Хорошая плохая история

Если смотреть сверху, то узорчатый пол храма неожиданно складывается в единую картину с тянущимися к алтарю солнечными лучами. Себастьян успевает увидеть её только на секунду, а потом появляются люди. Они создают ровный глухой шум, переговариваются вполголоса, стучат сапогами по каменному полу. Это особенный шум, какого нет на ярмарке или в доме, населённом множеством обитателей. Это звук наполненного людьми храма. Себастьян отводит взгляд и вслушивается, стирая пальцем пыль со стеклянного витража. Оконная ниша достаточно широка, чтобы уместиться в ней, но слишком мала, чтобы расположиться удобно. — Не было слова для небес и земли, для моря и неба. Была только тишина, — еле слышным шёпотом произносит он, и люди с опозданием вторят его словам. От взгляда вниз слегка кружится голова. Или оттого, как солнечные лучи ломаются в разноцветных витражах. Таким же было ощущение в детстве, когда все вокруг твердили Песнь, а маленький Себастьян запрокидывал голову, рассматривая узорчатые своды храма. И тоже кружилась голова и приходилось, чтобы не упасть, хвататься за руку матери... Мама... — Пусть с ними ничего не случится, — просит он. Злости уже нет, как нет и сожалений. Словно перевернулась страница, и написанное ещё стоит перед глазами, но возвращаться к нему нет смысла. Всë сказано, всë понято. Андрасте, воздевающая меч к невидимому отсюда небу, улыбается ему. У неё тонкое исхудавшее лицо, такое безупречно правильное, сложившееся в единую картину с изящной рукой, удерживающей тяжёлый меч. Остальное скрыто мраморным доспехом. Но и этого достаточно. Себастьяну не пришло бы в голову фантазировать об этом невидимом, но работа скульптора и без того достаточно безупречна, чтобы дыхание перехватывало от ощущения хрупкости и невыразимого живого человеческого тепла. Так легко становится верить, что Андрасте была человеком. Женщиной, живой, настоящей, облаченной в доспех с чужого плеча, который грубым касанием почти ранит тонкую кожу. Так легко становится верить вообще. Люди внизу в едином порыве преклоняют колени, на секунду отстраняясь от своих забот, и каждый чувствует одно — любовь, которая, словно солнечный свет, не выбирает, на кого пролиться, а освещает всех. Они чувствуют, что Андрасте улыбается им. И только Себастьян видит эту улыбку. *** В стремительно опустевшем храме только одна тёмная фигура остаётся стоять у алтаря, да ещё шуршат по углам две молоденькие послушницы. — Может быть, теперь, когда все ушли, ты соизволишь спуститься? — спокойным голосом произносит Эльтина. Девушки удивлённо вздрагивают, наверняка вообразив, что Владычица решила завести разговор с самой Андрасте. — Это оказалось сложнее, чем забраться наверх, — неуютно поëрзав, честно признаëтся Себастьян. — Что ж... У меня ещё оставались дела на сегодня, отыщи меня, когда справишься со своей проблемой. *** Два месяца пролетают быстро, окрашенные ощущением полного забвения. А потом наступает этот день. — Если не хотел встречаться с отцом, то не обязательно было прятаться, — Эльтина появляется в дверях не беззвучно — очень сложно не нашуметь в этом каменном коридоре, где звук бьëтся о стены. Но Себастьян всë равно не готов к еë появлению. — Вам пришлось бы или солгать, что меня куда-то спешно отослали, или смотреть, как он хлопает дверьми и ломится во все незапертые покои, если бы вы сказали ему правду. — Что-то вроде этого и произошло. — Я приношу извинения. За себя и за него. — Чем вы двое заняты? — Мистер Аддерли обыгрывает меня в шахматы. Он утверждает, что в картах гораздо более одарëн, но мать Петрис запретила нам играть в карты. Безрукий крестьянин продолжает невидяще смотреть в стену над головой Себастьяна, сложив на коленях затянутые тряпками культи. — Рада, что вы оба нашли для себя занятие. Но Альберт и Кевин всë равно пока не должны его видеть. Взгляд остаётся таким же малоосмысленным, но моментально перемещается на лицо Эльтины, когда она называет имена мальчишек. — Я же говорил, что ему лучше, — улыбается Себастьян. — А я вовсе не спорила. Удели мне полчаса, Себастьян, закончите свою игру после. Когда они поднимаются по лестнице наверх, где через узкие окна свет заливает коридоры, Себастьян запоздало понимает, как жутко все-таки находиться в подземных казематах. — Хотите спросить об отце? — Нет. Всë, что хотела, я могла бы спросить у него сама не более часа назад. — О чем тогда? — О тебе, Себастьян. Потому ли ты остаёшься здесь, что не знаешь, куда ещё можешь пойти? — Нет, — поспешно произносит он. И надолго замолкает, не сумев подобрать слова. Они проходят насквозь длинную солнечную галерею и выходят во двор — он пуст и покрыт тёмными пятнами опавших листьев вперемешку с затянутыми льдом лужицами. Эльтина не торопит его, увлекая за собой на одну из чисто убранных дорожек. — Нет, не поэтому. Вы думаете, что я не знаю толком ничего, кроме... Кроме праздных развлечений, — он подцепляет носком сапога мелкий камешек и откидывает его в траву. — Все думают. Пожалуй, я и сам давал повод так рассуждать. Я не собираюсь оправдывать себя и говорить, что делал что-нибудь, что может перевесить мои недостатки. Нет, не возражайте, я хотел сказать не об этом. О другом... Я делал то, чем нет смысла гордиться, и бывал в таких местах, о которых не стоит хвастать. И я видел много людей, гораздо больше, чем видят те, кто запирается в дорого обставленных покоях. Совершенно разных людей. — И кто-то из них заставил тебя задуматься? — И да, и нет. На словах все они противоречат друг другу. Верят в разных богов и несут в себе слишком разную правду, чтобы можно было примирить друг с другом хотя бы двоих. — Но ты нашёл выход? — Нет. Я даже не пытался. И не представляю, как это делаете вы. Но когда я оборачиваюсь назад, то я вижу людей, которые были добры ко мне. Не за деньги, которых у меня чаще всего не было, не за имя, которого большинство из них просто не знало. Или даже вопреки имени... Это те воспоминания, которые имеют значение, и остаются со мной. — Когда всë прочее истирается из памяти, — мягко договаривает Эльтина. — Да. Разве не так задумано было Создателем? Свет, побеждающий тьму, сколько бы её ни было. — Я вижу, что ты не лжëшь, но и не говоришь мне всей правды. Свет, побеждающий тьму своей добротой или вознесëнным к небу мечом, Себастьян? Он спотыкается, на секунду заподозрив, что Эльтина говорит о его снах, но чужое лицо непроницаемо спокойно. Нет, не об этом. Только об облике святой. — Разве Андрасте не служила Создателю с мечом в руках? — Себастьян... — Вы не согласны со мной. — Твои мысли пока не таят зла, но ты на пути к тому, чтобы вообразить себя орудием Создателя. — Разве не любой из нас может быть орудием Создателя, если он вдруг обратит свой взгляд к людям? — Если бы я знала, какая ересь зреет в правящей семье Старкхевена, то уделила бы больше времени проповедям твоему отцу. — А теперь вы смеётесь надо мной. — Нет... Не смеюсь. Я услышала достаточно, чтобы не мучить тебя больше. Только... Обещай мне, что не станешь ничего делать втайне от меня. — Я обещаю вам. Даю слово. Он оборачивается к ней, открыто глядя в лицо, и розовые закатные лучи освещают силуэт слабым сиянием, почти золотым в прядях спутавшихся волос. — Вернëмся в храм, холодает, — уже без улыбки просит Эльтина. И они возвращаются. *** Себастьян бежит по коридору, едва не врезавшись на ходу в стайку молоденьких прихожанок. Скомканно извиняясь, проскальзывает мимо них, заворачивает за угол, зацепив его плечом, но не находит уже никого. Разочарование такое острое, что он сжимает кулак, впиваясь короткими ногтями в ладонь. — Не поймал, — насмешливо звучит за спиной, где ещё секунду назад точно не было никого. — Ты! — Себастьян резко оборачивается. У девушки длинные светлые пряди волос, голубые глаза и тонкий вздëрнутый носик. — Я, — соглашается она. — Мог бы просто позвать. Себастьян отрицательно качает головой. Он протягивает руку, чтобы коснуться светлого локона, свернувшегося в крупные кольца, но не чувствует ничего. — Кто ты такая? — Когда я снилась тебе, ты не задавал таких вопросов. — Я заблуждался. — А что же теперь? — Теперь я увидел Еë и понял... У тебя не Еë лицо. Он ждёт, что красивые бледные губы дрогнут, искажаясь злой улыбкой, но этого не происходит. Светлые ресницы вздрагивают, взгляд скользит мимо него, словно погнавшись за солнечным зайчиком на стене. — И Слово Его стало всем: сном и мыслью, надеждой и страхом. И из него сотворил Он своих перворождённых, — задумчиво произносит она. — Так рассказывают люди. А мы сами не помним. — Как тебя называют? — Сном и мыслью, надеждой и страхом, — ещё раз напевно повторяет она. — Или Андрасте... Или Кристиной. Какая разница? — Духи, слишком долго живущие в мире людей, сходят с ума. — И обращаются в демонов. Так рассказывают люди, — снова повторяет она, согласно кивая. — Твой мир красивее моего, Себастьян. Узкая ладонь тянется к окну, словно стремясь поймать солнечный луч. Он не может подобрать слова. «Мне жаль»? «Ты всë равно должна уйти»? Если она не захочет, то он не сможет сделать ничего — не маг, не страж, всего лишь человек. — Ты принц, Себастьян, — словно отвечая, или действительно отвечая его мыслям, улыбается она. — Я буду сниться тебе, если ты будешь меня вспоминать. Когда мы снимся, то это не страшно, мы не выходим из Тени. — Я буду, если ты обещаешь уйти. — Лжец, в твоём сердце другая, но к ней смешно ревновать. Я ухожу. Только на прощание... Закрой глаза. Мимолетное прикосновение к лицу ощущается словно тёплый осенний ветер. Себастьян вздрагивает от неожиданности и открывает глаза. Рядом больше никого нет.