Порочная тайна Зелёной Королевы

      – Ваша милость желает ещё чего-нибудь? –поинтересовалась служанка, закончив с расчёсыванием свежевымытых волос своей госпожи, но Алисента лишь покачала головой.       – Нет, спасибо. Можешь быть свободна.       Оставшись одна, королева медленно подошла к огромному окну, глядя с высоты на огни Королевской Гавани. Она всё ещё чувствовала тепло недавно принятой ванны и аромат цветочных масел, которые её служанки добавляли в воду, для того, чтобы сделать её кожу мягкой и шелковистой. Шёлковая сорочка приятно ласкала кожу. В покоях было хорошо натоплено, хотя, не смотря на начало осени, ночи всё ещё стояли довольно тёплые.       Вид из окна открывался завораживающий, но Алисента смотрела на него сквозь деревянную решётку. Как символично…птица в клетке. Ведь так Порочный Принц назвал её?       С недавних пор она начала замечать, что в ней живут две личности. Добрая, честная и гордая Королева, и юная Леди Алисента, та девчушка пятнадцати лет, которой она была до того, как король сообщил Малому Совету, что женится на ней. И едва леди Алисенте стоило вспомнить о своих собственных мечтах, желаниях и надеждах, как тут же гневно подавала голос Королева и напоминала о долге, чести, и благе государства. Леди Алисента чаще всего уступала, тут же кротко умолкая и отходя в тень. Королева была несравненно важнее неё, и она это понимала.       Судорожно вдохнув, девушка утёрла тыльной стороной ладони выступившие слёзы. Довольно ненужных мыслей! Их и так было слишком много сегодня. Нужно поспать. Малышка Хелейна мучилась с животиком две ночи подряд, и замолкала лишь на руках матери, отчего та почти не смыкала глаз. Лишь сегодня мейстеры заставили королеву вздохнуть с облегчением, сообщив, что состояние крошки-принцессы улучшилось.       Но…это вполне может значить, что её снова может позвать к себе король, а у неё уже не будет веской причины для отказа.       Алисента поёжилась, как от порыва ледяного ветра, осознав это, и снова ощутив себя совершенно беспомощной и не принадлежащей самой себе. Королева была почти счастлива на протяжении своих беременностей, ведь, с чувством выполненного долга, на долгие месяцы король прерывал их ночные встречи, и она могла спать спокойно. Но, уже спустя луну после родов она получала очередные приглашения на супружеское ложе, одни из многих, череда которых, как она знала, прервётся лишь очередной беременностью. К счастью, в оба раза для достижения цели не потребовалось много времени, но мейстеры говорили, что со временем, вероятнее всего, его нужно будет всё больше.       И, если сама королева и её дети в здравии, она вынуждена будет подчиниться воле мужа, как верная долгу покорная жена. Она прервёт любое занятие, коим была увлечена, или вылезет из постели, если уже легла спать, позволит служанке подготовить себя, и отправится по тёмному коридору в покои Визериса.       Он встретит её доброжелательно, поцелует в щёку, предложит фруктов или вина, а после спросит, не изволит ли она пройти в постель. Ответа «не изволю», само собой, не ожидается. Алисента всегда безмолвно кивает в знак согласия, идёт к постели, и ложится, откинув голову на подушки. Она не смотрит, как король забирается на ложе, и задирает подол её ночной рубашки, как он распахивает свой халат и ложится на неё сверху. Она может лишь заглянуть ему в глаза, если поймает его взгляд, заставить себя добро улыбнуться.       Визерис был не романтичен, но и не был груб. Супружеский долг исполнял по-деловому, как очередную из своих королевских обязанностей. И, словно игнорируя гобелен над кроватью, с изображением бурной оргии, копирующий, как говорят, одно из произведений искусства Древней Валирии, всегда брал жену в одной единственной позе. Как знала Алисента, единственной, что одобряет святая вера. Едва ли король всегда был столь щепетилен и набожен в любовных делах, тем более, учитывая слухи о его юности, доходившие до королевы. Но с ней всё было именно так. А впрочем, оно и к лучшему…       Король уже не молод, довольно тяжел, покрыт колючими волосами, пыхтит и потеет в постели. Но это было куда проще сносить, пока его болезнь не начала прогрессировать, и он не начал буквально гнить заживо. Его гниющие руки и язвы на теле смердели, из них сочились кровь и гной. С каждой совместной ночью Алисенте становилось всё сложнее скрывать отвращение, маскировать подкатывающую тошноту кашлем. Доброй жене должно быть стыдно брезговать своим мужем, но она ничего не могла с собой поделать.       Иногда, в процессе, Визерис спрашивал у жены, всё ли хорошо. Разумеется, подразумевалось лишь то, не доставляет ли он ей особого дискомфорта или боли. То, получает ли она от происходящего удовольствие, неважно. Это ведь не играет никакой роли для зачатия наследников.       «С мужчиной в постели может быть весьма приятно» -однажды вкрадчиво заявила одна из новеньких фрейлин, тихо хихикая. Леди Редвин тогда довольно жёстко отчитала её за эти слова, сказав, что к удовольствию с мужчиной стремятся лишь падшие женщины, движимые похотью, и что Семеро покарают их. Алисенте тогда очень хотелось съязвить, что старуха-то уж точно попадёт в небесные чертоги после смерти, и будет подругой самой Деве, ведь она, небось, даже нижней сорочки в жизни не снимала, дабы не покрыть себя грехом созерцания собственного нагого тела. Но, разумеется, говорить такое было недостойно её величества королевы. Тем более той, которая, если верить словам пожилой фрейлины, и сама является идеалом благочестия и святости, не единого раза не испытав наслаждения от плотской любви.       Быть может, всё же, Визерис был слишком занят подготовками к завтрашнему отплытию в Дрифтмарк, для сватовства Рейниры за Лейнора Велариона, что уже спит без задних ног, и не думает о супружеском долге? В это очень хотелось верить. Резко отвернувшись от окна, королева подошла к кровати, и забралась под одеяло. Нет, несмотря на усталость, она не сможет быстро уснуть. Придётся снова лежать, вздрагивая от шагов за дверью, и, если боги будут милостивы, провалиться в тревожную дремоту уже ближе к рассвету.       Минул час летучей мыши, настал час угря, приближался час призраков, а Алисента продолжала бессонно лежать, глядя на балдахин над своей кроватью. Если король не изволил позвать жену до этого времени, то этого уже не произойдёт. По крайней мере, такого не бывало ещё ни разу. Можно было выдохнуть с облегчением, повернуться на бок, и мирно спать, но нет… Если бог сна существовал, то он был жесток к молодой королеве.       Приподнявшись, и сев, прислонившись к спинке кровати, девушка в свете догорающего камина уставилась в противоположную стену, украшенную гобеленом. Подобным тому, что располагался над постелью её мужа. Король Мейгор был известным сластолюбцем, и не было ничего удивительного в том, что он разместил подобные непристойные произведения по всему замку. Но Алисенту слегка удивляло то, что последующие правители решили оставить их. Она знала, что Визериса они забавляют, но сама она с трудом привыкла к ним, сильно смущавшись в первые годы жизни при дворе. В последние же годы королева почти не обращала на гобелены внимания. И лишь в бессонные ночи, подобные этой, почти со скукой разглядывала причудливые переплетения тел людей и драконов, совокупляющихся в самых разнообразных, порой даже почти немыслимых, позах.       «Гобелены времён Мейгора мне более по душе» -прозвучали в голове слова Деймона, сказанные днём, когда он увидел те, что привёз посол из Пентоса. Алисента иронично хмыкнула. Ну, ещё бы. Если её фрейлины брались обсуждать брата короля, то куда чаще, чем о его воинской доблести, речь шла о его любовных похождениях. Уж кто-кто, а он точно перепробовал все виды утех, что были изображены на этих гобеленах, чтоб их. Для него не было ничего позорного или бесчестного, его не волновали слова людей и взоры богов.       Деймон, побери его Неведомый, Таргариен… Бессмысленно было лгать самой себе, будто, будучи младше, девчонкой годов двенадцати-тринадцати, она не была очарована им. Это было похоже на заразную болезнь, поражавшую чуть ли не всех девиц при дворе во времена её детства и ранней юности. И Алисенту она тоже не обошла стороной. Взращённая на песнях о благородных и отважных принцах она оказалась буквально ослеплена, едва встретив образ из своих мечтаний воплоти. Это был один из турниров. Деймон казался почти богом на своём огромном вороном боевом коне, высокий и сильный, в чёрных доспехах из валирийской стали, с белоснежный волосами, падающими на плечи из под шлема, украшенного драконьими крыльями, с огнём в глазах. Позже, случайно встречая его в коридорах замка, она могла лишь заливаться краской, с трудом выдавливая из себя дежурные вежливые фразы. А уж если доводилось увидеть принца пролетающим на своём Кровавом Змее над городом, то всё....унять стук шального сердечка не выходило часами. Они оба были пугающими и завораживающими одновременно. Перед ними обоими хотелось падать ниц…       Отец называл Деймона сумасшедшим ублюдком, придворные дамы грязным развратником. Понадобилось время, чтобы у малышки Алисенты спали шоры с глаз, и она поняла, что всё это не пустые наговоры. Понимание истинной натуры принца ко всем девочкам приходило с опытом, и вот уже они, вместе с подружками, с которыми ещё недавно наперебой и во весь голос восхваляли королевского брата, косятся на него с подозрением и чуть слышно шушукаются, глядя ему вслед.       «Я лишь открыл Рейнире мир удовольствий, которые редко можно получить в браке». Так Порочный Принц объяснил то, что произошло между ним и племянницей в борделе? Их нынешний разговор привёл королеву в ярость, от которой она не могла отойти ещё несколько часов после. Но ярость эта была лишь следствием беспощадно вскрытых им ран, которые она несколько лет пыталась прикрыть повязками, под названием «гордость» и «честь». И раны эти снова закровоточили, причиняя невыносимую боль. Он словно вытащил из тени за руку маленькую и робкую леди Алисенту, грубо оттолкнув в сторону гордо задирающую подбородок Королеву. Младший брат короля был не сдержан в словах, вульгарен и жесток. Да, теперь она отлично понимала, что Деймон и вправду далёк от образа прекрасного рыцаря из её детских фантазий. Его прозвище было оправдано больше, чем полностью. Порочность срывалась словами с его губ, переполняла каждый его взгляд. А это его предложение…неужели он серьёзно думал, что она и вправду придёт в богорощу в назначенный час, для тайного свидания с ним? Неужели думал, что она так же безрассудна и наивна, как Рейнира? Даже если бы их просто увидели вдвоём после захода солнца, наедине, то это стало бы для Алисенты концом всего. Она лишилась бы головы за измену королевству, а её семья была бы покрыта позором, от которого почти невозможно было бы отмыться.       После всех слухов, что поползли о связи Рейниры с её дядей, Визерис поспешно принял решение о том, чтобы сосватать дочку за Лейнора Велариона, сына Морского Змея. Чтобы защитить от злых языков, остановить грязную клевету в которую сам, по его словам, не верил, и готов был рвать глотки тем, кто смеет верить.       Что бы не произошло в ту проклятую ночь, и чем бы это не закончилось, Королева осуждала Рейниру, но одинокая, согнувшаяся под грузом долга Леди Алисента отчаянно завидовала.       Да, Деймон угадал насчёт зависти, как бы больно ни было это признать. Алисента давно завидовала куда большей свободе принцессы, а слухи о ней, неосторожно принесённые королю Десницей, и реакция Визериса на них, породили новую зависть. Зависть к безнаказанности Рейниры. Королева всё ещё не знала наверняка, что произошло той ночью на Шёлковой Улице. Она хотела верить Рейнире, поклявшейся памятью матери, что Деймон не тронул её. Но даже если и не тронул, факт того, что принцесса была с дядей в борделе остаётся фактом. Разве Визерис бросил бы «и что с того?», сообщи ему кто-либо, что на экскурсию в бордель ходила его жена? Разве бы стал так отчаянно заявлять, что это клевета, не желая верить? Едва ли. А стал бы так же защищать её собственный отец, Отто Хайтауэр, оступись его дочь подобным образом? В этом сомнений ещё больше.       Да, Рейнира воспримет замужество за наследником Веларионов как наказание. Ведь отец нарушил обещание и сам выбрал ей мужа. При мысли об этом Алисента могла лишь горько смеяться. Принцесса опозорилась, но вместо расплаты, которая обрушилась бы на любую другую благородную девушку в такой ситуации, получила в женихи сына богатейшего из домов Семи Королевств. Юного красавца валирийской крови, драконьего всадника.       Однако, вместе с завистью молодую королеву пожирало ещё кое что, в чём ей было тяжело признаться самой себе. Её пожирал изнутри постыдный интерес к миру, в который дядя стал для Рейниры проводником той роковой ночью. То, что королева не смела и помыслить о принятии предложения Деймона вовсе не значило, что она не хотела бы, подобно принцессе, хотя бы одним глазком заглянуть за завесу, отделяющую её мир долга и чести от его мира свободы и наслаждений.       Взгляд девушки переместился с одной фигуры на гобелене на другую, и ей вдруг почудилось, что они пришли в движение. Изображенные люди принялись неистово ласкать друг друга без особого разбора. Алисенте мерещилось, что их тела изгибаются в порыве страсти, сплетаясь друг с другом, и это походило на причудливый танец. Вот женщина, долгие годы остававшаяся недвижимой, сидящая на корточках, и сжимавшая в руке член столь же неподвижного мужчины, вдруг подалась вперёд, беря его в рот. Другая девица, лежавшая прямо у её ног, приподнялась, прильнув губами к её промежности. А темнокожий мужчина, пристроившийся к ней сзади, наконец, овладел ею, схватив за бёдра и притянув к себе.       Содрогнувшись, королева мотнула головой, несколько раз моргнула, и видение исчезло. Любовники с гобелена вновь застыли в тех же позах, в которых находились многие десятилетия. Кажется, она сходит с ума…помилуйте её боги!       И если так, Деймон Таргариен, и те непристойности, что он говорил ей вчера в богороще, стали последним шагом на пути к этому.       С ужасом зажмурившись, Алисента уткнулась лицом в подушку, и закрыла голову одеялом.