Хорошая плохая история

Вещи ему возвращают без каких-либо объяснений. В один из вечеров он заходит в комнату и находит верхнюю одежду и лук со стрелами. Торчи под дверью кто-то вроде Реми, Себастьян по глупости и спросил бы, с чего вдруг к нему так снизошли, но с нынешней охраной он так ни разу по-человечески и не разговаривал. Лучше не спрашивать — если это ошибка, то всë принесенное снова отберут. Одежда пахнет чем-то чужим, не человеком, но комнатой, в которой она пролежала все это время. Стрела легко ложится на тетиву лука, руки помнят это движение, отточенное тысячами и тысячами повторений. Но предплечье подрагивает от напряжения. Прекратив угрожающе выцеливать солнечного зайчика на противоположной стене, Себастьян складывает руки на коленях. Сосредоточенно давит подушечкой пальца на наконечник стрелы, пока не вздрагивает от резкой боли. Кровь солёная и неприятная на вкус, ранка саднит, а мыслей все равно не становится больше. *** — Ты сказал матери Петрис, что беседовал с самой Андрасте, — в голосе Владычицы Эльтины не слышится и доли осуждения, но Себастьян знает этот тон. Сначала ты покупаешься и, желая продемонстрировать покорность, соглашаешься со всеми обвинениями, а затем они выворачиваются во что-то гораздо более серьёзное. — Не совсем так, — меланхолично возражает Себастьян. — Я сказал, что мне приснилось, что я беседовал... А вам никогда не снилось? Улечься на стол и совсем отстраниться от этого разговора было бы самым лучшим. Солнце нещадно припекает между лопаток, Себастьян чувствует себя вымотанным и вялым. Допустим, никто и не требовал от него заниматься починкой ограды, он сам от скуки ввязался в чужую работу. Но тогда ещё не предполагал, что вместо ужина ему предстоит допрос. Добытое по дороге розовое яблоко он просто катает ладонью по столешнице, надеясь этим нехитрым образом взбесить Эльтину. Но очевидно, что на своём веку она видела что-то и посерьёзнее. — Себастьян, — мягко произносит она. Озноб прокатывается вдоль позвоночника вопреки гнетущей жаре. Ему не нравится этот тон. Не нравится, когда к нему обращаются по имени. «Эй, ты», «мелкая тварь», «ублюдок», «принцесса» — ничего из того, что он слышал в самых грязных тавернах не звучит так угрожающее, как это вежливое «Себастьян». — Ты ведь знаешь, что не стоит шутить такими вещами, Себастьян. В этом месте достаточно трепетно относятся к Андрасте... — Достаточно трепетно, чтобы сжечь меня на костре за ересь? Мне казалось, что в наши дни такое практикуют только совсем отсталые маги крови. Он все-таки не выдерживает и с хрустом надкусывает яблоко. Хочется есть, спать, заняться любовью, а потом проснуться в самом грязном и отвратительном углу Старкхевена и понять, что можешь беспрепятственно его покинуть. — А мне казалось, что ты был достаточно разумным мальчиком, чтобы не пытаться выдать себя за сумасшедшего. — Нам обоим показалось, — резко подводит итог Себастьян. От яблочного сока щиплет свежую ранку на подушечке пальца. *** Сложно определиться, что хуже — всеобщая отстраненная враждебность или невозможность ускользнуть от чужого внимания. За ним следят, его водят туда, куда он не собирался и не хотел бы идти. Его будят, не обращая внимания на то, одет ли он, готов ли к разговору. В какой-то мере, он сам добился этого всего путём долгих и отчаянных никуда не ведущих усилий. Но теперь Себастьян ощущает, что устал. Он остаётся наедине с собой только глубокой ночью. Даже тут темнота не подразумевает тишины — за открытым окном поют птицы в переплетении ветвей. Или думают, что поют: Себастьян скорее привыкает к этому шуму, чем влюбляется в ночную музыку. Он поворачивается к окну обнажённой спиной, позволяя слабому сквозняку оглаживать загривок и лопатки. Ночь пахнет осенью, ещё не совсем вошедшей в права, но уже ощутимой в воздухе. В любом сельском домике слышно было бы, как переспелые яблоки стучат по крыше. Не сумев уснуть, Себастьян сдаётся, длинно и тяжело вздыхает и прочесывает пятерней отросшие волосы, падающие на лицо. Собственные прикосновения не ощущаются как ласка, они небрежные и вынужденные. Но к нему не прикасается никто другой, он здесь как прокаженный, от которого шарахаются в сторону, стоит ему показаться на пути. Если Всевышний читает в душах, то всë, что он мог бы узнать о Себастьяне — это отчаяние. Глухое отчаяние, а не порок. Он переворачивается на спину, словно перед каким-то невидимым наблюдателем перестав притворяться, что спит. Возбуждение слабое и неоформленное, это не картинка и не стремление, просто животное желание касаться кого-нибудь. Хотя бы себя. Кажется, у него никогда не было времени изучать себя вот так наедине. Первая симпатичная служанка случилась раньше, чем он успел осознать, в чем заключается интерес волочиться за ними. Не было ни страха перед случившимся, ни особого изумления. Только любопытство — собственное тело оказалось способно на вещи, о которых он и не подозревал. Так продолжалось и дальше, всегда интереснее было доверить себя чьим-то рукам, наблюдая, во что это выльется. В какой-то момент ему начало казаться, что он узнал о себе достаточно, о том, что приятно и неприятно, или на удивление не вызывает отвращения, о том, насколько быстро, грубо, настойчиво... А теперь, когда никто не подталкивает его движения, есть только ленивое равнодушие к себе. Он вычерчивает пальцами длинную линию от груди к животу, ощущая под кожей острые кости вместо внушительных мышц. Той эльфийской девчонке, с которой он случайно спутался еще в Старкхевене, вроде бы нравилось. Вторая ладонь остаётся расслабленно лежать на влажной простыне. Кого-нибудь другого он постарался бы ласкать по-разному, чтобы доставить больше удовольствия. Кому-нибудь другому он позволил бы ласкать себя, гладить лопатки, заставлять прогнуться в спине. Самого себя достаточно касаться только там. Кончики пальцев подталкивают тяжелеющий член, но он все равно не поднимается от живота. Себастьян медленно оголяет головку, оттягивает нежную шелковистую кожу, ещё раз вздыхает, съехав вниз по подушке и раздвинув колени. Обхватывает член всей ладонью, лениво оглаживает, не сжимая. Пальцы стёрты до неприятной чувствительности тетивой лука, с которым он пытался упражняться прямо в комнате. Выступившую каплю влаги он неторопливо растирает по головке. Тело напрягается, поджимается, требуя усилить трение. Усилить и закончить. Себастьян поднимает руку к губам, с любопытством погружает в рот испачканные смазкой пальцы. Солоно. Он собирает слюну, неприятно мазнув пальцами по губам, и вновь возвращает ладонь вниз. Фантазия никак не приходит. Кого он хотел бы сейчас? Мужчину? Женщину? Кажется, он не оставил за воротами этого места ничего, что всерьёз стоило бы вспоминать. Почему-то в голову приходит только Реми. Тот раз на столе, совсем рядом с кроватью, так и не случившийся, но запавший в память. Член согласно дёргается от представленной картинки. Да, до постели они даже не подумали добраться. Продолжая лежать на спине, Себастьян подтягивает пятки ближе к себе и разводит в стороны окончательно согнутые колени. Реми он позволил бы сложить себя и вовсе пополам, коленями к груди, но сейчас это только помешает касаться себя. Ощущение открытости чужому взгляду стыдное и возбуждающее. Хочется перейти окончательно грань любых приличий, притереться к чужому телу, предложить, подтолкнуть. Отдаваться с тем пронзительным чувством подчинения другому, которое делает соитие по-звериному резким. А потом свернуться в комок, подставляя внешнему миру только спину, и скрыв всë остальное ладонями и коленями. И осознать, что никто не набросит покрывало на бедра, не прикоснётся влажным от воды полотнищем, не потянется заправить за ухо вылившиеся пряди волос. Потому что в комнате нет больше никого. Только до озноба неприятно сквозит из открытого окна, и липкие от семени пальцы никак не удаётся обтереть рубашкой. *** Историю мальчишек, все ещё с энтузиазмом выслеживающих кота, Себастьян узнаёт случайно, когда за шиворот вытаскивает младшего из-под колёс груженой телеги. О том, каким местом нужно смотреть по сторонам и насколько неправедной жизнью он живёт, Себастьян узнаёт от всех окружающих за компанию с провинившимся. Мальчишка — Кевин — кажется, собирается ещё и огрызнуться в ответ, и Себастьян выразительно дёргает его за ворот рубашки. Но после совершенно обычного для таких перепалок «Куда смотрят родители этих сопляков?!» мальчик звучно хлюпает носом и начинает реветь. В этот момент Себастьян понимает, что долготерпение все-таки не его добродетель, и выдаёт в сторону кучера такой пассаж, что отец должен поседеть от одного только письменного пересказа. Не дожидаясь возражений, поднимает Кевина на руки и уносит подальше от ворот. В саду есть беседка, где монашки любят чинно созерцать совершенство мироздания, туда Себастьян и тащит свою отчаянно рыдающую ношу. Старший мальчик, Альберт, проскакивает под рукой, чуть не получив заслуженную оплеуху, и первым падает на скамью. Кевина Себастьян усаживает рядом. — Где ты ушибся? Покажи рукой? — Он не ушибся, — мрачно заключает Альберт. — Он из-за этого… Нету у них родителей, — неожиданно поясняет один из притащившихся следом охранников. — Мать совсем... А отца местные лечат уже несколько месяцев, да только без толку. — Что с ними стряслось? — ни к кому конкретно не обращаясь, спрашивает Себастьян. Осмотренный беглым взглядом, Кевин кажется вполне здоровым, только на лодыжке осталась небольшая ссадина. — На нас напали маги, — снова отвечает за брата Альберт. — Зачем? — не успев подумать, удивляется Себастьян. Но и в самом деле, зачем магам семейство бедняков, а тем более, два ребенка? Даже для того, чтоб у одного из них проявились способности, они ещё слишком малы. — Рядом с нами жил один человек... За ним приехал целый отряд и... Мальчишка, как будто только начавший успокаиваться, принимается снова рыдать, судорожно хватая воздух. — Я понял, не рассказывай, — Себастьян понял очень и очень мало, но все эти истории примерно одинаковы, и нюансы не играют никакой роли. Всë уже случилось. С дерева на них пикирует комок меха и замирает, с интересом принюхиваясь. Себастьян таким же молниеносным движением, каким вынул парнишку из-под повозки, хватает кота за шкирку. Слабо протестующе мяукнув, тот отправляется в объятия Кевина. — А что с твоей семьёй? — неожиданно спрашивает Альберт. Себастьян невольно хмурит брови, глядя мимо него в глубину сада. — Надеюсь, что всë хорошо. У меня два старших брата, один из них владеет мечом лучше всех в... Да если честно, лучше всех, кого я видел. Думаю, что он и без меня отлично может их защитить. — А ты? — Что? — Умеешь сражаться мечом? — Не настолько хорошо, пожалуй. — Покажешь нам? Я хочу научиться сражаться и тогда принесу обет убить всех магов! Охранники синхронно фыркают сдавленными смешками. — Я не уверен, что Владычица Эльтина будет в восторге от баталий у себя под окнами, — заключает Себастьян. — И, Альберт... Обет должен служить чему-то хорошему. Поклясться убить кого-то — это совсем другое. Хочешь, я спрошу у неё о вашем отце? Разомлевшего и мятого кота возвращают Себастьяну в знак благодарности за старания, и пушистая скотина тут же устраивается на плечах, начав бурно тарахтеть. Пытаться снять его с себя — только портить одежду когтями и веселить охрану, так что Себастьян принимает кота как данность. *** — Я догадываюсь, о чем ты хочешь спросить, — Эльтина отрывает взгляд от окна, в которое, безусловно, наблюдала и всю давешнюю сцену. — Вы двое можете нас оставить, Себастьян не собирается сбегать. — Но если... — Это будет уже не ваша забота. — И вам тоже доброго утра, — Себастьян удерживается от желания усесться на стол — крепкий и заманчиво высокий. Дядюшка был прав, когда говорил, что шатание по тавернам непоправимо его испортило. Не такими мягкими словами, конечно, говорил. Можно было бы усадить на стол хотя бы кота, но Себастьян решил не нарываться лишний раз и оставить бестолковое животное за дверью. — Доброе утро, Себастьян. У тебя оно выдалось богатым на события. Я покажу тебе то, что тебя интересует. Мать Петрис, идёмте и вы, посмотрим на состояние несчастного. До этого Себастьяна водили только вверх по лестнице. Как можно выше, чтобы и мысли не было сбежать через окно по отвесной стене. Оказывается, могло быть хуже. Внизу существует и уходящий под землю этаж, не предполагающий никаких окон. — Ты сам согласишься, что детям не стоит видеть такое, когда войдешь, — Эльтина взмахом руки указывает на дверь, но возиться с замком начинает мать Петрис, бросившая на Себастьяна гневный взгляд. Заходить в комнату без окон и со сплошной стальной дверью откровенно дискомфортно, но Себастьян обещал мальчишкам узнать, значит, нужно возвращаться с ответами. Впрочем, дверь не захлопывается за спиной, следом за ним входит Эльтина. — Он не опасен для нас, если тебя это волнует. Но и отпустить его вот так мы тоже не можем. Человек, лежащий на соломенном тюфяке, смотрит мимо них немигающим взглядом, что-то беззвучно бормоча себе под нос. Себастьян садится на корточки, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, но это не помогает привлечь к себе внимание. Зато он обращает внимание на руки. Рук у мужчины нет по локоть, он не обхватывает себя за рёбра, скрыв их в рукавах, их просто нет, обрубки замотаны светлым тряпьём. — Почему его забрали вы, а не храмовники? — Потому что этот человек ничем не одержим, Себастьян. Он просто безумен. — Вот что могут сотворить маги, если ничто не будет их сдерживать, — гневно поджимая губы, произносит мать Петрис. — Маги — это люди, — возражает Эльтина. — Как в любом человеке, в них есть доброе и злое. Нельзя лишить их возможности обратиться на путь света. Каждый из нас может покачнуть чашу весов, каждый важен, немыслимо осудить сразу всех магов, как одного. — Перестаньте. Выгода, — произносит Себастьян. — Никого не волнует добро и зло, каждый преследует только собственную выгоду, маг он, храмовник, или простой торговец. А потом они выпрашивают прощения за то, что прикончили несколько невинных или обманули пару покупателей на пучок моркови. — Ты действительно всерьёз так думаешь, Себастьян? — Если это не так, то объясните, во имя какого добра или зла здесь заперт я? — Он поднимается на ноги, и не дожидаясь ответа, выходит за дверь. Лестница здесь всего одна, заблудиться не получится при всём желании.