unholy

Спальня, озарённая солнечным светом, погружена в тишину. Утренняя свежесть, пробравшись в приоткрытое окно, ласково покачивает тонкие гардины, наполняя комнату ароматом весны. На постели, в ворохе шёлкового белья, лежит Чонгук, нашедший покой лишь в крепком сне. Рассыпав кудри по подушке и приоткрыв рот, он сияет, точно ангел, в золоте ярких лучей. Вернувшись вчера ночью домой, он решил оставить все проблемы и невзгоды до завтрашнего дня. Сил хватило лишь на то, чтобы переодеться и бросить своё налитое свинцовой усталостью тело в кровать. Внезапно тишину разбивает сигнал пришедшего сообщения на телефон. Чонгук морщится и недовольно переворачивается на бок, снова проваливаясь в сладкую дрёму. Спальня вновь погружается в тишину. За окном продолжают напевать птицы, дуть ветер, заволакивая белым шумом сознание того, кто ещё не готов возвращаться в жестокую реальность. Телефон вибрирует, пронзая голову зудом. Продрав глаза, раздражённый настырностью Чонгук отшвыривает одеяло в поисках пропажи и, не найдя её в постели, закипает. Когда он готов плюнуть, сдаться и забыться спасительным сном, зуд вибрации снова простреливает лоб. Тот, позабытый и скинутый, судя по всему, ночью, оказывается на полу. Смахнув блокировку, Чонгук щурится, вчитываясь в сообщения, и вздыхает. Джисон Доброе утро Вы вчера так и не ответили… С вами всё в порядке? Он цокает, вспоминая, как вчера даже не удосужился объяснить причину отменённых планов, отправив на вопрос Джисона «всё в силе?» лаконичное «нет». Не было ни сил, ни желания оправдываться перед кем-либо.

Вы

Всё ок, сплю

Чонгук не уверен, что Джисон как-то причастен к истории со стрип-клубом — вряд ли он заслуживает такой сухой ответ. Решив допечатать смягчающее послание, он принимается вбивать ответ, но Джисон опережает. Джисон Прошу прощения, если разбудил Я волновался Отдыхайте…

Вы

Не извиняйся, всё норм

И прекращай выкать, мы же договорились

Джисон Хорошо Когда чувствую твою отчуждённость, оно вырывается само Чонгук кусает губы, пытаясь выстроить логическую цепочку: если бы Джисон был в сговоре с Донуком, то об отменённой встрече муж уже бы прознал. Из этого последовал бы как минимум звонок от него, как максимум возвращение домой. Да и в клубе бы Чонгук его не застал. Рано пока делать выводы, но стоит присмотреться и быть осторожнее.

Вы

Мне просто нужно было побыть одному

Джисон Что-то случилось?

Вы

Не

Плохое настроение, угнетающие мысли и всё такое

Джисон Хм Мне неизвестны твои мысли Но я напишу абстрактно, вдруг тебе это поможет, как мне Позаботься о себе, дай время Не зацикливайся на мыслях, когда на душе плохо

Вы

Что ты имеешь в виду?

Джисон Не знаю, верно ли понял, поэтому поправь меня если что Нам плохо — это негативные эмоции Эмоции влияют на мысли, окрашивая их в такой же негативный оттенок Порой мы начинаем вести себя обсессивно: фиксируемся на мыслях, желая скорее решить проблему Таким образом мы приумножаем негативные эмоции Фактически это бег по кругу, который не приводит нас к рациональному решению проблемы Взгляд на одну и ту же ситуацию может разниться, когда мы находимся в хорошем расположении духа и плохом Чонгук продолжает грызть губы, смотрит поверх телефона в стену и, откинувшись на подушки, вздыхает. Он согласен со всем, что написано в сообщениях Джисона: всё это бег по кругу. Так и работает обсессия. И она разрушительна.

Вы

Выход?

Джисон Смещать фокус внимания На любой предмет поблизости, а лучше на занятие, которое приносит удовольствие После, когда почувствуешь себя лучше вернись к мыслям и продумай варианты решения проблемы Чонгук понимает, о чём говорит Джисон. Джисон, кажется, тоже, ткнув пальцем в небо и попав в цель, понимает Чонгука. Тот смотрит в окно, на голубое небо и проплывающие мимо кучевые облака, задумывается, сколько тонн жидкости вмещает одно такое облако-великан, и успокаивается. Раздражение больше не пульсирует в висках, не зудит во лбу. Страстно желающий обрести хотя бы одного друга Чонгук, находит его в лице Джисона, которого знает уже три года. Пусть они и говорят об абстрактных вещах, пусть самому Чонгуку подобный способ «переключения» был интуитивно знаком, но, услышав его из уст другого человека, становится легче дышать: значит, он всё делает правильно. Зацикливание на проблеме не содействует её решению, разрушительные эмоции не позволяют здраво взглянуть на ситуацию со стороны. Бежать от негативных эмоций нельзя, но совершать под ними опрометчивые поступки не стоит, тем более, стараться принять взвешенное решение, а всё, о чём может думать Чонгук, как ему вести себя с Донуком, как поступить, что сказать, когда они встретятся. Первая мысль, которая приходит на ум — устроить грандиозный скандал с криками и орами; за ней врываются сотни вопросов и все они начинаются с «А что если…». Что если он выгонит Чонгука из дома? Что если всё оно не стоит семейного счастья? Что если причина походов в клуб в Чонгуке? Что если он не удовлетворяет альфу? Что если он слишком драматизирует, а люди, услышав об их разводе, скажут, что Чонгук больной из-за какого-то пустяка рушить брак? Все эти вопросы гулом звенят в ушах, голове, уставшем думать сознании, возвращая на персональный круг Ада, где мысль, подобно спичке, чиркает и поджигает, заставляя гореть в новой боли, тревоге и страхе. Сморгнув наваждение, Чонгук выдыхает и снова концентрируется на облаках и красивом оттенке голубого неба. У Чимина глаза похожего цвета. Зачем он думает о чьих-то глазах? Но вот от тревоги не остаётся следа, гул в ушах затихает, уступая место пению птиц. За окном весна, и от неё должно быть хорошо на душе, хочется радоваться ей.

Вы

Спасибо

Чонгук думает, что Джисон, по правде, мог бы стать тем самым другом, которого ему так не хватает; к которому можно прийти за советом; который поймет его даже без слов, потому что стремится понять. Джисон Не за что:) Искренне надеюсь, что это поможет тебе Если будет плохо, я здесь

Вы

Да, думаю, что да

Извини, что мы обсуждаем это так абстрактно

Джисон Всё в порядке За неокрепший уровень доверия не нужно извиняться Этому тоже нужно время) На губах Чонгука появляется улыбка. Он подтягивает к себе колени и кладёт на них подбородок, печатая ответ.

Вы

Спасибо, Джисон-а

Джисон Да хватит благодарить! Ахах Я не сделал ничего такого

Вы

Хорошо-хорошо))

Жаль, что наша встреча не состоялась…

Он закусывает губу, думая, не выглядит ли намёк слишком очевидным, а сам он слишком навязчивым. Джисон С тебя штрафной латте, чтобы больше не пропускал! 😡 Шучу))

Вы

Может ужин? ;)

Джисон Хехе)) ну уговорил А твоё пп?

Вы

Буду ужинать салатом🥗

Тогда позже обсудим время и место)

Джисон Договор🥹💕

Вы

💖

Облегчённо выдохнув, Чонгук блокирует телефон, кидает его на кровать и с улыбкой идёт в душ. Через час, душистый и распаренный, он покидает ванную комнату и, напевая незамысловатый мотив песни, распределяет остатки молочка для тела по локтям. Но вот, душа ухает в пятки, а меж лопаток лижет холодок. Распахнув в неверии глаза, Чонгук застывает — на кровати, уткнувшись в экран, сидит Донук. Он поднимает взгляд и с мягкой улыбкой блокирует телефон. — Ты рано. Обычно спишь до полудня. — Ты тоже, — холодно отрезает Чонгук. Донук в удивлении вскидывает брови и, опустив глаза, обводит взглядом голую высоко вздымающуюся грудь, плоский живот с плавными линиями пресса и сочные, прикрытые коротким полотенцем бёдра. Чонгук прекрасен — Донук сам себе завидует. — Ага. Иди ко мне, — понизив тон голоса, отвечает он и протягивает руку. Горло давит ком. Перед глазами вспыхивают воспоминания минувшей ночи: клуб, танцы, рука с обручальным кольцом, протянутая другому — не Чонгуку. А глаза Донука те же: нежные и ласковые, смотрят с любовью, будто всё вчерашнее — дурной сон. И феромоны альфы манят, утягивая в забытие, где тепло, спокойно и хорошо. Истерзанный противоречивыми чувствами Чонгук подходит ближе и тянет руку в ответ, безмолвно прося не делать больно, а альфа сажает его, размякшего и полуголого, себе на колени и, приобняв, оставляет поцелуй на плече. Шепчет: — Я скучал. Так разнятся слова и поступки — вчера и сегодня. Чонгуку бы разобраться, чему верить, но измученный тоской по родному человеку он льнёт в ответ, ведь сам скучал по тому, кто стал его смыслом. Зачем любимый «уезжает в командировки», если тоскует? Вот он — Чонгук. Из плоти и крови, юный и нежный, нуждающийся в нём, в сильном и взрослом. Обида душит и, застилая влагой глаза, жжётся в носу. Его взгляд так и кричит «Не делай мне больно!». Донук смотрит пристально, мягко улыбается и притягивает, чтобы поцеловать в ключицу, шею, подбородок, челюсть, щеку. Чонгук не сопротивляется, чувствуя, как от поцелуев и феромонов расслабляется скованное тело. Альфа пытается успокоить, думая, что омега, как обычно, мог проснуться не в настроении. Когда он добирается до губ, его настрой меняется на страстный. Он пылко целует, сминает бедра, забираясь под подол полотенца, и напористо проталкивает язык в рот. Физически подобное поведение заводит, но заниматься любовью с Донуком сейчас хочется меньше всего. — Стой-стой, подожди, — разорвав поцелуй, тараторит он, толкая мужа в плечи. — Давай не сейчас. — Хочу сейчас, моя звёздочка, — прижимая ближе, горячо шепчет Донук в его приоткрытые губы. — Ты такой потрясающий, так вкусно пахнешь, такой красивый, — осыпает комплиментами он, зная, как похвала действует на омегу. Выпускает феромоны, демонстрируя свое желание, вновь утягивает в поцелуй и толкается эрекцией в промежность Чонгука. Тот, сдавшись, стонет, крепче обнимает за шею и углубляет поцелуй. Альфа хочет его, все еще нуждается в нем. Он не забыт, по нему скучали. Дыхание сбивается, в груди и в паху вспыхивает огнем. Чонгук двигает бедрами, потираясь голой промежностью о крепкую плоть, и мычит в удовольствии. Выступившая из прохода смазка размазывается по ширинке, впитывается в тонкую ткань брюк. Почувствовав влагу на члене, Донук утробно рычит и атакует шею поцелуями. Перед глазами всё плывет, каждый новый вздох обжигает легкие. Пальцы цепляются за крепкие плечи, голова запрокидывается, открывая доступ к запаховой железе — Донук облизывает стык плеча и шеи, жадно всасывает кожу в рот и прикусывает. Спальня наполняется стонами, мокрыми поцелуями, сбитым дыханием. Чонгука толкают, давят на плечи и вынуждают осесть на пол. Подцепив подбородок, альфа просит: — Открой ротик, — Чонгук расфокусировано смотрит в темные, переполненные обожанием глаза и покорно выполняет указание. Большой палец оглаживает его покрасневшую нижнюю губу и скользит внутрь. Прикрыв глаза, Чонгук облизывает фаланги и, сомкнув губы, посасывает подушечку, втягивая щеки. — Да, вот так, моя умница. Посмотри на меня, — севшим голосом диктует Донук. Чонгук поднимает поплывший взгляд и устраивает целое представление, упиваясь восхищением в глазах мужа. Член Донука пульсирует и давит на ширинку. Он шумно выдыхает, опуская веки, и из-под ресниц следит за манипуляциями Чонгука, который, не в силах вынести желания, через полотенце потирает свою эрекцию ладонью. На лице расплывается самодовольная ухмылка. — Такая нуждающаяся омега. Хочешь член? Чонгук смотрит на него широко раскрытыми глазами и, отпустив палец, кивает, высовывая язык, чтобы продемонстрировать свою готовность. — Бери, — небрежно бросает Донук, взглядом указывая на свою ширинку. Он знает, как его омеге нравятся подобные игры. У Чонгука дрожат руки, когда он пытается справиться с пуговицей и молнией на ширинке. Тревога испаряется, как по щелчку пальцев, а похоть накрывает с головой и топит-топит в своих сладких вязких объятиях. И остаётся только это чувство: Чонгук нужный, Чонгук важный, Чонгук сексуальный, обворожительный, желанный и потрясающий. Его хотят. Им любуются. Нескрытое восхищение в глазах супруга распаляет нарастающий жар в груди, и низ живота облизывают языки пламени. Освободив твёрдый член, Чонгук трепетно припадает к головке распахнутыми губами и слизывает с неё солоноватую каплю смазки. Вкусно. Сознание заволакивает багровым туманом. И сверху доносится порывистый вздох, когда Чонгук с мокрым чмоком втягивает длину в рот. В его вьющиеся после душа волосы закрываются пальцы, сжимают и давят на голову, побуждая вобрать глубже. Сильнее. Быстрее. Выдохнув через нос, Чонгук прикрывает глаза и послушно подаётся, ощущая, как упругая головка скользит по стенками горла, распирая изнутри. То непроизвольно сжимается вокруг плоти, и Донук раздаётся тяжёлым стоном, запрокинув голову. — Да-да, малыш… Ты так хорошо делаешь альфе. Тело исходит мурашками. И Чонгук, охваченный похвалой, вторит стону, пуская вибрации по каменной длине. Член напрягается. У основания набухает узел. Обхватив его ладонью, Чонгук сжимает на нем пальцы, желая скорее довести мужа до разрядки, и бёдра того по инерции подаются вверх, проталкивая член в огненный жар горла. Смешанная с предсеменем слюна вязко хлюпает. Свободной рукой Чонгук накрывает свое возбуждение и нетерпеливо проводит кулаком вверх-вниз, ощущая, как между ног становится мокро и горячо. Всё тело говорит за Чонгука, насколько сильно оно хочет быть заполненным. Он качает головой, не скупясь на мокрые всхлипы и стоны, которые так заводят Донука, и наградой ему служит сбитое дыхание и утробный тихий рокот. Выдвинув ногу вперёд, альфа облокачивается на руки позади себя и запрокидывает голову. В свете солнечных лучей, льющихся из широких окон, его лоб блестит в мелкой испарине. Кисточки угольных ресниц подрагивают. Глаза прикрыты. Брови сведены у переносицы. Донук красивый. Самый красивый из всех альф мира. Он зарывается пальцами в свои густые волосы и зачесывает их назад, затем облизывает пересохшие губы и мычит, отдаваясь наслаждению. За четыре года супружеской жизни Чонгук в совершенстве овладел навыками горлового минета, и теперь ему Донук смело доверяет свой оргазм, вновь зарываясь в густые влажные локоны, чтобы в этот раз ласково пропустить их через пальцы. Нежная ладонь сладко надрачивает член и сжимает плотный узел у основания, пока сам Чонгук старательно насаживается ртом, несмотря на нетерпеливые толчки, мешающие делать это аккуратно. Смешанная с предсеменем слюна громко хлюпает и заставляет давится, но Чонгуку нравится: грубость и нежность в одном проявлении. Нравится настолько, что он придвигается ближе и, когда полотенце, соскользнув с бёдер, остаётся на полу, потирается о ногу супруга крепким возбуждением. Чувствительная головка проезжается по шершавой ткани брюк, в паху горячо покалывает, и с губ слетает тихий стон. Поняв, что происходит, Донук опускает на Чонгука тяжелый взгляд и ухмыляется. Он восхищён его откровенностью, похотью и сексуальностью. Удивительно, как Чонгук сочетает в себе вещи, совершенно несочетаемые: кротость и дерзость, юность и зрелость, скромность и раскрепощенность. Он, не стесняясь своих желаний, сам гонится за наслаждением, пошло потираясь о строгие серые брюки. Кудри его растрепались и соблазнительно прикрывают сверкающие возбуждённым блеском глаза. Алые щёки пылают. Губы, растянутые вокруг крупного члена, раскраснелись и припухли. Как же Чонгук красив. Острый росчерк ключиц и чувственная шея; крепкая грудь и татуированная вязь чёрных пионов, сползающая с худого рельефного плеча до тонкого запястья; надломленные в наслаждении брови и впалые щёки — Чонгук само совершенство. И весь он без остатка принадлежит Донуку. Желает угодить ему, любит его одного. Донук счастливчик — единственный обладатель бесценного сокровища. Он пропускает сквозь пальцы кудрявую челку, открывая вид на кукольное лицо, и жарко выпаливает: — Посмотри на меня, звёздочка. И Чонгук, замедлив движения, поднимает мокрые мерцающие звездами глаза. В чёрных зрачках сияет точечный свет потолочных ламп вместе с протянутыми сквозь широкие окна солнечными лучами. Те купаются во влажной пелене золотыми искорками, и Донук, поглаживая большим пальцем Чонгука по скуле, только и думает о том, как ему несказанно повезло. Сердце сжимается. Чонгук прикрывает веки с подрагивающими ресницами и шумно выдыхает через нос, зная, что за этим последует. Хватка на его волосах усиливается — он расслабляет горло, — и Донук принимается неистово выгонять свой член в его рот. Головка то и дело ударяется о заднюю стенку, провоцируя глаза наливаться влагой. Выступившие слёзы рассекают щёки и стекают по лицу вниз, пока Чонгук давится, стараясь подавить рвотный рефлекс. Разрядка совсем близко. Внезапно Донук придвигает ногу, будто безмолвно напоминая, чтобы и Чонгук не забывал о своём удовольствии. И тот послушно к ней прижимается. И Грубая ткань — сладкая пытка. Нежный бархат головки мягко покалывает, когда член потирается о брюки, оставляя за собой влажные следы. Чавкающие звуки слюны и толчков, наполняя пространство комнаты, ласкают обостренный слух. И Донук издаёт утробный рокот, а затем, резко натянув Чонгука на свой член до узла, наконец изливается в тёплое горло. Как по команде, Чонгук кончает следом. Когда хватка на его волосах ослабевает, он медленно отстраняется, аккуратно снимая свой рот с расслабленной плоти и, облокотившись лбом о бедро Донука, выдыхает. Заведённое, как у зайца, сердце долбится о рёбра, грозясь пробить в груди дыру. Перед глазами мир плывёт. Но постепенно дыхание приходит в норму, зрение восстанавливается, а пульс успокаивается. И ласковое поглаживание по волосам заставляет Чонгука бросить устало-игривый взгляд на супруг и мягко ему улыбнуться. — Ты такой молодец, — восхищённо шепчет Донук. На душе от похвалы распускаются цветы и светит тёплое солнце. Тело после оргазма, налившись свинцовой усталостью, обмякает, пока Донук, молча разглядывая его, пальцем выводит незамысловатые узоры на тыльной стороне шеи. Чонгук ловит внимательный взгляд и, обняв Донука за талию, со смущенной улыбкой утыкается лицом в его ногу. Тот вздыхает, прочищает горло и тихо говорит: — Мне нужно в душ. Спину и шею мгновенно сковывает напряжение, а меж лопаток пробегает холодок. «Что-то изменилось», — проносится пугающая мысль, и Чонгук в непонимании поднимает голову, чтобы следом бросить на мужа нечитаемый взгляд. — Почему? — ещё осипшим после минета голосом спрашивает он и прочищает горло. «Почему нужно сейчас?», «Почему не нам?» — немые вопросы так и остаются непроизнесёнными, пока Чонгук вытирает мокрые губы от остатка слюны и предсемени. Горькое послевкусие спермы в эту минуту ощущается особенно ярко на корне языка, а супруг, внезапно ставший отстраненным, тяжело вздыхает и переводит взгляд на дверь ванной комнаты. Солнце в душе потухает, и всё затягивается серыми облаками. — Помыться, — отвечает Донук, и холод в его голосе рассыпает по нагой спине мурашки. Донук, делая вид, что не замечает ступора своей пары, встаёт, заправляет опавший член в штаны и, зачесав спадающие на лицо волосы назад, опускает взгляд на Чонгука, который всё так же остаётся сидеть на полу. Он с непониманием оглядывает испачканный в его смазке прикроватный коврик и пытается не расстраиваться холодному поведению мужа, ведь Чонгук хорошо справился. Почему альфа недоволен? Плечи опускаются, как и уголки губ; в глаза набегает тоска и влага, в горле застревает ком. Он забывает, что Донук всё ещё стоит позади него и разглядывает, пока не чувствует касание его пальцев на своих волосах. Чонгук вскидывает голову, смотрит в его глаза и хочет расплакаться. Почему? Его ласково гладят по голове, тепло улыбаются, но в улыбку эту отчего-то Чонгук не верит. Донук, любуясь им, проводит пальцем по скуле, щеке и челюсти. Сердце ёкает в груди, но Чонгук не может понять почему. Словно он знает ответ, понимает причину, но не может ухватиться за ускользающую мысль. Движения альфы, глаза, выражение лица, аура — всё кажется странным, отчуждённым и незнакомым. Наклонившись, Донук хватает его под руки и поднимает, чтобы усадить на кровать. Смотрит, будто в глазах Чонгука кроется какой-то тайный смысл мироздания, зачесывает вьющуюся прядь за ухо и трепетно целует в лоб. Горячее прикосновение губ заставляет сердце ускорить ритм. Чонгук с подозрением заглядывает в глаза альфы и молчит. — Не грусти, моя звёздочка. Мне нужно принять душ и снова ехать в Инчхон, — бархатный голос ласкает слух и вонзается тупым ножом в сердце. «Снова Инчхон» — снова нечестивые мечты. С трудом Чонгуку даётся сохранять лицо, которое готово рассыпаться на осколки. Должно быть Донук всё же замечает смену настроения по замершим чонгуковым глазам, но интерпретирует это по-своему. — Мне нужно забрать некоторые документы из дома. Я за ними заехал. «Я не спрашивал тебя, зачем ты припёрся!» — орёт про себя молчаливый Чонгук. В носу начинает щипать так, что шмыг не удаётся сдержать. Внутренности скручивает от боли, тревога бьёт по солнечному сплетению, и Чонгук старается не дышать, чтобы не задохнуться. Что он делает не так? То, что происходит внутри, так разнится с тем, что Чонгук демонстрирует мужу, дабы сохранить остатки гордости: смаргивает влагу и тянет кривую улыбку. Донук умиляется, наблюдая первоклассную актёрскую игру. Думает, что Чонгук скучает по нему, что тоскует по его вниманию, и, присев на корточки, заключает его заледеневшие руки в свои горячие ладони. Мягко улыбается и вкрадчиво добавляет: — Моя драгоценность, не расстраивайся. Альфа вернётся — даже глазом не успеешь моргнуть. Мы проведём целый день вместе. Будем валяться в постели, закажем что-то сладкое, как ты любишь. М? Договорились? — он потирает большими пальцами кожу на тыльной стороне ладони, а Чонгуку эти касания больны, как от наждачной бумаги. — Хорошо, — голос почти не дрожит, прорезаясь из сдавленного комом горла. Не желая смотреть в лживые глаза, Чонгук опускает голову. Его прижимают голого к тёплой груди, где звонко бьётся такое же лживое сердце. Так холодно и одиноко. Глаза под опущенными веками горят от подступивших слёз. — Я люблю тебя, — тихо лжёт альфа, вонзая в спину который по счёту нож. И сейчас Чонгук понимает, как далёк он от всего и всех, как похож не на горячую звезду, а на ледяной безжизненный спутник, висящий в космосе над землей, где вместо людей — животные: звери, не знающие ни черта о любви и преданности. Никого у Чонгука нет. Никто не прижмёт к себе и не укроет от бед. — Ты же помнишь это? Ответ — короткий кивок. Чонгук помнит, что его любят. Помнит и хочет нажать жизнь на паузу, чтобы уйти, вырваться из сжатой стальными тисками головы и заорать. Донука бы оттолкнуть со всей силы, обозвать предателем, но Чонгук, обмякнув безвольной куклой, прижимается к его груди, чтобы урвать крупицы тепла. «Не делай мне больно. Скажи, что я нужен тебе» — как заклинание, которое, ушедший в ванную комнату Донук, конечно же, не слышит. Влажная после секса кожа стынет россыпью мурашек. Передёрнув плечами, Чонгук поднимается с кровати, срывает шелковый халат с бархатного кресла, запахивает на себе и завязывает поясом. Движения рваные и дёрганые — точно такие же, как и его состояние. К чёрту тоску. Инчхон так Инчхон. Быть может, в этот раз Донук действительно именно туда и едет. Взяв с прикроватной тумбы телефон, Чонгук плюхается на кровать, заходит в инстаграм, чтобы отвлечься, и натыкается на непрочитанное сообщение от Чимина. Сердце странно ёкает в груди. Чонгук же обещал написать ему, как доедет до дома. Вчера он не посчитал нужным выполнять обещание, забывшись спасительным сном. prk.jm я свои обещания держу, истеричка 😛 С Чимином Чонгук скоро научится видеть мозги по ту сторону век от того, насколько часто у него закатываются глаза. Приходится закусить губы, чтобы скрыть улыбку, которая отчего-то так и рвётся наружу.

j_jk

Вау 🙄

Сколько остроумия, Чимин-щи

Я приехал и сразу уснул

И я не истеричка

Сообщения помечаются прочитанными, словно Чимин сидел и ждал их, а дождавшись, вышел из чата. Сложив губы уточкой и прижав их к носу, Чонгук ждёт ещё пару мгновений и кидает смартфон на кровать. Ну и ладно. Теперь Чимин будет ждать от него ответов по двое суток минимум. Позади пиликает телефон — губы расплываются в довольной улыбке. Чонгук проверяет оповещения — пусто. Хмурится, заходит в диалог с Чимином — пусто. На душе внезапно становится так же пусто: сердце пропускает удар — позади вновь пиликает. Чонгук смотрит на свой сжатый в руках гаджет и бросает взгляд из-за плеча на одиноко забытый смартфон супруга. На лбу выступает ледяная испарина, трахею сотрясает биение уставшего сердца. Оно — муха в паутине: трепыхается, запутывая себя всё сильней и сильней. «Я должен посмотреть» — мысль, скручивающая кишки тугим узлом. Чонгуку и самому хочется скрутиться пополам от боли. Знание — сила. Владея информацией, даже страшной, леденящей душу правдой, можно уберечься от большей беды. С этими мыслями Чонгук хватает телефон, вводит по памяти предполагаемые пароли. На третий раз комбинация срабатывает. Чонгук, как хакер, прыгает из приложения в приложение, из чата в чат, из диалога в диалог, бегло проверяя все переписки: все до одной! Но ничего подозрительного не находит. На душе от этого даже расцветают цветы. Такое облегчение: не увидеть ужасного, подрывающего доверие, подтверждения измены. С улыбкой победителя Чонгук открывает напоследок галерею и цепенеет. В нём замирает абсолютно всё: стекленеет взгляд, затихает сердце, застывает кровь. Раздается писк в ушах, как после удара от взрывной волны. Знания ни черта не сила, а боль — разрывающая душу на ошметки, боль. Улыбка соскальзывает с лица и шлепается об экран смартфона, где всё ещё высвечивается фотография, вонзившаяся меж рёбер ржавым ножом. Щёки покрываются пунцовыми пятнами. Те спускаются по шее на грудь и спину. На голову обрушиваются тысячи ледяных игл. Они вонзаются в капилляры и вены, меж ключиц и лопаток, и все, как одна, устремляются в умершее сегодня сердце. Неизвестно, сколько бы Чонгук ещё так сидел, если бы шум воды за дверью ванной не стих. Как во сне ему видятся дрожащие пальцы, стукающиеся по экрану. Он отправляет себе фотографию через мессенджер, удаляет её в чате отправителя, кидает телефон туда же, где он и валялся. Себя он тоже кидает туда, где валялся, отворачивает к окну и заставляет закрыть глаза, чтобы притвориться спящим. Жаль время нельзя отмотать назад. Ему бы отговорить себя шпионить, а лучше выходить замуж или рождаться. Да, именно: не рождаться Чонгуку сейчас хочется больше всего на свете. Если бы у него появилась возможность загадать сиюминутно желание, то он пренепременно попросил не рождаться. Донук выбегает из ванной, словно куда-то опаздывает, и заходит в гардеробную комнату. Когда Чонгук думает, к кому может опаздывать муж, ему становится так больно, что терпеть не остается сил. Он сжимает простынь. Та грозится порваться от стального напора. Лёгкие прожигает адским пламенем, в голове раздаётся треск, горло сдавливает ком — не вдохнуть, не выдохнуть. Его лицо красное, его всего трясет. «Терпение. Ни звука. Ни всхлипа.» — заклинает себе он, стараясь расслабить тело. Позади звякает бляшка ремня, шуршат тихие шаги. Как перед прыжком, Чонгук задерживает дыхание и отпускает простынь. Он спит. Донук берёт свой телефон, целует в плечо, в волосы, в щеку, ладонью ласково проводит по бедру, голени, а Чонгук чувствует, как от этих действий подступает желчь к горлу. Муж накрывает его ноги пледом и тихо покидает спальню, бесшумно прикрывая за собой дверь. Всё это время не дыша, Чонгук судорожно выпускает из лёгких воздух и шумно через нос вдыхает. Открывает глаза: те красные, полные влаги, с полопавшимися капиллярами. Голова идёт кругом. Щёки горят. Удары сердца сотрясают всё тело. Услышав хлопок входной двери, Чонгук не подскакивает на кровати, а продолжает глубоко дышать. Ему страшно: никогда прежде он не ощущал подобного, прожигающего до костей, чувства. Он не знает ему определения. Не понимает эту эмоцию. Кто бы подсказал, но Чонгук один и может только у холодных стен супружеской спальни спросить: «Как называется чувство, когда видишь член любимого человека в заднице ненавистного стриптизёра?». Чонгук не плачет — он хочет убить. Убить, проломив головы людям на фотографии. Он всё дышит-дышит-дышит, пытаясь дыханием отогнать состояние, под которым можно совершить опрометчивые поступки. Возможно это сработало бы лучше, не смотри он на фотографию: на руку с обручальным кольцом и часами Донука, на розовую, как сахарная вата, копну волос, на чистую голую спину, на задницу, в которой исчезает член альфы Чонгука. Не Чимина — Чонгука. «Почему? За что?» — привычные вопросы за последние месяцы, но Чонгук не устаёт задавать их пустоте. Не Богу, не Вселенной — пустоте. Если бы вселенский разум существовал, заставил бы он сердце Чонгука погибать каждый раз? Он же ничего плохого не делал: всегда слушался родителей, не крал, не убивал, не предавал. Он даже не жил для себя ни дня. Неизвестно, сколько проходит времени, пока Чонгук, как мазохист, пялится на фотографию. Возможно, минуты растянулись в часы или часы летят, превращаясь в минуты — он не знает. Отмирает лишь когда в инстаграме приходит сообщение от Чимина. prk.jm кого ты пытаешься обмануть? Сердце пропускает удар — Чонгук загорается идеей.

j_jk

Нужно поговорить

prk.jm говори

j_jk

Мы можем встретиться сейчас?

Чонгук убьёт Чимина сегодня. prk.jm что случилось, прелесть? уже соскучился? Тупая боль простреливает левый глаз. Сжав челюсти, Чонгук играет желваками на скулах и хочет оторвать Чимину голову за всё: за манеру говорить, танцевать, скакать на члене Донука. prk.jm в любом случае прямо сейчас я не могу

j_jk

Когда сможешь?

prk.jm почему не отвечаешь на вопрос? что-то случилось?

j_jk

Да

Я хочу встретиться

Мне нужно увидеть тебя

prk.jm настолько срочно что это не подождёт до завтра?

j_jk

Не подождёт

prk.jm ок давай в 10 вечера напиши куда подъехать Чимин откладывает телефон, включает музыку на проигрывателе, натягивает улыбку, проходит в центр зала и встаёт перед группой лицом. — Отлично, детки! Начинаем, как всегда, с растяжки! — и демонстрирует движения, за которыми начинают повторять юные омеги. Мысли Чимина далеко за пределами танцевального зала, за пределами планеты: все они крутятся вокруг странного, притягательного Чонгука, который зачастил тревожить его сердце, который прочно засел в его голове ещё с первой встречи. Что у него могло случиться, что он так настойчиво просит о встрече? Почему он не решил прийти в клуб, как обычно? Возможно, Чонгук чем-то расстроен; возможно, ему не к кому обратиться; возможно, он решил, что именно Чимин сможет его понять и успокоить. Наверняка, забыл, что Чимин работает сегодня. В любом случае, тот только рад раскрыть свои горячие объятия очаровательному Чонгуку. Он отпросится со смены, будет утешать, смотреть в сверкающие влажные глаза, как у новорожденного оленёнка, и гладить шелковые вьющиеся волосы. Чимин теперь знает, какие они на ощупь, после вчерашнего дня, когда Чонгук трогательно цеплялся за него и плакал, надломив свои точёные брови. От воспоминаний в груди зарождается тепло. Оно, как солнце лучами, пронизывает всё нутро. От него хочется сиять. Занятие близится к концу — Чимин едва держит себя на ногах. Если он сейчас же не вернётся домой и не ляжет спать, то свихнётся от произошедшего за последние сутки сумбура: смена, столкновение с Чонгуком в примерочной, трёхчасовая дрёма и вновь смена, вновь Чонгук, вновь его истерика. Его слёзы, его голос… И вновь работа, а с неё на бегом на помощь приятелю из танцевальной студии, у которого что-то случилось. Но балетный класс с детками оставить никак нельзя. Чимин, как мать Тереза, несётся ко всем обиженным и обездоленным, пренебрегая сном, едой и нервными клетками, которые, между прочим, не подлежат восстановлению. Он чувствует себя неугомонной белкой в колесе, которая всё несётся куда-то, но не двигается с места. Так что, если он не поспит перед встречей с Чонгуком, то точно сойдёт с ума — и не от большой любви. Чимин не жалуется, что человека, по которому горят его чресла, стало слишком много, но эмоциональные качели, что идут с этим человеком в комплекте, как неотделимая часть, выбивают из колеи пресных будней. Добравшись до дома, он кормит питомцев и падает на диван, так и не дойдя до кровати, так и не раздевшись, но заведя пять будильников, чтобы не проспать важную встречу с гиперважным Чонгуком, у которого ничто не ждёт до завтра. Всего одна фраза «Мне нужно увидеть тебя», а Чимин готов расшибиться в лепёшку, пренебречь работой и сном, лишь бы дать увидеть себя ему.

***

Сгустившиеся над Сеулом сумерки охватывают небо сиреневой синевой. Загораются золотистые огни витрин, баннеров, небоскрёбов, ресторанов и баров. Улица кипит, дышит жизнью, просыпается ото сна природа. На месте захода солнца — пепельно-розовые разводы облаков; над головой — зарождающийся месяц луны с прилипшей к нему Венерой. Весенний ветер ласкает кроны деревьев с набухшими почками. Прохладные вечера скоро сменятся тёплыми, и можно будет гулять ночи напролёт и не замерзать. В сердце Чимина много надежд: все они странным образом пересекаются с Чонгуком. Например, как здорово было бы прогуляться с ним летней ночью по Сеулу. Весна побуждает мечтать. Давно подобного с Чимином не было: возможно, с выпускных классов. Черный Kawasaki Ninja с неоново-зелёной отделкой рассекает шоссе, устремляясь на восток к парку Сонпханару. Ухоженное прибежище почти в центре города знаменито вишнёвыми деревьями, посаженными вокруг озера Сокчхон. Место раскрывает своё очарование, когда распускаются пышные соцветия. На календаре двадцатые числа марта: цветение едва ли достигло Пусана, а в Сеул придёт ближе к первым неделям апреля. Почему Чонгук выбрал одно из самых романтичных мест для встречи — не ясно, особенно в период, когда ветви вишни ещё совсем голые. Подъехав раньше оговорённого времени, Чимин оставляет мотоцикл на парковке и бредёт вдоль сверкающих витрин. Мягкий ветер ласкает его шею и волосы, аромат наступающего тепла оседает в пазухах носа. Расстегнув кожанку, Чимин крутит в руках шлем и без интереса разглядывает прохожих и магазины, кафе и бары, пока взор не падет на нежно-розовый, как дымка после заката, букет. Чимин тормозит. Взгляд его замирает. Он представляет аромат любимых цветов, заходит в магазин, а из него выходит через четверть часа с радостной улыбкой и охапкой пионов. Утыкается в них носом и шумно вдыхает, закатывая глаза от удовольствия. «Кайф!» — Чимин настоящий пионовый наркоман и ему плевать, что подумают косящиеся на него прохожие. Цветы после холодильной камеры не сильно пахнут, но дома, как заверил продавец, аромат должен раскрыться в полной мере. Нанюхавшись, он вдруг вспоминает о Чонгуке, к которому опаздывает; о мотоцикле, на котором пионы отвезти точно никуда не получится; и ловит ступор. В голове быстро складывается логическое уравнение: грустный Чонгук + лучшие на свете цветы = радостный Чонгук. От идеи сердце волнительно сжимается: Чимин ещё никому никогда не дарил цветы. Точнее, не дарил тем, к кому испытывал романтическую симпатию. Но можно представить, что Чонгук приятель, у которого болит… душа? Больным в палату принято приносить цветы после всяких операций, а если у Чонгука происходит сепарация от мужа, то это вполне похоже на ментальную операцию. — Ты гений логики, Пак Чимин! Молодец, — не без иронии бормочет себе под нос он, несясь ко входу в парк. Он чувствует себя до смешного глупым с охапкой цветов, с дрожью в руках, с грохочущим по трахее сердцем, которое с каждым стуком поднимается всё выше и выше к самому горлу. Дух захватывает похлеще, чем на американских горках. Чимин не дарит цветы, не ухаживает за кем-то — Чимин просто трахается: секс на одну ночь, максимум на недельку, не более. Но Чонгук не подходит под категорию «омега на ночь». Он вообще ни под одну категорию Пак Чимина не подходит! На смену сумеркам приходит ночь: небо тёмно-тёмное, как глаза Чонгука. И если бы Чимин не был в центре города, он уверен, что смог бы увидеть множество звёзд. Но он в центре, так что радовать звёздами Чимина придётся Чонгуку. Не зря же он прогуливает работу ради «истерички-неистерички». С идиотской улыбкой, шлемом и букетом цветов он спешит, волнуясь, что из-за опоздания кое-кто расстроенный может ещё больше загрустить или вовсе уйти, не дождавшись его появления. Сердце долбится в горле, дыхание перехватывает, дрожь в руках бесит, но настроение, на удивление, до безобразия радостное. Чимин чувствует себя опаздывающим на первое свидание, коих в его жизни никогда не было. Секс-встречи за свидания не считаются. Вдоль тёмного озера стоят лавки, на лавках сидят одинокие силуэты. Чимин вглядывается в каждый, зная точно, что узнает Чонгука со спины из тысячи незнакомцев. Он поглядывает на цветы и ёжится, ощущая себя дураком: оправдание продумано весьма логичное, только в него не верится ни черта. Чонгук, если сам не такой же дурак, как Чимин, точно в него не поверит после всех этих жирных небесно-голубых намёков от такого же небесно-голубого гея. У Чимина в голове происходит спор с внутренним голосом, где он, как обвиняемый перед судьей, старается оправдать себя. Внутренний голос ему: «Лапать едва знакомого человека в примерочной и стараться незаметно потереться пахом о его голые ягодицы считается гетеросексуальным?» А Чимин: «Ну, омеги дотрагиваются друг до друга. Что в этом такого?» Судья: «А ласкать румяные влажные щёки под угрозой быть избитым?» Обвиняемый: «Так нужно же было успокоить человека во время истерики!» «Раскрыть тайну, рискнув рабочим местом?» — со вздохом спрашивает внутренний голос. «Ответ тот же. Чонгук не успокаивался от простых касаний!» — возмущается Чимин. «Хорошо. Последний вопрос. Пропустить смену, выплатить за прогул штраф, ломануться через весь город только из-за одной фразы «Мне нужно увидеть тебя» и купить цветы человеку, который ещё вчера пытался тебя прибить — как это можно назвать?» — этот вопрос — финальный аккорд, после которого в голове наступает звенящая тишина. Никак это не называется, потому что Чимин не хочет давать этому названия! У него от Чонгука едет крыша, и он это признаёт. Даже если его решат закидать камнями и палками, ему будет плевать. Тот, кто осудит, пусть сначала со своей жизнью разберётся, пожалеет себя, поплачет над бренностью бытия, а он взрослый мужик двадцати семи лет, впервые ощутивший это трепетное чувство, имеет право нестись к нему сломя голову. У него трясутся поджилки только от одной мысли, что Чонгук ждёт именно его, что попросил встретиться именно с ним, что хочет видеть именно его сейчас. Чимин знает, что у него нет никаких шансов заполучить Чонгука-гетеро. Знает и встаёт, как вкопанный, когда видит его, одиноко сидящего на лавочке, повернутого спиной к тропинке, смотрящего куда-то вдаль. Он узнаёт Чонгука, как и предполагал, из тысячи по волосам, осанке и ширине плеч. По ним же Чимин понимает и настроение Чонгука: он грустит. Перед глазами плывёт мир. Сердце, заметавшись по груди, грузным стуком ползёт по трахее вверх, пока не застревает в горле. Его удары сотрясают голову, и тогда Чимин делает шаг навстречу своей погибели. Шурша травой, подкрадывается незаметно, словно змей к своей добыче. Но ясно как день, что не он здесь хищник. Чонгук взывает и манит, а глупый Чимин летит, как мотылек на белый свет, чтобы предсказуемо обжечься. — Чонгук? — голос сам становится мягким и ласковым, когда он зовёт его. Услышав своё имя, тот вздрагивает и замирает, но не поворачивается. Кивает и продолжает смотреть перед собой. — Тебе плохо? Чимин застывает позади скамьи, смотрит на Чонгука и, ощутив зарождающийся жар в груди, тушит его. Так сложно. Дыхание сбивается, ведь от одного вида, от одного взгляда на него голова идёт кругом. Чонгук, словно самое прекрасное в мире творение, по красоте с которым не сравнятся ни образы древних богов, высеченных из мрамора; ни написанные величайшими художниками картины. Смотришь на него — и застывает мир, а не Чимин. Чимин, напротив, чувствует, как каждая клетка его тела пробуждается ото сна; как обжигает вены горячая кровь; как ритмично бьёт по вискам пульс; как становится тепло: глазам, щекам, шее, груди. В животе... в животе первый признак невратической реакции — бабочки. Чимин знает, что это плохо, но ничего не может с собой поделать. А Чонгук молча кивает и смотрит на чёрную гладь воды. Дует ветер, качая голые ветви вишен, и Чимин, не сводя с него взгляд, ступает ближе и спрашивает: — Почему? Глухая тишина и зябкий вой ветра. По пальцам бьёт мелкая дрожь, по коленям — слабость. Беспокойное сердце, как запертая птица в клетке, ломится на свободу к тому, кому не сдалось. Казалось бы, Чимин давно не мальчишка, но он впервые испытывает подобное. К третьему десятку жизни оно нагнало и его, несущегося от чувств и привязанностей. Какая досада: сердце, тело и душа подводят в такой важный для Чимина момент. — Мне больно, — тихо отзывается Чонгук, — мне больно, что все вокруг мне лгут. От его хриплого голоса, от тона, пронизанного тоской и печалью, в груди всё сжимается. От Чонгука так сильно веет одиночеством, покинутостью и отстранённостью, что хочется заскулить. Чимину не знакома боль предательства, он давно стал самодостаточным и независимым от чьей-то опеки. Но ему понятна боль Чонгука: быть в толпе и ощущать себя одиноким. Сейчас Чимин один и получает удовольствие от уединения, потому что это его выбор. Когда душа ни к кому не привязана, нет страха, что однажды её небрежно оторвут от, казалось бы, неотделимого и выкинут, оставив за собой кровоточащую рану. Чонгука хочется прижать к себе, забрать куда угодно, хоть домой, и дать понять, что он не один. Но Чонгук не щенок, чтобы забирать его с улицы. Чимин чувствует себя связанным по рукам и ногам. Единственное, что он может сделать, поднять букет любимых цветов и ласково провести бутонами по щеке Чонгука. Тот, вздрогнув, повернёт голову, бросит нахмуренно-недоуменный взгляд на пионы и спросит: — Это что? — вопрос слетает с его губ, как плевок. Но мягко улыбающийся Чимин не замечает этого. — А на что похоже? Улыбка способна растопить ледяное сердце. На миг она топит сердце Чонгука, который тянет руки к букету, чтобы забрать, и неуверенно отвечает: — На цветы… — Не просто цветы, Чонгук. Знаешь, если Райский сад существует, уверен, там пахнет именно этим нежным чарующим ароматом. Я не могу надышаться запахом этих цветов… — он раскрывает свой небольшой секрет тихо всё таким же мягким голосом. Влюблённо смотрит на бутоны и, поймав сверкающий в ночи взгляд Чонгука, уводит свой к озеру. — Когда я шёл к тебе, увидел букет в лавке неподалеку. Так давно не чувствовал настоящий аромат этих цветов, что не смог удержаться. Ноги сами завели меня в магазин, я купил их, повинуясь моменту… Чонгук прожигает в Чимине дыру, выслушивая медовые речи о своём природном аромате, и сжимает челюсти. На ум приходит одна единственная догадка, которая потрошит спазмированные внутренности. Хочется блевануть от одной мысли, что за его спиной Донук обсуждал с проституткой столь интимные, касаемые их семейной личной жизни, вещи, как природный запах. Он опускает горящие глаза на букет и хрипит: — Пионы? Чимин наклоняется, чтобы опереться локтями о спинку скамьи — до Чонгука долетает слабый отголосок сладкого аромата омежьих феромонов. — Ну да, пионы, — по голосу Чонгук понимает, что Чимин улыбается. — Я подумал, что это может поднять тебе настроение. Нравится? — Очень, — режет он и поднимает глаза. Не поняв, что негативный настрой направлен на него, Чимин улыбается, чувствуя себя маленьким победителем. В темноте пытается разглядеть Чонгука, забывается и засматривается, любуясь им, пытаясь урвать и сохранить в памяти его нежный образ. Сегодня ночью перед сном он непременно будет вспоминать это мгновенье: весна, тихий ветер, путающийся в вьющихся волосах, мерцание чёрных глаз, красивое, как у фарфоровой куклы, лицо. Глаза у Чонгука невероятные — в них можно утонуть. От продолжительного зрительного контакта голова идёт кругом. — А тебе нравится? — вопрос, который вырывает Чимина из мира грёз. Подумав, что его поймали с поличным за любованием, он косит под дурачка, переспрашивая: — Что? — Я спросил, нравится ли тебе? Сталь в голосе пугает. Меж лопаток пробегает холодок. Чимин теряется, не понимая, чем мог вызвать злость. Улыбка из искренней превращается в неловкую. — О чем ты? — Нравится, когда тебя натягивает на член мой муж? — чеканит Чонгук. Улыбка трескается и осыпается с вытянутого в недоумении лица. Взгляд Чимина судорожно скачет от одного чёрного глаза к другому. Он хмурится, пытаясь понять, злая ли эта шутка, или Чонгук на полном серьёзе спрашивает подобное. Чонгук же, расценив ступор, как испуг, с нажимом спрашивает: — Ответишь? — Ты издеваешься?! — вскипает Чимин, рывком отлипая от скамьи. — Я уже вчера рассказал всё! —Всё? — выгнув бровь, с иронией уточняет Чонгук. — Да, блять! Всё! Хмыкнув, Чонгук натягивает ухмылку, достает телефон из кармана и пересылает снимок Чимину. Тот обегает лавку стороной, достаёт из кармана кожанки свой гаджет, нервно вбивает пароль, обновляет инстаграм и хмурит брови, всматриваясь в порнушную фотографию, где парочка трахается в позе догги. Сердце ёкает: розовые волосы, знакомые часы на руке, обручальное кольцо. Глаза расширяются от леденящей душу догадки. Едва успев раскрыть рот, чтобы оправдать себя, Чимин получает букетом по лицу. Шлем падает на траву. Он отшатывается, пронзая Чонгука недоуменным взглядом, который прёт на него, как танк. Прёт и шлёпает рассыпающимися цветами по плечам, голове, щекам и орёт: — Райский сад?! Что ещё ты скажешь, чтобы потом поглумиться за моей спиной с этим предателем?! Что ещё он тебе обо мне рассказывал?! Прогнав ступор, Чимин приходит в себя, пытается перехватить жалкое подобие букета, пытается остановить Чонгука, но всё тщетно. Тот щипается и шипит, толкает и кричит. Они все приближаются и приближаются к ограждению озера. Чимин не понимает, что должен сделать, чтобы остановить Чонгука, но не сделать ему больно. — Прекрати! — Ненавижу! Ненавижу вас всех! Вы уроды! Звери! А ты ёбаная дешёвка! — выплевывает Чонгук, выкручивая свои руки из хватки. — Что помимо смазливого лица и огромной жопы ты вообще имеешь?! Глаза Чимина готовы выпасть из орбит. Вот оно: истинное лицо Чонгука. Не лицо, а личина. История совсем не нова: не делай добра — не получишь зла. Он со всеми добрыми и искренними намерениями, как собачонка, прибежал к Чонгуку, чтобы тот отдубасил его веником и отругал за блуд, в котором он участия не принимал и в жизни бы не принял! Лицо покрывается пунцовыми пятнами, они ползут на шею и спину. Глаза наливаются кровью. Огонь вспыхивает в груди. Сжав челюсти, он уже грубо перехватает Чонгука за запястья и рычит: — Что ты блять сказал?! Чонгук, как идиот, ухмыляется и, дерзко вскинув голову, чтобы смахнуть упавшую на глаза прядь, глумится: — Повторить? Даже если ты ёбаный педик, это не отменяет того, что ты просто продажная шлюха! «Вот сука. Даже будучи таким ублюдком, остаётся до боли красивым», — мысли, которые Чимин, конечно же, оставляет при себе. — Зря распыляешься, истеричка, — отталкивает его от себя и с напускным безразличием плюет в ответ ядом, сея в голову взбалмошному Чонгуку ещё больше сомнений: — Вместо того, чтобы фехтовать здесь со мной цветами, вымой рот с мылом и следи лучше за своим кобелем, который перетрахал возможно весь наш клуб. На фотке узел твоего мужика в Джини. Не во мне. Я педик, но не ёбаная шлюха. Чонгук замирает, растерянно хлопает ресницами и смотрит на Чимина. Взгляд колючих, как лёд, глаз соскальзывает с него на разодранный букет. В груди Чонгука всё сжимается. Розовые лепестки разбросаны на чёрной траве вокруг места их потасовки. Чимин грустно ухмыляется и думает о том, какой он идиот, что прибежал сюда с букетом по первому зову, что вилял хвостиком, как щенок, радуясь, что смог угодить хозяину. Горло сдавливает, виски тоже. Он морщится — унижение пронизывает всё нутро так, что даже поднять глаза на Чонгука невозможно. Чимин хватает букет, ломает стебли и швыряет в мусорку. Не обращает внимание на тихий вздох, цепляет шлем и уносится прочь. Ярость пульсирует в висках. Обида рассыпается мурашками по телу. В груди от каждого вдоха загораются легкие. В ушах набатом звенит фраза, сказанная единственным когда-то близким человеком: «От очарования до разочарования всего один шаг, Чимин».

***

Чонгук залетает в дом. Хлопает дверью. Сотрясает хлопком стены. Срывает пальто — оставляет на полу. Его трясёт. В голове всё крутятся слова Чимина: «следи лучше за своим кобелем, который перетрахал весь клуб». Хочется согнуться пополам и заорать, но он сжимает челюсти, держит спину ровно и чеканит мрамор каблуком в сторону столовой, внутри сгорая заживо. Швыряет телефон на стол, открывает шкаф, достаёт бутылку элитного красного вина и наливает в пузатый бокал. Руки дрожат — вино проливается мимо, но Чонгуку сейчас не до правил этикета. Движения рваные и дерганные, он старается придать им как можно больше плавности с нервной улыбкой на губах. Простой трюк: если грустно — улыбнись. Когда лицевые мышцы соответствующим образом сокращаются, организм начинает вырабатывать эндорфин и прочие «гормоны счастья». Видимо, Чонгуку не грустно, раз совет ни черта не работает. Он подносит бокал, вдыхает аромат любимого виноградного сорта Пино Нуар и, прикрыв глаза, делает глоток. Старается сконцентрироваться на насыщенных вкусовых нотах, чтобы отвлечься, расщепляя на языке: малина, чёрная вишня, земляника. Делает ещё глоток, смакует, хмурится и кивает. Всё это, конечно, до жути вкусно. Всё это Чонгук любит, но… к чёрту! Он хлебает залпом. Бьёт стакан об пол и присасывается к горлышку бутылки. На звук битого стекла прибегает прислуга. Чонгук рычит, приказывая убраться вон! Его не смеют ослушаться. Он жадно глотает из горла. Кровавые капли вина льются мимо рта, стекают по подбородку, по шее, пачкают ворот атласной рубашки, тонут в Чонгуке. Он всё перебирает слова Чимина, не может остановиться и не хочет останавливаться. В затылке жжёт от ужаса: не верится, что это происходит с его жизнью, что это всё не сон, не сериал и не кино. Бутылка разбивается об пол. Вино, как кровь, растекается по светлому мрамору безобразными кляксами — картина, достойная фильма Квентина Тарантино. Беспорядочные мысли путаются, заставляют гореть. Перед покрасневшими глазами всё смазывается. В ушах, горле, голове стучит сердце. Мысли-мысли-мысли, как спички, чиркают и поджигают. В скольких задницах побывал член Донука? Член, который бывает регулярно в заднице и рте Чонгука. Это невыносимо. Он сгибается пополам, кашляет, старается сдержать подступившую к горлу желчь. Во рту скапливается до омерзения много слюны, сводит челюсть. Пальцы зарываются в волосы и тянут-тянут. Голова кипит, из неё Чонгуку хочется выйти вон! Вон! Удариться бы обо что-нибудь, лишь бы отключить себя от реального, мерзкого, уродливого мира! «Пожалуйста, пусть это будет сон!» — визжит молча Чонгук. Хватает апельсин с блюда и швыряет об пол. Следом идут ананас, виноград, яблоки, персики. Все они шмякаются, разлетаются на куски, окрашиваются в рубиновый цвет вина — винегрет из фруктов, в который ему хочется уткнуть Донука, разбить его лицо об пол, схватившись за волосы, и визжать на ухо «за что?!». Пустое серебряное блюдо звякает об пол. С тяжелым вздохом Чонгук подпирает собой стол, запрокидывает голову, зачёсывает слипшиеся от пота и невесть чего ещё сосульки волос назад и закрывает глаза. Слёз больше нет. Грудь высоко вздымается. С каждым вздохом в ней разгорается огонь от искр гнева. По венам растекается яд, по плечам рассыпаются мурашки. Хочется содрать кожу с костей, сухожилий и мышц. Позади на столе дребезжит телефон. На нём сообщения от Чимина. prk.jm *фото* *видео* тот самый Джини Сердце Чонгука пропускает удар. Он открывает присланные файлы, просматривает и холодеет. Фото Чимина на аватарке больше не отображается, но Чонгук всё равно нажимает на неё, чтобы убедиться, что его аккаунт уже заблокирован пользователем prk.jm.