Хорошая плохая история

Оказывается, что его не ограничивают не только в передвижениях, но и во времени. Пообедать все-таки приходится, хотя это не приносит никаких новых впечатлений. Его избегают, не пытаясь завести беседу. Едва ли виной тому то, что все окружающие знают о его происхождении; скорее две мрачных физиономии, не отходящих ни на шаг, отбивают желание знакомства. Вечернюю службу он пропускает с какой-то особенно острой мстительной злостью. Его присутствие или отсутствие на службе ничего не меняет, а все коридоры южного крыла за день оказываются изучены от и до. Но он не может сдаться так легко. Волосы, отросшие почти до плеч, полощутся на ветру, когда он пытается свеситься с балюстрады и посмотреть вниз — его комната вовсе не на самом верху здания. Закатное солнце разливается на горизонте розовым и оранжевым. Охрана за спиной недовольно сопит, словно псы, не сумевшие за день загнать лисицу, а вместо этого сами плетущиеся на подгибающихся лапах. Когда темнота сгущается настолько, что начинают зажигать свечи, он возвращается в комнату и сам захлопывает дверь. Ощущение неумолимого поражения не удаётся отогнать ни на секунду. Несколько минут постояв над чистой ночной рубашкой, Себастьян перекидывает её на стул и ложится спать без одежды, свернувшись в клубок под покрывалом. *** — Я достаточно много думал, чтобы осознать, как виноват перед моей семьёй, — начинает Себастьян, показательно складывая ладони на стол и опустив взгляд. — И понял, что избавить их от своего присутствия, запершись в монастырь, было бы подобно трусости. Нет, определённо, нет... Я должен искупить свою вину, помогая отцу... помогая ему... там, где он сочтёт необходимым. — Очень похвально, — выражение лица сестры Петрис явно демонстрирует, что его замыслы совершенно не похвальны. — Но сыновняя почтительность предполагает послушать указаний отца. И — как ты сам упомянул — служить ему там, где он сочтёт это необходимым, а он послал тебя сюда. — Я думал над этим, — легко соглашается Себастьян. Он и правда думал. Не предполагал, что добьётся свободы этим разговором, но строил планы сопротивления. — И почти готов был принести обет. Но затем мне явилась Владычица Андрасте. — Тебе... явилась святая? — в первый момент кажется, что бровь матери Петрис поползет вверх, но она только конвульсивно подергивается. — Во сне, — сдаёт позиции Себастьян. — Она явилась мне во сне. Дважды. На бледных скулах монашки проступают алые пятна. Себастьян еле слышно вздыхает, всем собой изобразив покорность и слабоумие. *** Быть младшим никогда не было обидно. Может быть, потому, что в нём не нашлось того честолюбия, которое необходимо, чтобы сражаться за место у трона. Или злобы по отношению к старшим. Они никогда не виделись врагами или соперниками, хотя зачастую и вели себя пренебрежительно — младший всегда помеха в играх и приключениях, и от него проще избавиться, заперев в комнате или отослав с поручением. В какой-то момент он научился занимать себя сам, и в этом не было трагедии. Как не было трагедии и в том, что отец определил для него военный путь. Командование армией. В детстве всë это представлялось слишком далёким, чтобы испугаться всерьёз. Гораздо важнее были синяки, ежедневно преумножаемые уроками фехтования. С мечом он так до конца и не освоился. Было ли это разочарованием для отца? Для деда, кажется, не было. Стрелять Себастьян научился гораздо быстрее. О том, что можно ненавидеть брата, мечтать занять его место, оттолкнуть с пути... Нет, он не задумывался никогда, эти мысли остро противоречили бы всем чувствам. Но затем ему не один раз указали... Уговаривали, напоминали, удивлялись, подталкивали к неправильным решениям. И не добились ничего, но... Но сейчас мысль о том, что его верностью пренебрегли, вышвырнув за порог, саднит на краю сознания. Мог бы он быть лучше? Быть опорой? Быть послушнее и не противоречить? Конечно, мог. Но одновременно — разве был он так плох, жесток, коварен, чтобы оттолкнуть его без сожаления? Неужели даже самые близкие не смогли разглядеть в нём ничего, что смягчило бы их сердца? Неужели ничего подобного в нём нет? Разве так? *** Ему снится озаренная светом костров долина. Пахнет дымом и лошадьми. Тёмно-синие ночные тени двигаются между палаток, звуки разносятся в застывшем воздухе до самого горизонта. Себастьян лежит на земле, наблюдая за лагерем с небольшого пригорка, под рёбра тычутся острые камни, под животом мягкая, но влажная от росы трава. Люди внизу не вызывают никакой враждебности, но ему все равно нравится лежать вот так, оставаясь незамеченным наблюдателем. — Когда они так спокойны, то кажется, что это совсем другие люди. Есть те, что рвались в бой, а эти — другие. Словно их подменили, научили улыбаться, болтать, любоваться звездами, — узкая ладонь предупреждающе касается его плеча, чтобы не напугать. — Странно было бы любоваться звездами, когда вокруг тебя идёт битва, и в любой момент тебя могут прикончить, — возражает Себастьян. — Разве? Разве странно? — мягко удивляется она. — Если ты знаешь, что видишь их в последний раз, неужели нельзя полюбоваться ими? — Каждый хочет надеяться, что этот раз не последний. Что будут ещё ночи, свободные от войны, тихие... Никто не собирается умирать здесь и сейчас. Он переворачивается на спину. На секунду голова начинает кружиться от того, каким низким кажется небосвод, усыпанный блестящими точками. Он словно полог палатки, норовящий опуститься и накрыть с головой. Синие тучи на чёрном летят стремительно, хотя здесь, внизу, ветра почти не чувствуется. — Созвездие Дракона, — хрупкая рука обводит на звёздном полотне светящуюся кляксу. Это тонкое запястье с остро торчащей косточкой, вознесенное к небу, о чём-то смутно напоминает ему. — Ты тоже думаешь, что умираешь? — Что? — он поворачивает голову, но она успевает сесть, обхватив колени, и он видит только острые лопатки, укрытые белокурыми локонами. — Ты думаешь, что бьешься насмерть, когда они заставляют тебя остаться... И сможешь снова любоваться звездами только тогда, когда закончится этот бой. — Откуда ты... — он приподнимается на локтях, неуверенно протягивает руку, касаясь светлых волос. Открывает острую бледную скулу, но затем девушка легко уворачивается от его касания. — Подожди. — Чего? Чего подождать, Себастьян? Я подожду. И звезды тоже подождут. Они всегда одинаковы, они и я. Только ты сам ещё не решил, в каком бою сразиться. *** Он просыпается на рассвете, во сне потянувшись схватить уходящую за рукав, но поймав только пустоту. Волосы липнут к мокрой от пота шее. За окном оранжевые и розовые лучи восходящего солнца пронзают плотные облака, словно алые от крови клинки. Уснуть заново он даже не пытается, набросив рубаху и усевшись на подоконник. Розово-алое за десяток минут сменяется ровным золотым. Голосят птицы. Мать Петрис в этот день не приходит, чтобы спросить, не осчастливила ли его Андрасте вновь своим присутствием. А если бы пришла — Себастьян не нашёлся бы, что сказать. *** Он вспоминает раньше, чем возвращается в молельный зал. Не вспоминает даже, а опасливо угадывает, что и где должен увидеть. Бледное лицо, остро обрисованная скула, воздетая к потолку — импровизированному звёздному небу — тонкая рука. Все это оказывается на своём месте. Испуганно вздрогнув, Себастьян забивается в самый угол, усевшись на скамью за чьей-то широкой спиной. Если церковь строилась так, чтобы фигура Андрасте была хорошо видна из любого конца зала, то архитектор преуспел. Чтобы выбросить её из поля зрения, Себастьяну приходится опереться локтями на колени и склонить голову, совсем нырнув за спины расположившихся впереди. В этой сомнительно молитвенной позе в голову не приходят даже привычные слова службы. Хотя на своих соглядатаев он явно производит впечатление. Над его внезапно пробудившимися религиозными чувствами беззвучно посмеиваются. Встретившись взглядом с чужим — омерзительно подначивающим и издевательским — Себастьян отворачивается и упирается лбом в спинку чужой скамьи. Если этим ему удалось потревожить покой той самой широкой спины, которая стала ему защитой, то так тому и быть. Ранка на губе давно затянулась, несмотря на его привычку до крови сдирать едва подсохшую корочку. Остался только шрам, едва ощутимый кончиком языка. Себастьян примеривается к нему зубами, но в последний момент отказывается от своего намерения. По крайней мере, не прилюдно. «Ты думаешь, что бьешься насмерть», — сказала она. Разве он так думает? Разве у него есть тот, с кем можно сражаться? Это не война. Эти люди вокруг — всего лишь люди, озабоченные повседневными трудностями. Эти служители церкви — всего лишь служители зла, которое следовало бы отрицать, в каждом из них не больше, чем в глупом коте, вскарабкавшемся на дерево. И так же мало ненависти к нему, Себастьяну. Им просто все равно. И он не может победить, потому что некому противостоять. — Эй, ты, может, уже придёшь в себя, или общение со святой не проходит бесследно для мозгов? — его дёргают за плечо, и Себастьян понимает, что сидит в зале почти в одиночестве и уже ничем не скрытый от глаз. Впрочем, Андрасте продолжает смотреть в звёздное небо, тоже совершенно равнодушная к его терзаниям.