Хорошая плохая история

Сад усыпан опавшими листьями, а в доме пахнет чужими людьми, словно Себастьян ошибся и вернулся не к себе. Впрочем, потайные тропки и широкие карнизы остаются такими же, какими он их помнит. — Я собирался сказать вам, что дядюшкины гвардейцы не стоят тех денег, которые получают, но теперь вижу, что и наши ничуть не лучше них, — усевшись на край рабочего стола, Себастьян механически болтает ногой в грязном сапоге. Дожидаться, пока дверь распахнётся, пришлось долго, и у него под ногами на ковре виднеется грязное пятно. — Оставьте, — отец одним коротким жестом останавливает охрану. — Все вон отсюда. Вояки торопливо ретируются, Себастьян понимает, что с огромным удовольствием вышел бы следом за ними. — Доброе утро, отец. — Мне следовало предполагать, что однажды я увижу тебя здесь. — Сожалею. Я-то не мог даже предполагать, ведь мне не объяснили, за что вышвырнули в Киркволл. — Так ты пришëл... за объяснениями? Это ты мне хочешь сказать? Таким взбешëнным Себастьян видел отца лишь дважды. Взбешëнным до того, что лицо застывает неподвижной маской. Себастьян неопределëнно пожимает плечами. Не за объяснениями. Он вернулся домой, и от мысли, что здесь его совершенно не ждали, холодные капли пота соскальзывают вдоль хребта. Он отталкивается ладонями и встаëт прямо, уже не пытаясь бросить вызов, попирая лежащие на столе бумаги. — Я разочаровал вас с мамой. Вы были мной недовольны, — осторожно произносит он. — Недовольны, — эхом повторяет отец, словно пробуя слово на вкус. — Ты уже успел увидеться с братьями? — Нет. — Хорошо. Алана ты всë равно не нашëл бы, он уехал в Антиву. А к Стефану тебя не подпустят, я распоряжусь об этом в ближайшее время. — Почему? — всë оборачивается так, словно ему снова семь, и он стоит перед сидящим в кресле отцом, не понимая, в чëм виноват. Только в этот раз уже нет деда, готового заступиться. — Он не знает о том, что ты отправился в Киркволл против своей воли. И не узнает о том, что вернулся. Всего на мгновение вспоминается тот охранник, который встряхнул Себастьяна, сидящего на подоконнике, обмолвившись мимоходом, что семья будет рада, если... Нет, не может такого быть. — Не понимаешь, почему? — отец подталкивает к нему по столу несколько листов бумаги. Они почти соскальзывают на ковëр, потому что Себастьян не сразу прихлопывает их ладонью. — Прочти. Себастьян читает. Один раз и второй, ничего не понимая в вежливых витиеватых строчках. — Алан решил обвенчаться? — наконец озвучивает он главное. — С Клариссой. Хороший брак, который укрепит наши границы на западе. — Хорошая жена с хорошей родословной. Не хуже породистого пса, — Себастьян чувствует, что невольно улыбается, или даже скорее весело оскаливается, начиная понимать. Отцовская ладонь звучно ударяет по столу, заставив его стереть улыбку с лица. — Не смей порочить её имя своим грязным ртом. Хорошее семейство. И крайне преданное служению Создателю. Им было интересно узнать, что наш младший отпрыск посвятил себя церкви. Себастьян, не сдержавшись, нервно фыркает коротким смешком. — Ты находишь это поводом для веселья? — Взгляните на историю с моей стороны. Впервые в жизни мне удалось одним махом разочаровать сразу два благородных семейства. То, как отец срывается с места и резко приближается, чтобы схватить его за горло, почти ожидаемо. Себастьян рефлекторно вцепляется в его предплечье, бессильно царапнув ногтями рукав. — А у прекрасной и праведной Клариссы есть не менее праведный братец, которому вы обещали командование над нашими войсками, — он не успевает договорить, потому что пальцы сжимаются, угрожая раздавить гортань. — Чего у тебя не отнять, так это того, что всегда был умëн, — отец, опомнившись, отталкивает его от себя. — Так не будь глупцом и теперь. Я обдумаю, что с тобой сделать. Пользуясь тем, что отец отворачивается от него, чтобы успокоиться, Себастьян делает шаг к двери, но этот шаг оказывается бесполезным. — Уведите! На резкий окрик моментально вбегают три гвардейца. Себастьян не сопротивляется, но ему зачем-то все равно заламывают руки. *** Очередная комната вновь ничем не напоминает тюремную камеру. Но нет смысла утешать себя этим — к его возвращению просто не готовились, вот и всë. Иначе отсюда унесли бы все безделушки, которыми можно выбить стекло. Разум машинально ищет пути к свободе, словно Себастьян снова оказался в Киркволле. Но сердце уже перестало надеяться. Бежать некуда, конечная точка пути здесь. Себастьян ложится на постель, не откидывая одеяла, словно ощущает себя чужим и не имеющим никакого права пользоваться вещами, заполнившими комнату. Нужно было оставаться. В Киркволле. Или у Джозефа. Замереть, как обломки коры в янтаре, не прикасаться, не двигаться, не дышать и верить, что мир будет тих и спокоен. И перестанет рушиться. Будь он магом... Магом крови... И он бы вытащил в мир любую тварь, которая сможет забрать его отсюда. Нет, так нельзя. Плохая мысль. — Всё, что сотворил Создатель, держит Он в своей руке. Для Него оно бесценно и любимо, — по памяти произносит Себастьян. Когда последний раз ты ощущал себя любимым или нужным? — Где же лик Он отвернул свой ― пустота во всех вещах: в мире, в Тени, в разумах людских и их сердцах. Так и есть, — неожиданно заканчивает он. Священные слова выучены наизусть, но в них нет жизни. В них правда, но не жизнь. Создатель отвернулся от Себастьяна, и остаётся только пустота. Звëздная темнота пахнет свечным воском. Нет, не темнота, тканевый полог с вышитыми на нём мелкими крапинами звëзд. Свечи горят издевательски ровно, словно напоминая — молитвы других слышны Создателю, но не твои. Себастьян зажимает фитилëк одной из них. Пальцы прошивает вспышкой боли, ноготь облепляет горячим воском. — Ты думаешь, что мало оскорбил Создателя, и собираешься мстить ещё и свечам? Насмешливый голос звучит как тонкие колокольчики. Узкая девчачья ладонь ложится на его кисть, маленькая, хрупкая, вопросительно обводит обожжённые пальцы, не касаясь подушечек. Он не находит ответа. В самом деле, глупо было трогать свечи. — Нет, расскажи мне… Что сделал ты, чтобы оскорбить Создателя, Себастьян Ваэль? Убил? Украл? Прелюбодействовал? — Всë перечисленное. — Всë перечисленное, — задумчиво повторяет она. — А чаще всего предавался гордыне, даже не помышляя, что Создатель наш, видевший сотворение мира, ничуть не удивлён деяниями одного мальчишки. Одного из многих, даже не худшего. — Разве не достаточно греховного я совершил, чтобы отвернуться от меня? — Разве любовь Создателя — это человеческая любовь, которая может вычерпать себя до дна, словно колодец, и выстроить вокруг любимого стены темницы? — Ты говоришь… Но нас учат, что Создатель отвернулся от людей, когда увидел их дела. — Упрямый мальчишка. Есть огромный мир вокруг тебя и кроме тебя. — Что это значит? — Что кто-то другой сделал шаг в сторону тьмы, а ты в сторону света, вернув равновесие. Трава осталась примятой его ногами, как и твоими. И многие ещё пройдут по ней после вас. — Я не совершил ничего... настолько значительного, что вело бы к свету. — Как не совершил и великого зла, которое отвратило бы от тебя лик Создателя. Тогда кто ты, Себастьян Ваэль? Что я вижу, глядя на тебя? Тонкие девичьи пальцы касаются погасшей свечи, и она загорается снова. *** Он просыпается от звука повернувшегося в замке ключа. Привычно садится рывком, чтобы не встречать противника совсем уж беззащитным. — Мама? — растерянно произносит, вглядываясь в тёмный силуэт. Рассветные лучи ещё не успели осветить комнату. — Поднимайся. Лошадь осëдлана и ждёт тебя внизу. — Я не собираюсь бежать, мама, — он все-таки поднимается на ноги в знак почтения, вдруг оказавшись выше неё почти на полголовы. — Ты не услышал, Себастьян, — холодным голосом повторяет она. — Уходи. У неё длинные тёмные волосы, убранные на ночь в толстые косы, лежащие на хрупких плечах. И морщины в уголках рта, которые становятся отчётливо видны даже в свете свечи, зажжëнной слугой. — Я останусь и мы поговорим с отцом ещё раз. Ты зря волнуешься, что... — Я? Я зря волнуюсь? — такого тона от неё Себастьян ещё не слышал. — Не возомнил ли ты, что я волнуюсь о тебе? Верить в происходящее не хочется. Себастьян давит ногтем на подушечку обожжённого свечой пальца, но свеча была только во сне, и ожидаемая боль не приходит, чтобы оглушить сознание. — Ты, — тонкий сухой палец указывает ему на грудь, но с отвращением отдëргивается, словно боясь коснуться. — Как ты посмел? Не просто сбежать, а явиться сюда, словно после очередной попойки? Даже Святая Церковь отвергла тебя. Я молилась и ждала, что хотя бы служение Создателю обратит тебя к свету... — Но я оскорбляю Создателя каждым своим вдохом, — с каким-то болезненным удовольствием заканчивает он. — Слышала бы ты себя со стороны. Странный сон продолжает звучать внутри отголосками колокольчиков: «Что сделал ты, чтобы оскорбить Создателя, Себастьян Ваэль? Что сделал ты, чтобы он обратил к тебе свой взгляд, к одному среди многих?». Она не права, совершенно не права, эта красивая, стареющая уже женщина, замершая в проëме двери. Она не права, и об этом шепчет ему голос девушки, приходящей во сне. Не права, и об этом говорит чутье, звериное бездумное стремление спрятаться от мира под родительское крыло. — Я не потерплю твоего присутствия рядом с братом. Он не похож на тебя, он добр, он будет потакать твоему разврату, и сам рано или поздно погрязнет в нëм. — Тебе и не придётся, — соглашается Себастьян, ощущая каждый шаг к двери как падение в бездну. — Мне очень жаль, мама. Она отшатывается от его протянутой руки, словно её собирается обнять прокажëнный. — Мне очень жаль, что ты произнесла все эти слова. Но я услышал. Никто из слуг не пытается остановить его, когда он сбегает по лестнице вниз. У крыльца и правда стоит засëдланный вороной, нервно перебирая копытами. *** Конь с коротко остриженной гривой и изящными ногами летит вперëд, словно его не выпускали на свободу несколько месяцев. Себастьян очень запоздало понимает, что настойчиво сжимает тяжело вздымающиеся бока коленями, почти улëгшись на конскую шею. Но когда он перестаëт понукать лошадь, она продолжает нестись решительным галопом. Бьющий в лицо ветер и попытки удержаться в седле отвлекают от вставшего в горле комка. Просто сложно вдохнуть, ничего особенного, ничего такого, через что он не мог бы пройти. То, что звук ударов копыт по утоптанной дороге слишком частит для одного конного, он замечает несколько десятков минут спустя. Бросает быстрый взгляд через плечо — погони как таковой нет, всего один человек, всадник, так же в стремительной скачке припавший к лошадиной шее. Себастьян осаживает лошадь и заставляет её остановиться. Роскошный белый жеребец в несколько мгновений догоняет их и встаёт как вкопанный, подняв облако пыли. — Стефан, — без какого-либо выражения произносит Себастьян. Комок в горле опускается ниже, отдаваясь теперь и противным холодком в груди. Они спешиваются одновременно, оставляя лошадей неприязненно смотреть друг на друга: грозный и изящный вороной, тянущий узкую голову, чтобы укусить соперника, и белоснежный жеребец со струящейся на ветру золотистой гривой. Стефану идёт. Так ведь всë и задумывалось — старший сын, наследник, ему бы ловить цветы и улыбки, проезжая по городу на безупречно белом скакуне. — Себастьян! — зовёт его брат. Стремительно приближается. Себастьян по привычке тянется рукой к оружию, но тут же бессильно её роняет. Это ведь Стефан. Не кто-то чужой. — Я уж думал, не догоню, эта тварь, демона ей в душу, летит быстрее моего Киаса, — широкие ладони встряхивают Себастьяна за плечи, хлопают по спине. Нос обидно утыкается в чужую грудь, напоминая, насколько он отстал ростом от старшего. В завершение всего Стефан укладывает подбородок ему на макушку, продолжая обнимать. — Даже не попрощался, гадëныш. Так я тебя учил? — Надо было учить лучше, — куда-то в пахнущую потом ключицу возмущается Себастьян. И обнимает брата, так отчаянно вцепившись в плечи, что, кажется, в ответ его успокоительно гладят по голове.