится к столь рискованной инициативе.       Впрочем, когда я говорю о добровольном характере данного мероприятия, морщины у него на лбу несколько разглаживаются. В принципе, никто из присутствующих не возражает против подобного эксперимента, раз он не связан с принуждением, а, следовательно, не даст повода к бунту на корабле.       — Кто из вас, господа, готов подать пример матросам и разнообразить свой личный рацион? — Интересуюсь я.       Присутствующие неуверенно переглядываются.       — Ну, раз необходим пример… — Неуверенно тянет Литтл.       Умница ты моя! Я понимаю, что перспектива жрать крысятину не вызывает у него энтузиазма, но, если нужно для дела, он готов пойти на эти жертвы.       — Благодарю вас, Эдвард. Пример старших офицеров в этом деле очень важен.       — Простите, коммандер, но я не готов, — произносит Ходжсон.       — Не извиняйтесь, Джордж. Я всё пронимаю. Никто никого принуждать не станет.       — Пожалуй, я согласен поучаствовать, — слышу я голос доктора Макдональда и благодарно киваю ему:       — Спасибо, доктор.       — А я — нет! — Тут же отзывается доктор Педди. — И считаю подобные эксперименты вредными и глупыми. Уж простите меня, сэр.       — Аргументируйте своё мнение, доктор, — я стараюсь оставаться спокойной, но мысленно готова его придушить.       — Потому что крысы — грязные животные и разносят всякую заразу! — Восклицает Педди. — Нам здесь ещё отравлений не хватало!       — Если бы они были настолько заразны, мы бы все здесь уже давно почили в бозе, — отвечаю я невозмутимо. — А что касается отравлений — их с таким же успехом можно получить, питаясь просроченными, негерметично запаянными консервами.       Это я ещё ничего не говорю о свинце, чтобы не посеять среди них панику!       — Вы ведь знаете, сколько у нас банок, непригодных к употреблению, не так ли?       Педди молчит, поджав губы.       — Если вы не хотите разнообразить свой рацион — это ваше право. Но на предстоящем собрании я убедительно прошу вас держать своё мнение при себе.       Мой тон не оставляет сомнений в том, что это — приказ. Хочет он или нет, но ему придётся выполнять распоряжения командования.       — Ну, что ж… Я тоже не прочь полакомится крысятиной, — слышу я сбоку от себя немного насмешливый знакомый голос. Томас! Спасибо, родной! Я так боялась, что ты зарубишь мою инициативу на корню.       — Спасибо, Томас, — отвечаю я, стараясь вложить в эту короткую фразу всю силу моей искренней благодарности.       Собрание по этому вопросу проходит тем же порядком, что и на «Эребусе». Отличие лишь в том, что ораторствует здесь Гудсир, а слушает его значительно меньшее число людей. Реакция слушателей, впрочем, ничем не отличается. Недоумение, молчаливое возмущение и последующее облегчение, когда они узнают, что принудиловки не будет. В течение всего собрания я постоянно натыкаюсь взглядом на Хикки с его хитрой елейной улыбочкой и жду от него какой-нибудь гадости. Но он молчит, продолжая улыбаться и буравить меня наглым взглядом. «Раздавил бы гниду!» Но не кажу виду. В конце я информирую собравшихся, что и я сам, и лейтенант Литтл принимаем участие в эксперименте.       — А капитан Крозье? — Слышу я едкий вопрос.       Я вижу лицо того, кто его задаёт, но этот наглец мне не знаком. Вот же мразь!       — А капитан Крозье в настоящее время болен. Но, думаю, бульон из свежего мяса ему точно не повредит, — отвечаю я, по-прежнему пытаясь сохранять спокойствие.       Что-то господа террорцы меня сегодня слишком бесят. Или «террористы»? В общем, дисциплинка тут явно разбалтывается. Я ловлю напоследок насмешливый взгляд Хикки — и все расходятся обсуждать новую затею начальства. Следует сказать, что на следующий день результат собрания превосходит мои ожидания — желающих разнообразить рацион оказывается больше, чем на «Эребусе». Видимо, Хикки хорошо поработал среди «своих», понимая пользу свалившегося на них предложения. Среди желающих есть крыс — все «сподвижники»: Тозер, Армитедж, Мэнсон, Гибсон… Прямо, готовый список мятежников на руках. Так что плотник мистер Хани получает заказ на изготовление крысоловок, а я — убеждение, что сделала хоть что-то полезное для тех, кого хочу спасти.       Особого труда мне стоит убедить присоединиться к «крысоедам» лейтенанта Ирвинга, который поначалу категорически отказывается участвовать в этом «мерзком и богопротивном деле». При чём тут Бог и почему ему противно, я так и не понимаю. Поэтому прошу у Ирвинга подробных вразумительных объяснений, которые он, разумеется, предоставить не может. Приходится надавить на него и применить силу авторитета.       — Послушайте, Джон. Вы хотите выжить? И вернуться домой?       — Разумеется. Кто же этого не хочет?       — А вы понимаете, что цинга может очень быстро разрушить эти ваши планы?       — Я знаю, что такое цинга, коммандер.       — Тем лучше. Не мне вам объяснять, как быстро она может отнять у вас последние силы. Сюрпризов в виде убитых тюленей больше пока не предвидится. Карибу сюда не забредают. А свежее мясо необходимо. Так какого же чёрта вы строите из себя монашку?       Последние слова я произношу с нескрываемым раздражением. Ирвинг удивлённо смотрит на меня.       — Вы уверены, что крысы спасут нас от цинги? — Спрашивает он.       — Да, — как можно твёрже отвечаю я.       Не знаю, как насчёт цинги, но от свинцового отравления спасут точно. И помогут оставаться в здравом рассудке, что особенно важно в экстремальных условиях. Конечно, я не могу сказать всего этого вслух. Моя задача — продемонстрировать ему свою полную уверенность в данном вопросе. И, кажется, на него это действует. Поскольку он, хоть и со скрипом, но соглашается. Дался же мне этот набожный упрямец Ирвинг! Почему мне так важно сохранить ему жизнь?       Покончив с "крысиным вопросом", я отправляюсь к Френсису. Джопсон ожидаемо не присутствовал на собрании, поэтому я считаю своим долгом донести до него информацию о своей начальственной инициативе. На мой тихий стук дверь в капитанскую каюту открывается почти мгновенно. Джопсон, исхудавший, с покрасневшими от бессонницы глазами и тёмными кругами под ними, тем не менее, полон решимости до последнего загораживать грудью вход, чтобы сберечь покой капитана. Да, последние полторы недели дались ему нелегко — это сразу заметно. И по внешнему виду стюарда мгновенно становится понятно, насколько же отвратительно чувствует себя его пациент. Из каюты тянет той же вонью, что и в прошлое моё посещение.       — Здравствуйте, Джопсон, — на всякий случай я говорю тихо — вдруг Френсис спит. Если это так, мне бы не хотелось его будить. — Вы не считаете нужным хоть иногда проветривать помещение?       — Здравия желаю, коммандер Фицджеймс, — Джопсон пытается держаться бодрячком, но ему это не слишком хорошо удаётся. — Я стараюсь делать это ночью, чтобы поменьше любопытных глаз заглядывали в каюту. А сейчас капитан велит держать двери закрытыми.       — Он не спит? — Интересуюсь я.       Джопсон оглядывается и смотрит на койку, которая мне не видна, поскольку стюард старательно загораживает собой вход.       — Кажется, спит, — отвечает он.       — Учтите, Джопсон, что я не уйду с «Террора» до тез пор, пока не встречусь с Френсисом. Рано или поздно вам придётся пустить меня к нему. Так что, если есть возможность сделать это сейчас — лучше не тяните кота за хвост.       Джопсон снова оглядывается назад.       — Сэр, не могли бы вы подождать минут десять-пятнадцать, пока я приведу капитана в порядок?       — Разумеется, могу.       — Тогда пообещайте мне не входить к нему, пока я приготовлю воду и всё необходимое.       — Обещаю. Более того, чтобы вы окончательно успокоились, я отправлюсь с вами, поскольку мне необходимо вам кое-что сообщить.       Мы с Джопсоном идём на кухню за горячей водой. По дороге я повторяю ему всё то, что говорил на собрании Гудсир, а потом и я.       — Если вы захотите сохранить своё здоровье и присоединиться к тем, кто готов ради этого пренебречь общепринятыми правилами — запишитесь у доктора Макдональда.       — Я подумаю над этим, сэр, — обещает Джопсон.       — В любом случае, захотите вы есть свежее мясо или нет, обязательно прикажите мистеру Дигглу приготовить из него бульон для капитана. Только не говорите, из чего он сварен — боюсь, что Френсис пока не готов воспринимать подобную информацию. Как у него сейчас с этим?       — Его рвёт уже не так часто, как раньше. Иногда то, что он пытается съесть, задерживается в нём на несколько часов, — отвечает Джопсон. — Но всё равно пока он ещё очень плох, а от постоянной рвоты слаб. Он не жалуется, но, по-видимому, всё нутро у него болит, так что…       — Так что бульон ему никак не повредит, — резюмирую я. — В отличие от информации о его происхождении. А посему, подавая капитану это блюдо, не говорите, из чего оно приготовлено. Если он сам спросит — солгите, что вахтенному удалось подстрелить какую-то ненормальную чайку, пролетавшую над судном. Ну, или скажите, что снова удалось добыть тюленя. Скорее всего, он не поверит в эти сказки, но и не станет копать глубже. Возможно, в его теперешнем состоянии у него вообще не возникнет вопросов, откуда взялся бульон.       — Да, сэр, — кивает Джопсон.       К тому моменту мы с ним уже возвращаемся обратно. Я захожу в каюту, которая негласно закреплена за мной ещё с прошлого моего посещения. А Джопсон с котелком горячей, но очень быстро остывающей воды, отправляется в капитанскую каюту, чтобы придать Френсису более или менее приличный вид. Я понимаю, что для Френсиса очень важно сохранить остатки достоинства в моём присутствии. Думаю, он сейчас проклинает меня с моим чёртовым визитом, на чём свет стоит. А ведь он мог бы просто отказаться принимать меня. Он — не Джопсон, его бы я послушалась. Но Френсис почему-то не указывает мне на дверь. И вот я сижу за тонкой дощатой перегородкой буквально в двух шагах от него, с бешено колотящимся сердцем и отвратительным сосущим ощущением под ложечкой, как будто в ожидании первого свидания. Ну, не дура ли я? У чувака абстиненция, его буквально наизнанку выворачивает, а у меня в башке романтическая бредятина, как у девочки-подростка, на которую обратил внимание самый красивый мальчик в классе. Тьфу!       Тем не менее, когда Джопсон стучит в дверь моей каюты и появляется на пороге со словами: «Прошу вас, коммандер Фицджеймс», сердце у меня ухает куда-то вниз, как перед входом в аудиторию, где мне предстоит сдавать экзамен. Я с трудом поднимаюсь и на ватных ногах следую за Джопсоном, который открывает передо мной дверь и, не входя, докладывает:       — Капитан, к вам — коммандер Фицджеймс.       Когда я вхожу, Джопсон снаружи закрывает за мной дверь и, скорее всего, остаётся на страже в узком полутёмном коридоре, готовый в любую минуту возникнуть в каюте по первому зову своего подопечного.       Я делаю шаг к койке и сажусь на предусмотрительно поставленный рядом с ней стул.       — Здравствуйте, Френсис, — хрипло выдавливаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Надеюсь, мне это удаётся.       Человек, лежащий на койке, с видимым усилием поднимает на меня опухшие мутные глаза. Я с большим трудом узнаю в нём прежнего Френсиса — до того изменила его ломка. Запавшие глаза и щёки, лицо изжёлта-землистого цвета (видимо, проблемы с печенью), заострившийся нос с синевато-багровыми прожилками — действительно, краше в гроб кладут. Но стараниями Джопсона он умыт, побрит, причёсан, на нём чистое бельё и, по-моему, даже воздух в каюте не такой тяжёлый, как мне показалось, когда я стояла в коридоре. Да, Томас — действительно, молодчина. Сделал всё возможное, чтобы вид капитана не вызвал брезгливости и отвращения. А он бы и не вызвал. Меня переполняют сочувствие и острая жалость — чувства, как известно, весьма опасные для женского сердца, могущие завести ну, о-о-очень далеко…       — Здравствйте, Джеймс, — с трудом произносит Френсис, стараясь унять дрожь, во власти которой находится его тело. Зубы у него стучат, он с трудом фокусирует на мне мутный пустой взгляд. На лбу у него проступает пот, отчего волосы, аккуратно причёсанные Джопсоном, быстро намокают и теряют даже слабое подобие причёски.       Садясь на стул, я успела заметить висящее на спинке полотенце. Неловко развернувшись, я стаскиваю его оттуда и осторожно вытираю Френсису лицо. Наверное, он весь в поту, но, по крайней мере, тело его укрыто одеялом, а, значит, ему не так холодно.       Френсис бросает на меня взгляд, полный злости и негодования (насколько это вообще возможно в его положении):       — Какого?.. — Хрипит он, но я предусмотрительно прикладываю пальцы к его губам, не позволяя бранным словам вырваться наружу.       — Успокойтесь, Френсис, — говорю я, стараясь при этом избегать умиротворительных ноток, которые, я знаю, ещё больше бесят того, кого пытаются таким образом успокаивать. -- Не ругайтесь. Я не собираюсь унижать вас и подчёркивать вашу слабость. Вы очень сильный человек, раз сумели продержаться столько времени. Я имел честь сообщить вам в прошлый раз и повторяю сейчас — я восхищаюсь вашим мужеством и горжусь знакомством с вами.       Френсис открывает рот, чтобы что-то сказать, но мои пальцы вновь оказываются у него на губах.       — Отвечая на ваш невысказанный вопрос, за каким дьяволом я припёрся… Я соскучился. И хотел убедиться лично, что за вами хорошо ухаживают.       Может быть, капитана бесят мои прикосновения, но нет сил сказать об этом? Я убираю руку с его губ и поправляю влажные волосы у него на лбу.       — Убедились? — Слышу я его слабый, но сердитый голос. — Теперь можете идти.       Френсис тяжело дышит. Наверное, сердечко колотится и болит, да и давление скачет. Я беру его руку и пытаюсь нащупать пульс. Так и есть. Пульс слабый и неровный, это понимаю даже я — человек, имеющий о медицине самые общие представления. Но, всё-таки — о медицине двадцать первого века.       — Не стройте из себя медика, Джеймс, — слышу я срывающийся голос Френсиса, в котором, вопреки всему, звучит явная насмешка. — Не давите на меня многогранностью своей личности.       — Ну, Френсис… — Восклицаю я. — Теперь я за вас спокоен. Раз уж вы смогли выдать эту тираду, значит, скоро пойдёте на поправку.       Я продолжаю держать его руку и незаметно для себя начинаю поглаживать её. Через пару секунд я осознаю, что делаю -- и удивляюсь, отчего Френсис не отнимает её у меня. Что-то замирает во мне. Только бы не спугнуть его! Только бы не спугнуть… Я поднимаю глаза и ловлю его долгий и внимательный, хоть и по-прежнему мутный взгляд. И продолжаю поглаживать кончиками пальцев тыльную сторону его ладони. Глаза Френсиса постепенно закрываются, но дыхание остаётся по-прежнему неровным. Может, ему удастся уснуть? Мне не хочется выпускать его руку. Не хочется никуда уходить. Я не знаю, сколько времени проходит, пока дверь каюты с минимально возможным шумом отъезжает в сторону и на пороге появляется Джопсон с выражением озабоченности на лице. Френсис пытается открыть глаза, но я продолжаю поглаживать его руку и, полуобернувшись к стюарду, шепчу:       — Я посижу здесь немного, Джопсон. У вас есть возможность поспать пару часов. Воспользуйтесь ею.       Джопсон, вытянув шею, вопросительно вглядывается в лицо Крозье.       — Капитан не против, — твёрдо заявляю я.       Внезапно Френсис произносит, не открывая глаз:       — Отдыхайте, Томас.       Его голос так слаб, что едва можно разобрать слова, но они отзываются в моей душе тихой музыкой. Френсис сам позволил мне остаться, чтобы держать его за руку и охранять его сон. Внезапная радость, охватившая меня, разливается по телу, однако, я не позволяю себе расслабиться, чтобы не упустить практические, бытовые вопросы.       — Джопсон, что тут у вас есть — судно или утка?.. Куда справлять нужду?       Стюард указывает на стоящее под столом судно.       — Вода?       — За ней надо ходить на кухню, — отвечает Джопсон. — Если что — просто зовите меня.       — Хорошо. Отдыхайте, мистер Джопсон. И... благодарю вас!       Джопсон молча кивает и скрывается за дверью, стараясь как можно тише прикрыть её за собой. Мы с Френсисом остаёмся в каюте одни.       — Спасибо, — шепчу я и снова беру его за руку.       Он не сопротивляется и не открывает глаз. Лишь через силу произносит хриплым срывающимся голосом:       — Зачем… вам… это?       Зачем? И правда… Зачем мне нужно, до чёртиков необходимо сидеть рядом с пожилым алкашом, переживающим сильнейшую ломку, со всеми её «прелестями»? Всегда было нужно, после того, как я впервые посмотрела чёртов сериал… И как сказать ему об этом? Что ответить? А ведь он ждёт ответа на свой, с таким трудом заданный вопрос. Правду?       — Не знаю, — честно говорю я. — Просто… мне всегда хотелось этого после того, как я «запала» на вашу историю. Я даже не знаю, в кого сильней влюбилась — в вас или в Джеймса. Наверное, в обоих. И мне всегда хотелось, чтоб вы оба выжили и были вместе. Потому что никого лучше вам друг для друга всё равно не найти.       Френсис с усилием приоткрывает глаза и смотрит на меня мутным взглядом, который уже не кажется мне пустым.       — И вы всерьёз рассчитываете на… на возможность…       Он замолкает, видимо, подбирая нужное слово.       — Отношений между нами? — Подсказываю я.       — Да, — кажется, силы покидают его. Слишком много их было потрачено на эти несколько слов.       — Я ни на что не рассчитываю, — отвечаю я. Кто бы знал, каким сожалением при этом полнится моя душа и чего мне стоит скрыть это сожаление! — Я просто люблю вас. И рада, что могу сказать вам об этом. Не забывайте, что я всё-таки девушка. Хоть и в мужском теле.       — Так и не полегчало? — Несмотря на усилия, с которыми произносится эта фраза, в голосе явно слышится ироничное насмешливое сочувствие.       — Не-а, — бесшабашно улыбаюсь я. — Поэтому придётся вам потерпеть меня такую, как есть.       Я хватаю полотенце и вновь вытираю ему пот с лица и шеи. А после опять беру трясущуюся руку и тихонько поглаживаю её. Чёрт! Я ведь только что призналась ему в любви! А он и не заметил… Или сделал вид, что не заметил? Понятное дело, ему сейчас не до того…       — Разве… можно… любить… такое? — Хрипит Френсис, и сердце моё сжимается больно и горячо. Заметил! Заметил…       — Можно, — еле слышно шепчу я, поднеся его руку к губам, а после прижимаясь к ней щекой.       Я чувствую, как сильно трясётся эта рука, как всё тело Френсиса сотрясает крупная дрожь. Чёрт! Что я наделала! Ему сейчас ни в коем случае нельзя так волноваться! Сердце, давление, спазмы в желудке… Словно в ответ на мои мысли, Френсис предпринимает отчаянную попытку повернуться на бок. Я, скорее инстинктивно, чем рассудочно, рывком поворачиваю его. Ведро предусмотрительно поставлено у самой его койки, так что — мы успеваем. Рвотных масс оказывается немного — желудок капитана практически пуст — но спазмы продолжаются какое-то время, и я стараюсь удерживать тело Френсиса над ведром, поскольку у него самого сил на это точно не хватит.       Когда всё заканчивается, я укладываю его на подушку и бегу на камбуз за водой. Тёплая вода успевает остыть по дороге, но не замёрзнуть. Я пою Френсиса и умываю его. Он молча лежит с закрытыми глазами и безропотно принимает мои ухаживания.       Я выливаю в ведро остатки воды и уношу его в гальюн. Хорошо, что никто не видит, как коммандер собственноручно занимается такой работой, думаю я. Эта мысль застревает где-то на заднем плане вместе с другой: «Странно… Почему мне не противно?» Это действительно удивляет, но, видимо, моё сочувствие перекрывает все каналы для проникновения брезгливости.       Я возвращаюсь и ставлю ведро на место. Френсис лежит на спине и по-прежнему тяжело дышит. Я провожу ладонью по его гладко выбритой щеке (видно, что Джопсон побрил его перед самым моим приходом) и шепчу:       — Простите меня, Френсис. Я не должна была так вас волновать.       Он с трудом открывает глаза.       — Теперь… вы… думаете… что.       — Что моё признание вызвало у вас такую реакцию? — Перебиваю я его. — Да, но не в этом смысле. Вас ведь вывернуло не оттого, что я вам противна. А от пережитого волнения. Так?       Наверное, у него нет сил даже на кивок. Здорово же я его вымотала! Он легонько пожимает мне руку в ответ. А я наклоняюсь к самому уху Френсиса и шепчу в него горячо и убедительно, не думая, вернее, совершенно забыв о цинготном запахе изо рта:       — Простите меня, Френсис. Я выбрала слишком неудачное время для своих излияний. Но я рада, что сказала вам об этом. И не переживайте по поводу своей реакции на мои слова. Я ведь всё понимаю. Организм так ответил на пережитое волнение. Вряд ли вам кто-то раньше говорил нечто подобное.       — Да, — еле слышно выдыхает он.       Я касаюсь губами его щеки.       — Не думай ни о чём, — шепчу я. — Ты не вызываешь у меня ни брезгливости, ни отвращения. Любой другой вызвал бы. Но не ты. Это подтверждает, что я действительно люблю тебя.       Господи! Его снова трясёт сильнее. Не надо, Фрэнк!       Я поднимаю голову и начинаю легонько поглаживать его по щеке, по шее, по руке…       — Успокойся, — шепчу я. — Всё будет хорошо. И не бойся. Что бы с тобой ни случилось — ты не сможешь вызвать у меня чувство отвращения к тебе.       Кажется, Френсис действительно успокаивается. Во всяком случае, дрожит он уже меньше. А тяжёлое прерывистое дыхание — результат плохой работы сердца. Это пройдёт. Он сильный, он выдержит.       Я продолжаю легонько поглаживать его кисть кончиками пальцев. Мне кажется, он засыпает. Даже дыхание становится спокойнее. В этот момент весь мир для меня как будто отдаляется, отступает. Нет ничего — ни пространства, ни времени, ни людей за переборками, ни льдов за пределами корабля, ни самого корабля. Только эта тесная каюта и мы с Френсисом — два живых существа в окружающем нас вакууме. Даже звуки перестают долетать до меня извне. Единственный, который я слышу — это звук дыхания Френсиса. Он наполняет всё мой существо, мой мозг, тело, душу — и кажется высшим смыслом, ради которого стоит жить.       Я не знаю, сколько времени длится этот транс. Возвращает меня в реальность звук открываемой двери. На лице Джопсона, маячащего на пороге, немой вопрос.       — Уснул, — произношу я одними губами.       Стюард кивает. Я встаю, бросаю прощальный взгляд на спящего Френсиса. «Пароксизм нежности» — кажется, так в книгах называют то, что я сейчас испытываю. Я делаю шаг к выходу. Джопсон отходит в сторону, пропуская меня. Выхожу. Слышу за спиной тихий, очень тихий голос стюарда:       — Спасибо, господин коммандер.       — Не за что, — бросаю на автомате и топаю неизвестно куда, погружённая в свои мысли.       Господи, ведь ему действительно никто и никогда не признавался в любви! Капи тан Крозье всю жизнь провёл в экспедициях среди мужиков, которых он, ярый противник содомии, никогда не рассматривал, как объект страсти. Его сердечная привязанность к Россу — это настоящая «бескорыстная дружба мужская». Они любили друг друга, как братья, как родственные души… Вот почему он так безоглядно и трепетно влюбился в Софию — со всей горячей пылкостью подростка и нерастраченной нежностью достаточно пожившего на свете мужчины. Но так и не дождался от неё заветного «люблю». А тут является некто в теле Фицджеймса и заявляет ему о своих чувствах, в момент, когда хуже уже, кажется, быть не может. Не сочтёт ли он, проснувшись, всё случившееся между нами, галлюцинацией, бредом? А что? Может! Эта мысль меня пугает. Хотя… Если сочтёт, я найду способ убедить его в обратном. Лишь бы он поправился и набрался сил. Они ему ещё ох, как понадобятся. Впрочем, как и мне. И всем нам.       Ноги сами несут меня в кают-компанию, где Гибсон сервирует стол для обеда. Придётся снова жрать консервы! Эта мысль заставляет меня содрогнуться. Ну, ничего. Скоро я обеспечу тело коммандера свежим белком, не отравленным свинцовыми ядами. И очень надеюсь, что это поможет сохранить ему жизнь.       После обеда я запираюсь в каюте с Блэнки, где мы долго и подробно обсуждаем обстановку на «Терроре» и все возможные нюансы предстоящего карнавала. Хикки пока никак не проявляет себя, хоть мы и понимаем, что он втайне вербует сторонников. Но внешне это никак не выражается, так что — не придерёшься. Мы с Томасом снова и снова прокручиваем все возможные варианты развития событий на карнавале и стараемся заранее принять меры, чтобы не допустить трагического исхода. Конечно, мы оба понимаем, что всего не предусмотришь и вмешательство непредвиденных обстоятельств никто не отменял. Но мы готовы реагировать на них быстро и эффективно. Томас на «Терроре», так же, как и я на «Эребусе» потихоньку сколотил команду из надёжных матросов, которые согласились следить за порядком во время праздника. Лично я собираюсь следить за всем, быть глазами и ушами, чтобы упредить малейшую опасность. Томас настроен составить мне в этом компанию.       Мы с Гудсиром и матросами ночуем на «Терроре», а на следующий день после завтрака возвращаемся на «Эребус». Семнадцатое число неуклонно приближается. Напряжение во мне растёт. Я чувствую, что, несмотря на все принятые меры, что-то всё же должно случится. Это предчувствие или я накручиваю себя? Хоть бы скорее прошёл этот чёртов карнавал! В ночь на семнадцатое я уже кляну себя за то, что решилась на его проведение. Но отступать поздно. Так что, вперёд, Алиса! Заварила кашу — расхлёбывай. Теперь только от тебя зависит, не обратится ли сие мероприятие трагедией. Или историю всё же можно изменить. Эксперимент, цена которому — человеческие жизни. Впрочем, им всем суждено погибнуть. И если мне не удастся спасти их на карнавале, их смерть просто будет отсрочена на несколько месяцев и станет значительно более медленной и мучительной. А потому я сделаю всё, наизнанку вывернусь, чтобы переломить ход этой чёртовой истории! Если, конечно, что-то от меня вообще зависит.