Хорошая плохая история

Они без остановки скачут до рассвета и даже дольше, пока солнце не начинает полноценно припекать спину. Тогда Себастьян спрыгивает с лошади, но продолжает идти, ведя её рядом в поводу. Высокая трава путается в ногах, всë тело подрагивает от усталости, но ему кажется, что если он остановится, то погоня моментально окажется рядом, словно возникнув из воздуха. Когда лошадь измотанно опускает узкую породистую голову так низко, словно она больна, Себастьян усилием воли заставляет себя остановиться. Вокруг них широкий луг, желто-зеленый от подсыхающей уже осенней травы. Справа слабенький подлесок. Никакой дороги не видно даже вдали, как не чувствуется и человеческого присутствия. Зато Себастьян вдруг понимает, что к седлу лошади приторочены сумки, в которые он даже не пытался заглянуть. Обнаружив плащ и флягу с водой, он долго и с наслаждением пьёт, умывается, плеснув воды в ладонь, заворачивается в плотную ткань и устало валится в траву. Напоследок думает, что нужно было надёжнее прикрутить поводья лошади к слабенькому кусту, но уже не находит в себе сил открыть глаза. *** Себастьян просыпается оттого, что ему горячо дышат в лицо, отмахивается ладонью, но лошадь на этом не успокаивается, толкнув его мордой в плечо. Следом за этими ощущениями приходит холод и боль в рёбрах — он так и проспал несколько часов на голой земле. — Ну что ты, девочка? — он, не разлепив толком глаза, заставляет себя сесть и протягивает ладонь к настойчивой морде. — Кого-то услышала? Кто тебя напугал? Встряхнувшись и встав на ноги, он чувствует внезапную тошноту и слабость. Простуда? Едва ли за такой короткий срок, хотя скакать всю ночь, не додумавшись надеть плащ, было глупо. И тут же понимает, что встревожило лошадь. Не отводя взгляда от серого пятна в подлеске, он нащупывает лук. Молоденький волчонок или любопытная лисица? И то, и другое не лучший вариант для ужина. А вот стать чьим-то ужином самому, если их тут целая стая, после захода солнца вполне можно. — Лучше было бы поесть в нормальной таверне, да? — обращается он к лошади. — Терпеть не могу жарить дичь на костре. Ты тоже не откажешься от овса вместо листьев. Лошадь согласно переступает тонкими нервными ногами. Некрупная, лёгкая, изящная, с узкой вытянутой головой и белым пятном между ушей, со спутавшейся за ночь, но явно ухоженной гривой. — Поскакали, красавица, — заключает Себастьян. — Осталось только придумать, в какой стороне я собираюсь найти город. *** Во второй сумке помимо прочего находятся и деньги. Гораздо больше, чем Себастьян мечтал бы получить. Если честно, лучше бы было не получать их вообще. — Знаешь, сколько я стою, девочка? Конечно, людей не продают так свободно, как вас, но то, что отец заплатил им, чтобы навсегда избавиться от меня... Если Создателя можно задобрить деньгами, то это не Создатель, а ростовщик. А если ради него людей запирают в клетку... Лошадь возмущённо фыркает, очевидно, напоминая, что из «клетки» Себастьяна выпустили как раз слуги Создателя, так что нечего сетовать на них и судьбу. — И то верно, — легко соглашается Себастьян. — Ладно, теперь мы можем потратиться. Мы с тобой побываем в одном месте... Оно тебе не понравится, но я должен кое-что узнать... *** — Альбину, — требует он, вручая поводья подобострастно склонившемуся конюху. Едва ли после двухдневной дороги можно выглядеть так, чтобы тебе отчаянно кланялись, значит, его просто ещё не забыли. Второй слуга подтверждает догадку, безо всяких распросов распахивая дверь и уводя его вглубь дома. — Кто там ещё, Виктор? — женщина, закутанная в плотный шёлковый халат, поспешно отходит от окна, в полумраке комнаты став тёмным силуэтом. — Себ? Неужели и правда ты? — Не похож? — усмехается Себастьян. Слуга, повинуясь взмаху тонкой когтистой руки, кланяется и выходит, плотно прикрыв за собой дверь. — Ты никогда не говорил, что у тебя кудри лучше, чем у самой роскошной из моих малышек, — те же когтистые пальцы взъерошивают его волосы, торопливо закручивают одну из прядей мягким колечком. — Хотя остатки сена на одежде не придают особого шарма, так и знай. Где ты был все это время? — Бегал от отца, — не вдаваясь в подробности, отмахивается Себастьян. — Я могу остаться на ночь? — Ты можешь, что захочешь, милый, но сам знаешь, что по ночам здесь сложно выспаться. Прислать тебе новую девочку? — Нет... Никого. Только вымыться и поесть. Или... Хотя, знаешь, пришли, я сам не выровняю волосы ножом. — Ты повредился умом, Ваэль, ни у кого в этом доме рука не поднимется... Впрочем, ваше семейство солдафонов ничего не смыслит в красоте. — Если когда-нибудь останусь совсем без денег, то буду иметь ввиду, где могу легко их заработать. — Ты произвел бы фурор среди ублюдков, которые сюда таскаются, — взгляд женщины на секунду мечтательно затуманивается. — Но это не для тебя. И все равно не трожь волосы... Слуга, которого, казалось бы, отослали, не дав никаких указаний, беззвучно возвращается и начинает выставлять на стол блюда с едой. — Не собираешься платить за любовь, тогда ешь, — таким же повелительным взмахом, каким обращается со слугой, Альбина и ему указывает на место за столом. Сама располагается в кресле подальше от окна — прячется от дневного света, безжалостно высвечивающего следы увядания на красивом лице. — Я заплачу. Сколько скажешь, но хочу только вымыться и выспаться. — Я рада, что стрижку мы уже исключили из списка. Останься пока в моих комнатах, слуги придут после полудня, вычистят покои наверху и постелят тебе там. — Благодарю, — он и правда пользуется предложением и усаживается за стол. — Себ. Где ты торчал на самом деле? Если тебе нужна помощь... — Нет, не стоит... Все в порядке. — Лжец, — спокойно заключает она. — Твоя девчонка, Крис... Знаешь, что за ней приезжали ваши солдаты? — Что с ней? — Себастьян торопливо глотает, не успев прожевать. — Ничего, — легко пожимает тонкими плечами Альбина. — Они никого не нашли и вынуждены были убраться. Думаешь, я так просто отдам кому-то своих девочек? — Где она? — В Антиве. После того, как тебя уволокли отцовские прихвостни, ей пришлось переключиться на других клиентов или выметаться. У тебя нет фантазии, Себастьян, говорю тебе это со всей любовью. И нет привычки требовать, чтобы твои деньги отработали до последнего медяка. Ты даже не представляешь, зачем сюда приходят другие... — При чем здесь Антива? Или ты пытаешься меня заболтать? — Она уехала в Антиву с первым же дураком, который поверил в жалостливую историю про девочку-сироту, вынужденную самой зарабатывать на жизнь. И правильно сделала, я так считаю. Дурак оказался совсем круглым, так что согласился жениться, и к весне эти счастливцы должны обзавестись потомством. Несколько секунд проходит в гнетущей тишине. — Посчитал? Для хорошо образованного мальчика ты слишком медленно считаешь, — усмехается Альбина. — Нет, это не твой. Ешь спокойно. *** Шумящий базарным днëм город на удивление не пугает лошадь, хотя Себастьян ожидал, что она будет шарахаться от крикливых зазывал. Он неторопливо разрезает толпу, позволяя уступить себе дорогу. Можно было бы спешиться, но это значит застрять здесь до вечера: Себастьян уже отметил несколько оружейников, расхваливающих свои клинки. Лошадь, равнодушная к резко пахнущему железу, уверенно несёт его мимо. Постепенно он отдаляется от центральных улиц, от сердца города, где бордели причудливо разместились по соседству с храмами, и выезжает на окраины, где можно отыскать приключения совсем иного толка. У покосившегося, гниющего от сырости забора он останавливается, спешивается, легко нащупывает верёвку между досок, отпирая калитку, закрытую изнутри. Заводит лошадь в узкий, поросший травой дворик. — Какого демона там ещё, — хозяин дома, такого же покосившегося и прогнившего, как ограда, выходит на крыльцо, вытирая руки грязным обрывком холстины. — Так и не завёл собак, а обещал ещё в том году, — неожиданно даже для себя улыбается ему Себастьян. Разговор про собак — старая шутка. Их в этом доме не было и не будет, слишком часто и надолго Джозеф уезжает, оставляя жилище без присмотра. Но этот ничего не значащий разговор словно сталкивает с плеч висящий на них камень. Он почти что дома. *** — Сготовить тебе что-нибудь другое? Оторвавшись от заячьего рагу, Себастьян отрицательно качает головой. — К тебе приезжали искать меня? — Какие-то бывали, спрашивали. — О чем? — Где тебя искать в городе, по каким местам ты обычно шастаешь. — Что рассказал? — Что знал, то и рассказал. Что твоя королевская задница мне не отчитывается, в чью постель собирается прилечь. И притаскиваешься ты сюда только за снадобьем от срамных болезней. Себастьян фыркает и, отодвинув тарелку, опирается локтями на стол. — Вот уж ерунда. — Тебе ерунда, а другие поверят. Слава-то о тебе не приведи Создатель. — Знаю, — уже без улыбки соглашается Себастьян. — Уже наслушался. Вместилище греха и воплощение порока, позор семьи и вот теперь ещё... — Сбежал из-под охраны, — заканчивает за него Джозеф. — Что ты смотришь? Думаешь, тяжело догадаться? Когда ты вообще приходил сам, если не вляпался во что-нибудь? — Помню один раз, когда меня приносили, — слабо возражает Себастьян, запуская пальцы под ворот рубашки и нащупывая полоску шрама на плече. *** Постель в доме всего одна, да и сам дом внутри представляет собой скорее просторную комнату, часть которой занавешена тканью. Там хранятся лечебные снадобья Джозефа — самое интимное и скрытое от посторонних глаз. Остальное пространство открыто взгляду — стол, очаг, постель, узкое окно. Себастьян садится, стянув с себя рубашку. Договариваться ни о чем не нужно, всë своим чередом. — Покажись-ка, — его легко вертят, словно неживой предмет. Джозеф сосредоточенно рассматривает шрам, давит пальцами на лопатку. — Двинь плечом. Себастьян послушно двигается. Позволяет поворачивать себя, ощупывая рёбра. От того, как скользят по коже покрытые мозолями ладони, волоски на загривке встают дыбом. — Ну? Ты из меня пособие по анатомии собрался делать или чучело набить? — не открывая глаз, ворчит он. В отместку получает чувствительный шлепок по бедру. — Было бы на что посмотреть, набил бы, а то глянешь, у наследного принца рёбра выпирают, словно у бездомной собаки. — Не ври, всë со мной как обычно, даже рёбра те же, — Себастьян вяло помогает стянуть с себя сапоги и штаны. — А кто тебе сказал, что раньше было лучше? — Не нравится, говоришь? Чужой член, натянувший ткань, Себастьян высвобождает одним привычным движением. Это крупный член с бледно-розовой острой головкой, толстый в обхвате, тяжело ложащийся в кулак. Тело Джозефа пахнет потом и возбуждением, остро, раздражающе. Себастьян мокро ведёт губами по стволу, смазав его перед тем, как вобрать в рот. Мозолистые пальцы чутко трогают его за шею, смахивают в сторону непривычно длинные волосы. Он издаёт слабый стон, не выпуская члена изо рта, и расслабляется, позволяя удержать себя за загривок и толкнуться глубже. Собственный член тяжело покачивается между бёдер. — С кем ты последний раз? — собрав волосы в горсть, Джозеф оттаскивает его от себя, позволяя подышать. — Ну? Я же не просто так? Сколько тебя готовить? — Не надо меня... — задыхаясь, возражает Себастьян. Его со вздохом отталкивают. Как-то так в воображении благообразных семейств, наверное, выглядят бордельные шлюхи. Себастьян, не стараясь удержать себя на локтях, ложится грудью и щекой на прохладную простынь. Только реальные шлюхи боятся каждого движения незнакомого мужчины. Себастьян же знает, что никакого вреда ему не причинят. И необходимости в этом соитии нет — ни ради денег, ни ради других благ. Он просто хочет быть здесь, стоять на коленях, обнажённый, раскрытый взгляду, откровенно возбуждённый. — Не торопи, — одергивает Джозеф. — Вечно у тебя нет терпения. Пальцы гладят вход, проникают внутрь, трут чувствительные стенки. Себастьян подгребает к себе подушку, чтобы убрать под неё руки и не касаться себя. Подушка пахнет волосами Джозефа. Он трётся об неё щекой. Колени отчаянно разъезжаются. — Замри, не дëргай, — Джозеф, не доверяя ему, удерживает его одной рукой за бедро. Член сначала прижимается к заднице, затем настойчиво давит. Себастьян издает слабый стон, почти полностью заглушённый подушкой. Ему немного больно, но не настолько, чтобы испугаться. Ощущение привычное. Если бы Джозеф делал всё быстрее, то было бы резкое, но быстро отхлынувшее ощущение боли. Но сейчас оно длится, обволакивает, не даёт никакой передышки. Себастьян передергивает плечами, ощутив, как по спине ползёт капля пота. На него не обращают внимания, продолжая медленно натягивать на член. Когда живот Джозефа касается его задницы, Себастьян чувствует себя так, словно не распластался на кровати только потому, что насажен на этот член. Колени подрагивают. Приподнявшись на локте, он пытается глянуть через плечо, напомнить о себе. Волосы лезут в глаза. Ладонь Джозефа ложится на спину, широким мазком стирает испарину с поясницы. Спорить с ним без толку, только ждать, когда он сам сочтет возможным двигаться. Себастьян прогибается в спине и старается сжаться — он до предела растянут вокруг толстого ствола и не уверен, что его усилия хоть как-то ощутимы, но хотел бы этого. Хотел бы подталкивать вперед, лишая последних капель терпения. Хотел бы ощутить секундный ужас и восторг от понимания, что тот, кому позволил себя взять, уже не остановится, даже если попросить. Или наоборот, ощущать, что сам уже не сможешь отказаться от предложенного, и готов подчиниться, унизительно подставиться, лишь бы только дойти до конца и получить свою долю удовольствия. — Неугомонный, — ворчит Джозеф. Толкается внутрь первый раз, не дав телам разъединиться, скорее даже просто подталкивает вперед бедра Себастьяна. Затем второй. Когда член на очередном толчке почти выходит из тела, а потом снова гладко вонзается, раздвигая растянутые мышцы, Себастьян стонет в полный голос. Нет смысла заглушать себя подушкой, он прижимается к ней щекой. Джозеф не произносит ни слова. *** — Ладони протяни, — Джозеф безжалостно хлопает его по голому боку, не позволяя уснуть. — Где успел так рассадить? — Какой ты нынче заботливый, — Себастьян сонно усмехается, ощущая, что его руку разминают, гладят, а потом и смазывают чем-то жирным и пронзительно пахнущим травами. Таким же издевательствам подвергается вторая ладонь. — И как мне теперь одеваться? Долго нужно держать твоë зелье? — Куда тебе одеваться? Спи, раз приехал. Постель есть. Жирные от лечебной мази пальцы прочерчивают длинную полосу от грудины до низа живота, потом рисуют вокруг неё какой-то узор, очерчивая рёбра. Вон оно, это хрупкое ощущение, когда собственное тело не кажется чем-то постыдным. Когда становится всë равно, где тебя ласкают — будь то целомудренное касание к пальцам или к расслабленному мягкому члену. Джозефа не отпугивает и его нежелание моментально возбудиться, он как ни в чем ни бывало продолжает мягкие поглаживания. — Ты мне только скажи, чего ждать. Приедет кто за тобой? — Солдаты? — сонно переспрашивает Себастьян, выгибаясь навстречу рукам. — Нет, не бойся. Я сам заявлюсь к отцу раньше, чем он кого-то вышлет меня искать. — Уверен? Хотелось бы быть готовым, если мне соберутся мять рёбра... Держа на весу измазанные мазью кисти, Себастьян неловко поднимается на локтях, преодолевая сон. — Если я тебя стесняю, то уеду сейчас. — Уедет он... Умный какой, — тяжёлая ладонь с неожиданной силой толкает его в грудь, укладывая обратно. — Я не об этом с тобой говорю. Может, и вовсе было бы лучше, чтобы Джозефу намяли бока, а тебе не ездить дальше? — Не ездить домой? Мне? Ты за меня боишься что ли? Джозеф неопределённо передёргивает плечами с самым мрачным видом. Дотягивается до его ступни, возмущённо рассматривает ссадину на лодыжке и давно затянувшийся шрам на стопе. — Тебе виднее с хозяйского-то крыльца. — Ничего он со мной не сделает, — отстранённо заверяет Себастьян. Обнажённое тело, согретое, обласканное до кончиков пальцев, реагирует предсказуемо. — Чего ты вцепился как псина? Никто меня не трогал, просто наступил на камень или стекляшку. Джозеф недоверчиво хмыкает, но ничего больше не говорит. Зачерпывает пальцами ту же давешнюю жирную мазь, толкает Себастьяна в колено, требуя развести ноги. — Не отбивайся ты, если собрался завтра ехать. Скользкие пальцы легко проникают в тело, Себастьян сначала замирает в ожидании слабой боли, но её не следует, и он сам подаётся навстречу, упершись пятками в постель. — Ах ты ж... Я же не за этим, — сорвавшимся голосом упрекает его Джозеф. — А я — за этим... В Северном Тедасе верят, что эльфы созданы быть рабами. Думаешь, Создатель стал бы задумывать кого-то только для того, чтобы... — Для телесных утех? Это ты про себя-то? Вроде взрослый вырос парень, а только бы молоть какую чушь. Жёсткие пальцы продолжают двигаться внутри, неизбежно нащупывая то место, которое только усиливает возбуждение. — А что, разве плохо справляюсь? — раз уж травяная мазь не жжется, Себастьян рискует коснуться рукой члена, помогает ему расправиться и улечься на живот, размазав по коже прозрачные вязкие капли. — Высечь бы тебя, да жалко такую красоту портить. — Вот и отец так решил. Он улыбается зло и отчаянно. Воспоминания о родителях сбивают легкомысленный сонный настрой. — Прекращай, принц, — Джозеф мягко проводит костяшками свободной руки по его губам. — Тебе как в легендах, что менестрели поют, вести армию, оседлав белого коня. — Где она, та армия, Зеф? — А тебе лишь бы всего и сразу, а потом тискать девку за сиськи. — Зря ты так, я ведь... Пальцы Джозефа ложатся на его член, и Себастьян понимает, что хвастаться своим недавним вынужденным целомудрием будет в этой ситуации совсем излишне. *** — Ты так раньше не спал, — упрекает Джозеф, чутко отреагировавший на его движение. — Как замёрзшая кошка. — Кто-нибудь вечно лез в постель, мешая удобно лечь, — отмахивается от него Себастьян. — Ты тоже мог бы согреть. Он садится на кровати, отчаянно зевает и потягивается. Мазь с ладоней, конечно, за время сна стёрлась о постельное бельё. — Получше? — Почти идеально. И ты мне будешь ещё врать, что не магичишь над своими зельями. — Ещё чего. Маги только и умеют, что посохом махать, а у меня без этой ереси, всë по книгам... — У них тоже по книгам, — оглядевшись и не найдя одежды, Себастьян заворачивается в одеяло. — Я вообще-то приехал попросить тебя. — Ну? И говорил бы сразу. — Съездишь в Антиву? Знаю, что далеко и хлопотно, — вместо одежды он находит седельную сумку. — Я тебе денег оставлю, туда и обратно хватит, да и ещё на что захочешь, купишь себе травы, книги, распорядись, как знаешь... Монеты глухо рассыпаются по деревянному столу. Себастьян не считает их, но беглым взглядом отмечает, что должно хватить и на три таких поездки. — Зачем съездить-то? — Джозеф отрывается от кипящего над очагом котелка и подходит к столу. Сосредоточенно и медленно пересчитывает деньги, молча отодвигает от себя лишние две трети. — Передать это одной девушке, — отбракованную горку монет Себастьян снова выдвигает в центр стола и добавляет к ним кожаный кошель. — Забирай, мне ни к чему. — Ни к чему? Ни разу ещё не видел живого человека, которому деньги были бы «ни к чему». — Добраться домой мне ещё хватит, а там меня запрут на полгода. Если и не запрут, то возьму у брата. Или выиграю в карты, какая твоя забота, Зеф? — Что за девчонка в Антиве? Все-таки обрюхатил какую-то служанку? — Нет... Она... Теперь уже никто. Не хочу заявляться сам и напоминать о себе. — А и зря, — неожиданно заключает Джозеф, все-таки убирая деньги со стола и пряча в бельевой шкаф. — В отличие от тебя, ещё помню времена, когда королевскими щенками не раскидывались, будь они хоть от самой распоследней шлюхи. Выпей, — перед носом не ожидавшего подвоха Себастьяна оказывается пахнущее травами питьё. — Опять твои магические штучки? — Пей, сказано тебе, тебя ветром шатает. — Не шатает, просто устал. Если тебя однажды подкупят, чтобы меня отравить, то завари что-нибудь не такое гадкое, — у отвара пронзительно горький вкус, который не проходит, сколько не сглатывай слюну. — Эй, я пошутил. Видишь же, что пью. — То ли дело, — обиженно бурчит себе под нос Джозеф. — А потом спи, всë равно тряпки твои не высохнут до вечера. Себастьян более чем уверен, что руки ему ночью залечили при помощи магии. Как и пробитое стрелой плечо, когда он впервые попал в руки к Джозефу. Но об этом не узнает никто, кроме них двоих. От Себастьяна — точно не узнает.