Хорошая плохая история

Верхний город разбит на две неравные части, словно жмущиеся к подножию двух монументальных построек — крепости наместника и здешней церкви. Они видны издали, но петлять по улицам города предстоит ещё не менее получаса. Себастьян, отвлекшись от своих мыслей на шумящую вокруг улицу, выхватывает взглядом женщину, несущую очевидно тяжёлую корзину с едой. Через плечо у неё перекинута длинная тёмная коса, и высокие скулы навевают чем-то эльфийским. Она молода, но это молодость женщины, а не невинной девушки, её руки явно стирали бельё, носили детей, правили конëм... — Солнце ещё не пошло к закату, а он уже готов залезть на новую суку, — в качестве жеста раздражения в этот раз дядя дёргает поводья его лошади. Бедное животное испуганно дёргается. Себастьян успокаивающе гладит шелковистую конскую шею. — Мы можем остановиться и поесть? — гордость гордостью, но в какой-то момент он понимает, что молчанием делает хуже только себе. — Поесть? Нет. Я сдам тебя на руки новой няньке, и там можешь выпрашивать еду или бабского внимания, это будут уже не мои проблемы. «Ещё с утра мои несуществующие бастарды были существенной проблемой», — хочет съязвить Себастьян, но вовремя затыкает себе рот. Не нужно напоминать о девчонке. Настроение пялиться по сторонам окончательно пропадает, и он сосредотачивается на том, чтобы содрать тонкую подсохшую корочку с разбитой губы. От вкуса крови и голода неприятно мутит. *** У женщины серые глаза и тёмные волосы. И монашеское одеяние без каких-либо внятных для мирянина знаков отличия. Она не двигается им навстречу, неподвижно, словно статуя, стоя у ворот. Их крошечный конный отряд не вошёл через центральный вход, пришлось тащиться по жаре, выискивая эти ворота, вероятно, предназначенные для подвоза продовольствия. Себастьян, следуя примеру дяди, соскакивает с лошади. Но совершенно не ожидает, что на земле его моментально толкнут на колени, почти ткнув носом в жидкую истоптанную траву. Он не издаёт ни звука, хотя новое падение оказывается более болезненным, чем утром. Когда рука перестаёт давить на загривок, то резко распрямляется, машинально облизывая кровоточащую губу. Серые глаза женщины окидывают его удивлённым взглядом, но лишённым хотя бы неприязни. Но она быстро переключается на дядюшку. — Почему он избит? — мелодичный спокойный голос пробирает до костей. Себастьян почти радуется, что ответа требуют не от него. — Этот щенок ввязался в драку в борделе, где... Впрочем, это не для ваших ушей, приношу извинения. Нам пришлось везти его таким, как нашли. Себастьян фыркает так громко, что теперь уже все взгляды обращаются к нему. Но он запрокидывает голову, рассматривая тонкие белёсые облака, тянущиеся по небу, но почти не дающие тени. Монашка делает какой-то едва уловимый жест, и теперь вместо мужских лап его уверенно берут под руки женские. Впрочем, охрана продолжает тащиться сзади, оставляя ощущение, что, как только женщины ретируются, последует наказание за выходку. Жаль, что не удаётся дослушать разговор. Себастьян дорого бы дал, чтобы ещё пару раз сопроводить дядин рассказ выразительными гримасами. Но зато в просторной галерее, по которой эхом разлетаются шаги, не так жарко. И ему предстоит наконец узнать, кто его ждёт. Отец или кто-то из братьев? Его подталкивают в южное крыло здания, заставляют подняться по бесконечной лестнице, проводят по двум длинным коридорам и оставляют перед дверью, светлой, пронзительно пахнущей свежим невыкрашенным деревом. Себастьян толкает её и входит. В небольшой светлой комнате нет никого. Пуста узкая постель, девственно чист стол, только солнечные лучи вычерчивают на нем узоры. — Ну и что я должен... — Начинает Себастьян. Дверь у него за спиной захлопывается. И больше не открывается до утра. Лечь спать ему приходится, так и не поев. *** Южное крыло очевидно не просто так называется южным. Залитая солнечным светом комната не выглядит тюрьмой, хотя именно таковой и является. Это сбивает с толку. Из двух имеющихся выходов Себастьян предпочёл бы дверь — окно слишком высоко над землёй, чтобы не свернуть шею. Но для того, чтобы выйти через дверь, нужно найти того, кто проведет его и по всем коридорам навстречу свободе. Поразмыслив над остывшим завтраком, Себастьян вооружается яблоком и садится на подоконник. При попытке высунуться из окна и разглядеть таким неудобным образом выступы фасада кружится голова. Яблоко оказывается кислым. Себастьян поворачивается спиной к зияющей за окном пустоте и останавливает взгляд на двери. Ему всегда легко удавалось запоминать лица, любые лица, но особенно миловидных девушек. Не из какого-то неудержимого похотливого желания, как обязательно высказался бы дядя, а из эстетического любопытства. Совершенно разные, они все умеют быть по-своему очаровательны. Только не монахини. В попытке отличить их одну от другой Себастьян сбился со счета. Казалось, что скоро во сне ему начнут являться монашки — все на одно лицо, словно тысячеголовый демон. Вот очередная отпирает дверь, окидывает его долгим испуганным взглядом и, не дав рассмотреть себя в ответ, сразу исчезает. Минуты на две воцаряется тишина. Такая успокоительная, что Себастьян почти уже соскакивает с подоконника, чтобы попробовать толкнуть дверь — вдруг она не заперта. Но тут же дверь распахивается сама, и на пороге возникает один из уже знакомых охранников. — Задумал свалиться с такой высоты и сломать шею? — намерения он считывает почти правильно, но никакого волнения в голосе не слышится. — И правильно сделаешь. Всë семейство наконец вздохнет с облегчением. В два шага оказавшись рядом, он кладёт ладонь на грудь Себастьяна, словно собираясь толкнуть. Но Себастьян судорожно вцепляется в эту руку в ответ. — Так-то лучше. И прекращай торчать в окне. Забрав нетронутый завтрак, его сторож удаляется. И Себастьян впервые за время пребывания здесь ощущает тошнотворно подкатывающее к горлу отчаяние. *** В один из моментов он начинает завидовать эльфам, которые постоянно ходят босыми. Карниз усыпан мелкой каменной крошкой. Она не хрустит под ступней, но больно впивается в кожу. Впрочем, терпеть все-таки возможно. Вот пальцы руки, вцепившиеся в подоконник, скользят и норовят разжаться. Вниз — некуда. Его загнали словно кота на высокое дерево. Но есть шанс проползти в сторону и достичь чужого окна. По крайней мере, взглянуть, открыто ли оно. Прижавшись животом и щекой к шершавой стене, он отпускает подоконник, преодолевая нахлынувшее головокружение. Будет действительно глупо упасть вот так. — Помоги мне, святая Андрасте, — еле слышным шёпотом машинально выговаривает он. Кажется, это первый раз, когда он вспоминает Андрасте за время пребывания в монастыре. «Это много говорит о церкви, не так ли?», — мысленно заключает Себастьян. Ощущение собственной правоты — слабое утешение, когда из-под ног осыпается мелкий мусор, и у тебя есть все шансы отправиться вслед за ним. Себастьян старательно выдыхает, стараясь прижаться к стене ещё плотнее. Это сработало бы, будь у него возможность втянуть живот, но и без того худой как дворовая кошка, он не добивается почти ничего. Остаётся только надеяться, что небольшой вес сыграет ему на руку в другом, и ни один из кирпичей не вывалится из кладки. Движение получается мучительно медленным, собственное дыхание, отражаясь от стены, горячит щеку. Пальцы бесцельно шарят по камням, не находя дефекта в кладке, в который можно было бы вцепиться. И всë зря. Соседнее окно не просто заперто, а заколочено. Рискуя все-таки рухнуть вниз, Себастьян дёргает одну из досок. Бесполезно. Кажется, даже повисни он всем весом, гвозди вполне выдержат. Путь обратно оказывается гораздо короче, хотя и безрадостнее. Под конец приходится отдышаться, стоя на карнизе, Себастьян не доверяет трясущимся рукам. Вознеся Андрасте очередную просьбу, мало похожую на молитву, он подтягивается, и с трудом закидывает себя обратно на подоконник. Все мышцы мелко дрожат от напряжения и пережитого страха. Правая ступня оставляет на карнизе грязный кровавый след. Какой-то из камней оказался неожиданно острым. Закинув лодыжку на колено, он хочет рассмотреть ранку, когда случайно замечает фигуру, стоящую внизу. На таком расстоянии не разглядеть, но Себастьян и без того знает, что у Владычицы Эльтины спокойно-вопросительный взгляд серых глаз. Любопытно, изменилось бы их выражение хоть немного, если бы он все же свалился ей под ноги? Так и не рассмотрев пораненную ступню, он перекидывает ноги через подоконник, и, дохромав до постели, сворачивается в клубок. *** — Вам самим это не надоедает? Охрана сменяется по воскресеньям и остаётся с ним на неделю. С этими двумя можно играть в карты, чем Себастьян и занимается — без искреннего удовольствия, но взращивая в себе мысль о том, что точно нарушает какие-то внутренние церковные установления. — Что? — засаленные карты падают на стол. Ни одна из монашек не торопится зайти и ужаснуться их моральному падению. — Торчать тут со мной как церковные мыши. Так недолго и преисполниться благодати. — Надоело в первые же три дня, но теперь недолго осталось. Себастьян осторожно выкладывает на стол собственные карты. — Недолго до чего? — А сам как думаешь? Не будут же тебя стеречь тут годами. Подержат для приличия ещё немного и отправят приносить обеты. А создателю что ты, что шлюха, что базарный торговец. Он принимает всех и всë такое... Светло-карие глаза вдруг окидывают Себастьяна неожиданно цепким взглядом. — Не такая и плохая жизнь, по крайней мере, родня не пытается тебя прикончить. — Обязательно запишу эту светлую мысль, чтобы не забыть поблагодарить их при встрече, — мрачно заключает Себастьян, съезжая вниз на жёстком стуле. *** Охранников зовут Сантос и Реми. Второй младше и больше симпатизирует Себастьяну. Именно на нём и практикуются все карточные экзерсисы. Как можно уговорить его помочь? Передать письмо отцу? Пожалуй, этого можно добиться, ничего странного в такой просьбе нет. Только письмо отправится в руки дядюшки, уж это наверняка. Угадать и с этим ходом и написать сразу дяде? Доставить ему невыразимое удовольствие какой-нибудь унизительной просьбой? Нет, проще попытаться вскрыть замок на двери. Или уговорить Реми на то, чтобы... Не то чтоб Себастьян когда-то переоценивал себя... Достаточно красив, чтобы не отпугивать девушек, хотя деньги и скандальная известность добавляют гораздо больше шарма. А если речь не о девушке, а о солдафоне, торчащем целыми днями в компании монашек? Наверняка, сменившись со своей недельной вахты, он идёт в бордель и трахает всë, на что хватит денег. Да, деньги бы решили эту проблему лучше. Но денег нет. Себастьян откидывает одеяло. Задумчиво проводит кончиками пальцев по груди, сдвинув ворот рубахи. Ощущения совершенно обычные. Он нравился, его хотели, ему не отказывали. Но никогда не приходило в голову задаться вопросом, есть ли в нём что-то такое, чего действительно можно желать, или всë это была лишь привычная вседозволенность, где берут без особого желания, не находя повода не взять. И готов ли он сам... У Реми карие глаза, некрасиво вздернутый нос, флегматично-равнодушное выражение лица. Он него пахнет лошадьми, на подбородке видна неровная рыжеватая щетина, а под распахнутой на груди рубашкой — редкие волосы. Себастьян морщится. Если сам он и не представляет собой воплощение самых изысканных постельных фантазий, то Реми даже слово «изысканность» едва ли когда-то слышал. Ладонь скользит ниже, поглаживая рёбра и впалый живот сквозь тонкую ткань. Думать о Реми как о весьма посредственном собеседнике или конвоире не противно. Думать о том, чтобы заняться с ним... В целом, не противно тоже. Себастьян чувствует удивительное равнодушие. Тело тоже никак не реагирует на вяло текущие мысли. Он обводит пальцами член, спокойно обмякший, почти сразу отказывается от мысли как-то подтолкнуть так и не родившееся возбуждение, но заводит пальцы дальше между бёдер. Будет неприятно. Он давно ни с кем не был, а проделать всë надо быстро и не сбивать Реми с толку подготовкой чего-то, кроме побега. Плохой план, но другого нет — не лучше, не хуже. *** Когда впервые за долгое время его вытаскивают из комнаты, Себастьян уже примерно предполагает, что за этим последует. Запомнить череду коридоров и поворотов оказывается совсем несложно, но затем они оказываются в огромном зале, и все мысли вылетают из головы. После крошечной комнаты, где тесно сидеть за картами вдвоём, это помещение ошеломляет не меньше, чем внезапно открывшийся до горизонта простор. Оба его сопровождающих смущённо и недовольно начинают бормотать под нос молитву, словно принуждаемые к этому окружающим великолепием. Себастьян не вспомнил бы ни слова. Свет, льющийся сквозь высокие стрельчатые окна, окружает мраморную Андрасте даже не ореолом, а режущим глаза сиянием, словно пламя и после гибели пытается подобраться к ней. Горящие у подножия свечи делают эту картину ещё более живой. Тонкая рука вздымает тяжёлый меч, лицо запрокинуто к небу. Точнее, к узорчатому потолку. Себастьян тоже откидывает голову в надежде увидеть то же, что открывается взору Андрасте. Но его цепляют за шиворот и отодвигают к стене. Реми неприязненно ворчит, а храм начинает наполняться людьми. Прижавшись лопатками к стене, ледяной даже сквозь плотное полотнище гобелена, Себастьян все-таки рассматривает потолок, но быстро возвращается взглядом к статуе. Тяжёлый каменный доспех выполнен мастером с удивительным изяществом, если смотреть только на него. Но в сравнении с нежным, запрокинутым вверх лицом, словно наполненным живым страданием, эта работа кажется не более, чем топорной вырубкой. Глядя снизу вверх, Себастьян видит острую бледную скулу, тонкую шею, горестно опущенный вниз уголок рта. Выражения лица не разобрать, потому что невозможно заглянуть в него — любой человек ничтожно мал рядом с этим монументом, чтобы и мысли не возникло смотреть на Андрасте сверху вниз. — Пугает, да? — толкает его локтем Реми. — Что? — Говорю, хорошо, что она смотрит не на нас, а то можно и обде... — Заткнись и попробуй казаться не таким тупым, какой есть. Ещё один злой тычок локтем Себастьян переносит стоически. Сантос оказывается более набожным, чем его товарищ, и только гневно пялится на них двоих, когда они пытаются шептаться во время службы. Встретившись взглядом с Эльтиной, Себастьян поспешно отворачивается. Впрочем, за ним и не следят, Владычица Церкви продолжает демонстрировать к нему удивительное равнодушие. Себастьян её не осуждает — кто вообще может быть счастлив, получив на руки такую проблему, как щенок из правящей династии. Но не осуждать ещё не означает проникнуться симпатией. Ссадина на ноге затянулась в считанные дни, но равнодушный взгляд, оценивающий его бессильные попытки сбежать, запомнился гораздо лучше. *** — Ты же знаешь, что у неё есть статуя... Такая... С сиськами, — наконец с суеверным страхом выдавливает Реми. — У кого? — искренне изумляется Себастьян, проводив взглядом монашку, принесшую запоздавший ужин. — У этой? — Да не у этой же, высокородный ты болван. Я думал, тебя этому учили на занятиях по... не знаю, какие там вообще у вас бывают занятия? — Каких только не бывает, — задумчиво отвечает Себастьян, скользнув кончиком языка по выступающему верхнему клыку, а потом по затянувшемуся крошечному шраму на губе. — Показать? — Чего? — в свою очередь теряется Реми. — Чему меня учили, когда ты торчал на конюшне с другой необразованной мразью, — отзеркаливает недавний «комплимент» Себастьян. Карта ему сегодня не идёт, значит, пора переключаться на выполнение своего плана, пока стража не сменилась, отдалив его исполнение ещё на неделю. — «Андрасте, спящая нагой», это работа де Гласа, конечно, я знаю. Реми всерьёз вздрагивает и втягивает голову в плечи, когда имя Андрасте звучит вслух, но никакие небесные кары не спешат обрушиться на его пустую башку. Зато Себастьян успевает переместиться на стол, смахнув в сторону карты. — Так ты её видел? — наконец приходит в себя Реми. — Никто её не видел, дубина. «Лишённая одежд, исполненная пыла, она возлежит в непристойном и вдохновляющем обличии», — по памяти воспроизводит Себастьян. Только Всевышний знает, какие картинки проносятся в голове у Реми, но взгляд его становится отсутствующим. Себастьян недовольно морщится. Ему бы хотя бы потягаться с обычной девкой, а уж про фантазии о божественном даже речи не идёт. Обречённо вздохнув, он откидывается чуть назад, опершись руками на стол, и демонстрирует совершенно плоскую грудь и полное отсутствие того, что так живо занимает мысли Реми. — Думаешь, если бы она стояла в Центральном зале вместо этой... — Думаю, что клирики вполне справедливо рассудили, что это будет рождать совершенно лишние для церкви идеи. Вот как у тебя сейчас. — Эй, это ты сам начал рассказывать, — ладонь рассерженно толкает Себастьяна в колено. — Да простится мне, Владычица... — Конечно, простится. Прощается же всем, кто тут живёт день ото дня, — заключает Себастьян, сам внутренне содрогнувшись от сказанного. Конечно, кого-то из посвятивших себя Церкви могут мучать самые разные пороки... Но в конце концов, какое ему дело, и почему вдруг он стал бы их осуждать. Глаза Реми становятся совсем круглыми от изумления. По крайней мере, он не пытается осенить Себастьяна ни одним из знаков, иначе совсем сложно было бы не рассмеяться ему в лицо. — Бертольд предупреждал, что ты шлюха, но даже представить... — Шлюха, — неожиданно севшим голосом перебивает его Себастьян, — это то, во что ты попытаешься присунуть свой вялый отросток, когда свалишь отсюда. Она будет визжать как свинья, чтобы ты побыстрее закончил, и, может быть, у неё будет несколько зубов, но я не уверен, что дядюшка платит тебе настолько хорошо... Ладонь сжимается на горле вполне предсказуемо. Себастьян даже не пытается сопротивляться. Вторая лихорадочно шарит по груди, не находя привычной округлости и не понимая, во что вцепиться. Это неумелое лапанье показалось бы смешным, если бы внезапно не отдавалось томительным возбуждением внизу живота. Так оно даже и лучше, не нужно себя заставлять. — Я тебя отымею, тварь, за все недели, которые проторчал здесь, боясь наедине с собственным хером передëрнуть, — живописное «тварь» отчётливо намекает, что план покатился к чертям, и расположения Себастьян себе не выторговал. Но туман возбуждения легко сметает эту мысль, подтолкнув ей на смену новую — если нельзя выбраться, то можно получить минутное удовольствие, и нет никакого смысла себе в нём отказывать. Другого все равно не предвидится. «Волосы успели отрасти», — с удивлением отмечает Себастьян, когда его разворачивают и утыкают лицом в стол, удерживая за пряди на загривке. Обычно они всегда начинали мешать, мотыляясь по шее во время езды на лошади, или падая на лицо во время письма. Но последние пару месяцев он не ездил и не писал писем. И очень мало смотрел на себя в зеркало, хотя ни разу не отвергал смену одежды, висящую на спинке кровати. — Что вы тут устроили... Да твою ж... Тяжесть чужого тела исчезает в одну секунду. Себастьяна ставят на ноги, встряхнув за плечи, словно месячного щенка. Ему бы промолчать, свалив вину на Реми, которого и так уже от души шарахнули об стену. Но, поддавшись внезапной злости и разочарованию, он машинально огрызается: — А на что это похоже по-твоему?! Резкий, наотмашь, удар по лицу становится неожиданностью. Качнувшись и с трудом ухватившись за угол стола, чтобы не упасть, Себастьян оглушенно замирает, смаргивая выступившие слезы. Помимо них жирная капля крови срывается с кончика носа и падает на пол, а за ней ещё одна. — Что тут стряслось? — вопрошает новый голос. Все-таки хорошо, что болван Реми не успел спустить с него штаны. Если Владычица Эльтина отписывает отцу о его успехах, то описать эту сцену ей было бы довольно сложно. — Оставьте нас. Выйдите за дверь. Дверь захлопывается после непродолжительной суеты. Себастьян продолжает смотреть, как о каменный пол разбиваются капли крови, превращаясь в расплывчатую кляксу. — Не попробуешь её остановить? — Мне казалось, вам нравится, — рукавом все равно уже порванной рубашки он зажимает и запрокидывает голову, мельком взглянув в глаза Эльтины. Вот кто настоящая хозяйка этой тюрьмы, только ей нет никакого дела до Себастьяна. От этого почему-то становится ещё страшнее. — Что заставило тебя так думать? — Нуу, — задавленным голосом произносит он. — Мы видимся третий раз, и все три я пытался истечь кровью, мне показалось, что вас это развлекает. — Сядь, — указывают ему. Он наощупь подходит к постели и послушно садится. Чужие пальцы отталкивают его руку, мягко касаются переносицы. — Не сломано, — опережает он, все-таки зажмурившись от того, как пальцы мелькают прямо перед глазами. — Смог бы сам вправить себе перелом? — на удивление деловито интересуется Эльтина. — Не любой, — честно признается он. — Если было бы кому поручить, то не стал бы. Она удовлетворённо кивает. — И как это понимать? — спрашивает Себастьян у закрывшейся двери. Белоснежный платок остаётся в его руке, через несколько минут приносят воду. Больше никаких знаков высочайшего расположения не следует. *** Единственное, чего он добивается своей выходкой, это полной смены охраны. Новые ублюдки выглядят ещё более убого, и старательно с ним не заговаривают, не отвечая даже на прямые вопросы. О вечерних посиделках и полу-враждебной болтовне речи уже не идёт. Зато в его жизни появляется мать Петрис. Причем появляется самым отвратительным образом, разбудив Себастьяна с первыми рассветными лучами. — Ты здесь уже достаточно долго, чтобы начать размышлять о своих обетах, — провозглашает она, усевшись на стул и сложив ладони на коленях. Притворяться спящим очевидно бесполезно, поэтому Себастьян садится на постели, позволив тонкому покрывалу скатиться с плеч. На бёдрах оно собирается мягкими складками, скрывая всë самое значимое, но полностью обнажив остальное тело. — И как я должен о них размышлять? — попытка прикрыться только усугубляет происходящее. В холодном взгляде матери Петрис появляется искорка негодования, уголки рта опускаются ещё ниже. — Для начала попробуй вознести молитву Всевышнему. Несмотря на то, что ты не самое прилежное его дитя, он не оставляет без внимания ни одной просьбы. — Я был бы счастлив, если бы мой отец был таким... отзывчивым. — Не богохульствуй. Твои обеты будут связаны с твоими порочными наклонностями, их ты и сам знаешь как никто хорошо. Чего и следовало бы ожидать. Он усмехается прямо в негодующе-строгое худое лицо. Помни, чем тебя считают, и не думай, что что-то было забыто или прощено. — С этого дня ты можешь выходить, но тебя будут сопровождать. И раз так, то позавтракаешь вместе с остальными, приносить еду в комнату тебе больше не будут, — как о чём-то обыденном объявляет мать Петрис. Встаёт с таким видом, словно не может больше находиться с ним в одной комнате, и выходит, не заперев за собой дверь. Две пары глаз тут же упирают тупые взгляды в грудь Себастьяна. В ответ он показательно потягивается до хруста позвонков и позволяет покрывалу окончательно свалиться на пол. *** В новообретенной свободе меньше всего его занимает еда. Некоторое — очень недолгое — время он петляет по коридорам, ожидая, что его одёрнут и покажут, где заканчивается возможность свободно передвигаться. Но два угрюмых конвоира просто следуют за ним, никак не выказывая своего неудовольствия. Интересно, они тоже остались без завтрака? В такой ранний час обитатели монастыря отнюдь не выглядят счастливыми и вдохновлёнными. Кроме малышни, которая уже успела отоспаться и теперь гомонит во дворе. Сначала Себастьян смотрит на них в окно, потом делает шаг в сторону лестницы — и снова никто ему не препятствует. Так он сбегает вниз, слыша позади торопливый грохот сапог, и оказывается во дворе. Холодно. Не холодно, свежо. Солнце окончательно поднимется и будет нещадно палить. Собственно, лишь в этом была причина того, что он спал раздетым, а вовсе не в желании покуситься на нравственность матери Петрис. Мальчишки лет шести и восьми поочерёдно пытаются влезть на кряжистое дерево, раскинувшееся у ограды, но валятся с него вниз, словно спелые яблоки. С минуту Себастьян следит за их стараниями, когда наконец понимает смысл происходящего — жалобно вопит на высокой ноте влезший на дерево кот. — И давно он так? — спрашивает он у младшего мальчишки. — Со вчерашнего дня, — мальчик заинтересованно запрокидывает голову, чтобы рассмотреть новое действующее лицо спектакля. Второй ещё раз пытается взобраться на узловатый ствол дерева и под взглядом Себастьяна даже делает успехи, но, повиснув на ближайшей ветке, все равно падает вниз. — Как его зовут? Мальчишки выразительно пожимают плечами, не оставляя сомнений, что на дерево бедный кот взлетел не по своей воле. — Ладно, — заключает Себастьян, снимая сапоги. Все-таки повезло, что ранка на ступне затянулась сама собой, когда он не стал её лечить. Его почётный караул вопросительно переглядывается, но не делает попыток лезть на дерево следом за ним. Вот и отлично, потому что в какой-то момент толстый ствол превращается в опасно похрустывающую ветку. При виде человека несчастный кот начинает голосить во всю глотку, но не делает и попытки двинуться навстречу. Приходится улечься на ветку животом, дотянуться и... Чуть не упасть вниз, осознав, на какой находишься высоте. Со второй попытки ему удаётся схватить орущее животное за загривок и подтащить к себе. От изумления или страха кот на несколько мгновений затыкается, пробороздив когтями полосы в коре дерева. — Вляпаться всегда легче, чем выбираться, — нравоучительно заявляет ему Себастьян. В благодарность когти отчаянно впиваются уже ему в грудь, а затем и в плечо. Прижавшись спиной к стволу дерева, он задумчиво поглаживает кота по дрожащему хребту. С дерева виден весь Верхний город. Песочно-бежевые улицы, суетливые торговцы, разноголосица одежд. Кот неожиданно начинает глухо урчать, вытащив и вновь с силой запустив когти в плечо. Но больно не только от этого. Вся привычная жизнь как будто возвращается на миг, чтобы мелькнуть цветастой картинкой и обмануть. Как и у глупого кота, у него нет выхода, кроме как спускаться вниз.