Хорошая плохая история

Чутьё благополучно подводит его, не среагировав на присутствие посторонних. Проснувшись, даже с закрытыми глазами он легко улавливает знакомый запах металла и конюшни — стража? Охранники? Кто-то неуместный в этой комнате, где обнажённые тела замысловато сплелись во сне. Чужие руки в кожаных перчатках дёргают его за плечо, пытаясь вытащить из постели. Это неживое прикосновение даже не успевает подтолкнуть его к мысли, что надо защищаться, когда он уже ударяет крепко сжатым кулаком туда, где предполагается противник. Перчатки выпускают плечо, слышится грязная ругань. — Доброе утро, дядюшка, — приветствует он. Голос хрипит, саднящее горло хочется как минимум смочить водой. — Идиоты! — на уже и так получившего удар от Себастьяна слугу обрушивается резная трость. — Я велел скрутить сучонка, а не оглаживать его как уличные шалавы. Нож должен быть где-то среди одежды. Не изукрашенный камнями кинжал, какой болтается на поясе у дяди, а неприметный с виду клинок, способный пробить слабенький декоративный доспех. Себастьян потратил целый вечер, чтобы выиграть его в карты, и чуть не попался на шулерстве, но нож того стоил. Только вчера показалось хорошей мыслью не тащить его с собой в кровать. В четыре руки Себастьяна легко стаскивают с постели и ставят на колени, заломив локти за спину. Боль от этого падения на каменный пол окончательно ставит мысли на место, разгоняя ночную наркотическую заторможенность. Нет необходимости драться. И эти два дурака в кожаных перчатках всего лишь слуги. Можно поспорить, что каждый из них дорого бы дал, чтобы сегодня оказаться подальше от этой комнаты и хозяйских разборок. — Обычно в этом доме меня касаются только те, кто спросил на это разрешения, но у вас, дядя, определенно есть причина так торопиться, так что я готов вас простить. Заломленные руки не позволяют выпрямиться, и он видит только каменный пол, собственные колени, бёдра, расслабленно-мягкий член. Чужое семя все-таки не стекает по ногам, но и без того он весь покрыт следами прошедшей ночи. Запоздалый неожиданно острый стыд мешается с ощущением злорадства от того, как должно быть омерзительно для этих людей смотреть на него, Себастьяна, касаться его руками. — Отпустите его, — неожиданно успокоенным тоном приказывает дядя. — А ты, — проснувшуюся девчонку, попытавшуюся тихо выскользнуть за дверь, он хватает за руку не нежнее, чем охрана схватила Себастьяна, — ты принеси нам воды. И быстро, не вздумай греть. — Принеси, — подтверждает приказ Себастьян, — я его знаю, он ничего мне не сделает. Двое мужчин остаются в постели, так и не разбуженные даже приказным тоном. Значит, после того, как Себастьян уснул, они курили ещё. Идиоты. — Из всех ошибок твоего отца ты... Ты — самая непоправимая. Просто крах всех его начинаний. — Как прекрасно, что я не стал старшим, правда? — Себастьян медленно поднимается, прислушиваясь к боли в разбитых коленях и ноющей пояснице. — И всë равно, что бы я ни делал, прав на престол у меня больше, чем у вас. Вставать на ноги не стоило. Удар по лицу почти заставляет снова упасть на пол, но пошатнувшись, Себастьян натыкается плечом на одного из охранников. Разбитая губа кровоточит, рот наполняется вязкой слюной вперемешку с кровью, напоминая, что попить он так и не успел, а горло продолжает болеть. — Если мы продолжим, то я не смогу объяснить это отцу простой пьяной дракой. А вы ведь не хотите, чтобы он узнал? Дядя издаёт задавленный женский смешок. — Надеешься пожаловаться отцу, выродок? Не в этот раз. Дверь распахивается, возвращается девушка — Кристина, почему вчера было так сложно вспомнить — и приносит таз с водой. — Приведи себя в порядок и надень, — чистая одежда уже лежит в одном из кресел. Себастьян равнодушно пожимает плечами. Вода оказывается не такой уж холодной: как бы девчонка ни хотела выпроводить их всех, но, видимо, успокоилась после его слов, и торопилась в меру. Трястись от холода под пристальными взглядами не приходится. Кроме того, понимая, что позавтракать ему уже не позволят, он сперва зачерпывает воду в ладонь, чтобы попить. Чужое презрительное злорадство ощущается всем телом. Холщовую тряпку, предназначенную для того, чтобы вытереть лицо после бритья, он целиком погружает в воду. Пока возит ею по груди, наблюдающие вежливо терпят. Когда же мутная вода начинает течь по внутренней поверхности бедра, дядя отворачивается, выдав поток отборной ругани. Становится лучше. Без его взгляда, без следов бессонной ночи. Отец будет недоволен, конечно же. Никто не осмелится докладывать ему о таких непристойных подробностях, но он всегда недоволен, если речь идёт о Себастьяне. Чистая рубаха липнет к влажной коже, но даёт физически ощутимое ощущение защищённости. Хватит таскать его голым по комнате, словно напакостившего щенка. — Что мне сделать с твоей шлюхой? Если ты её обрюхатил? Не проще ли придушить её сейчас? Короткий женский вскрик срабатывает как спусковой механизм. Ещё не успев надеть верхнюю одежду, босой и взъерошенный, Себастьян оказывается рядом с дядей быстрее, чем два охранника схватятся за оружие. Наконец-то заново обретенный нож уютно лежит в ладони, уже до крови царапнув чужое горло, поросшее неопрятной щетиной. — Я не перережу твою свинячью глотку и, пожалуй, поеду с тобой, на сегодня это все милости, каких ты можешь потребовать. Но ещё одно слово... В воцарившейся тишине слышны только испуганные девчачьи всхлипы и гомон птиц за окном. — Значит, договорились, — заключает Себастьян, отстраняясь, чтобы найти сапоги. *** Они едут не в столицу. Не домой. Это Себастьян понимает уже час спустя, но не задаёт никаких вопросов. Выбора у него нет, возможности отказаться — тоже. Сколько ни размахивай ножом, а трое вооруженных мужчин свяжут его легче лёгкого. Со слабой надеждой он гладит по лоснящейся шее лошадь, но от неё тоже нет смысла ждать поддержки — поводья прикручены к луке дядиного седла. Худшее, чего можно ожидать, это смерть отца или брата. Но тогда вся эта сволочь не вела бы себя так свободно, а тряслась от страха. — Давай-давай, поучись смирению, очень скоро тебе пригодится. Раз уж выглядишь как портовая шлюха, то попробуй хотя бы молчать, — оба сопровождающих натянуто смеются этой шутке. Себастьян трогает кончиком языка едва затянувшуюся ранку на губе. Всë тело ноет, напоминая, что ночью его мяли, выгибали, удерживали на весу, неосторожно покрывая синяками. Особенно ощущается это перенапряжение, когда лошади ускоряют шаг и приходится сжать бёдрами бока своей кобылки, спокойной, но на удивление быстрой. Одновременно он ощущает звеняющую пустоту. Не хочется никого и ничего. Всë ещë голодный, но чистый и словно опустошённый от всех желаний, он чувствует только лёгкую слабость и невесомость измученного тела. С этим ощущением он обычно поднимается из постели на рассвете и уезжает, не попрощавшись. Ещё один день, ещё одно утро взаимной ласки — и наступает пресыщенное отвращение. Если правильно ухватить момент, то можно ехать по городу, ощущая почти забытое детское единение с остальным миром. Ты никому не нужен, ничем не связан в этот день, скользишь мимо суетящихся прохожих, отделённый от всех волнений словно стеной спокойствия. Удержать это чувство никогда не получалось долго. Но сегодня оно остаётся с Себастьяном, несмотря на презрительные взгляды «конвоя», несмотря на так и не прошедшее ощущение стыда. Он сделал что-то грязное, настолько грязное, чтоб можно было этим заставить окружающих отшатнуться от него. Если бы отец сам хоть раз надумал поехать разыскивать его и увидел такое... Не обошлось бы только одним бестолковым ударом. Но полноценное чувство вины никак не хочет рождаться в груди. Его вытащили оттуда, где он был кому-то нужен, и везут туда, где будут презирать, а потом снова вышвырнут на улицу, объявив, что не желают даже смотреть. Зачем? Разве это он ведёт себя жестоко? Или глупо? Или грязно? Когда вместо луговой травы копыта лошади начинают недовольно выстукивать ритм по утоптанной пыльной дороге, Себастьян понимает, куда они едут — Киркволл.