unholy

Солнечные лучи, прорываясь через бледный слой облаков, рассеиваются по сочно-зелёному саду и, подсвечивая молочный фасад особняка, спадают на его серую черепичную крышу. Дом погружен в тишину. Лишь тихий скрип тряпки о наполированную до блеска мебель разбавляет её звон. Льющийся свет из широких окон затапливает мраморный холл и чёрную винтовую лестницу. По ступеням раздаётся монотонный стук каблуков. Домработник складывает тряпку и, заведя руки за спину, поворачивается лицом к своему спускающемуся господину. Чонгук, облачённый во всё чёрное, не смотрит по сторонам, держит спину ровно, движется плавно. Его шею украшает бриллиантовое колье, а лицо — отсутствие слёз, гнева, обиды, печали, тоски. На его лице вообще ничего нет: ни одной эмоции. На душе так же пусто. Там — зияющая чёрная дыра. Он, как бельмо на глазу, как чернильная клякса на чистом листе бумаги, выделяется среди помпезной белоснежно-мраморной красоты дома. Чонгук идёт к выходу — прислуга следует за ним. — Господин Чон, на вас накрывать ужин? — Нет, Мёнсо. Я, как обычно, ужинаю в городе. На губах скупая улыбка, готовая треснуть по швам в любой момент. Ему не плохо, не грустно, не страшно, но улыбаться сил нет. Как и нет сил есть, спокойно спать, разговаривать, жить. Чонгук устал и чувствует эту давящую монолитной плитой усталость каждый божий день на своих горделиво расправленных плечах. Это та усталость, которая высасывает из души все эмоции. Во всём есть плюсы. Чонгук больше не нервничает. Ему плевать где муж, что он делает и с кем. Нет ни желания, ни сил думать о ком-либо. Мир перед его глазами — серый и безжизненный. Он больше не устраивает скандалов, не трогает перепуганных его истериками слуг. Чонгук собран, спокоен и скуп на слова, улыбки, распоряжения. Прислуга видит его состояние. Видит и старается держаться подальше, ведь Чонгук мирен, только когда спит зубами к стенке. Будить его — равнозначно смертоубийству. Пусть лучше сгниёт в своих мыслях, но оставит всех в покое. Его истерики невозможно терпеть. Половая тряпка, размазня, плакса и нытик. Что за драму он раздул из-за члена своего мужика в заднице другого омеги? Поплакал пару раз и хватит. Стыдно! Стыдно! Никаких эмоций, Чонгук, не будь тряпкой! Так прислуга не думает. Так думает сам Чонгук. Видит осуждающие взгляды, слышит мнимые перешептывания за стенами: «Что учудил этот мелкий маразматик? Сколько драмы и пафоса на ровном месте! Кто-то вообще будет рыдать из-за измены?». Нет-нет-нет. Конечно, нет. Никто не станет терпеть измену. Каждый соберёт свои монатки тот же час, как узнает о ней, прокричит: «Adios amigo, gracias por todo!» и убежит, сверкая пятками, в нищету и неизвестность. А Чонгук тряпка и трус, двадцатичетырёхлетний подросток-переросток, вышедший из-под одного тёплого родительского крыла под другое — супружеское. Он комнатное растение. В таких, как он, плохих и грешных тычут пальцами хорошие и святые. Чонгук живёт среди сброда, у которых в голове одно: деньги, статус, зависть, сплетни, осуждение, насмешки. Когда человек живёт среди сброда, он питается мыслями сброда — видит мир глазами сброда. Исключив из ближайшего круга «гнилое», можно обрести себя как самостоятельную личность. После придёт осознание, что те, кто осуждает за проявление эмоций, скорее недолюблен в детстве — их осуждали за слёзы, злость и страхи. Будь сильным — заткнись. Дави в себе чувства, ведь чувствуют только жалкие слабаки. Сильные люди ни черта не чувствуют за исключением необъятного гнева, зависти, ярости и, конечно же, ненависти, пустившей гнилые корни в такое же гнилое сердце. Они орут, как дикие свиньи, тыча пальцем в каждого прохожего: «Мразь! Гнида! Сука! Как можно быть таким тупым уёбком! Тряпка! Ему всё досталось по несправедливости! Он ничего из того, что имеет, не заслуживает!». Людская зависть, которая преследует Чонгука с рождения по пятам, всегда бьёт ножами в спину. Он не заслуживает счастья — решили люди. Так пусть его счастье отберут, а боль обесценят. Чонгук, как и все, подвластен влиянию «извне». Ему пока неизвестно, что ненависть, направленная на него, к нему не причастна. Всё до смешного проще: переполненный злобой человек не принимает себя, оттого его агрессия и льётся через край. Она изрыгается желчью и гнилью, потому что человек, будучи завистливым и жалким, пытается обесценить, принизить и высмеять другого ради того, чтобы сравнять с собой «ущербным» всех «вышестоящих» — тех, кому, по его мнению, повезло и легко далось то, чего он сам страстно желает. Мотив — не чувствовать свою ущербность. Ведь проще спустить с небес на землю того, кому завидуешь, нежели приложить усилия для получения желанных благ. Счастью Чонгука пришёл конец с первой сплетней об измене супруга. Никто не собирался Чонгуку помогать. Конечно, нет. Над ним, наконец-то, появилась прекраснейшая возможность поглумиться. Слишком много этому сукину сыну досталось за смазливую внешность, не так ли? «Его успехи — везение, мои успехи — заслуга. Мои неудачи — невезение, его неудачи — его заслуга!» — так и работает когнитивное искажение, о котором Чонгуку, увы, тоже неизвестно, но которое влияет на его любовь к себе, на заботу о себе, на восприятие себя. Он слышит «либо не плачь, либо вали!» и выбирает не плакать, не чувствовать, не слышать себя. Он закрывает глаза, выпрямляет спину и делает шаг в темноту, а за ним Мёнсо: готовится подать пальто. Лим Мёнсо — домработник, бета средних лет, который пришёл на замену предыдущему, перепуганному истерикой Чонгука, омеги. Бедолага уволился одним днём. Когда Донук попытался выведать у него причину спешки, тот потупил взор, боясь посмотреть в сторону скрестившего руки на груди Чонгука, промямлил что-то про больного дядюшку и был таков. Новый домработник вызывает у Чонгука уважение: он прекрасно справляется с обязанностями, не суёт нос в дела хозяев и не боится их, как остальные слуги. Мёнсо Чонгуку отчего-то кажется мудрым. Это читается в его добрых, обрамлённых тонкой паутинкой мимических морщин глазах и бархатистом мягком голосе. — Господин Чон Донук заинтересован, где пропадает его супруг в последнее время, — говорит он. — И просил узнать у меня? — Просил, не вовлекая вас, узнать, — понизив тон, тихо поправляет он. Чонгук хмурится, его руки, тянущиеся к пальто, замирают, так и не достигнув цели. Он оборачивается, смотрит на Мёнсо, а тот ещё тише добавляет: — Полагаю, подозрения касаются супружеской верности. Глаза Чонгука распахиваются шире. Пронзив Мёнсо недоумённым взглядом, он открывает рот, чтобы возмутиться, но нервный смешок вылетает быстрее слов. — Так… супружеской верности. — Мои предположения могут оказаться ошибочными, ведь они только мои, — сразу обезоруживает Мёнсо, снимая с себя ответственность за вольное высказывание, но не прямо предупреждая Чонгука о незримо сгущающейся грозовой туче над головой. — Позвольте, — он достаёт из массивного резного шкафа пальто и подаёт Чонгуку. Входная дверь открывается. Они замирают. В холл входит Донук: на его лице улыбка, на душе — прекрасное расположение духа, в руках — нежно-сиреневые веточки цветов. Лощёный, надушенный, облачённый в светло-серый костюм, с аккуратной укладкой откинутых назад волос он выглядит, как грёбанная мечта, сошедшая с обложки журнала Forbes, где обязательно возглавил бы «ТОП-10 завидных холостяков мира». Он и был для Чонгука мечтой, солнцем, вокруг которого вращалась целая система его планет. Очевидно, что-то пошло не так, и каждая сгорела, притянувшись к звезде гиганту. — Уходишь? — спрашивает он так взволнованно и мягко, словно его действительно волнует уход Чонгука — Чонгука, который избегает его, как тирана, вот уже несколько дней в стенах собственного дома. — Да, — бросает он и, не смотря в сторону предателя, накидывает на плечи пальто. Но Донук — прекрасный актёр, достойный премии Оскара — обеспокоенно спрашивает: — Ох, вот как… Опять? — не слыша прежде столько тоски и грусти в голосе мужа, Чонгук оборачивается, окидывает насмешливым взглядом побитого щенка и, пожав плечами, говорит: — Ну да. И уходит, схватив с комода сумку. Его тормозит за руку Донук. Боже, сколько драмы, думает Чонгук, мысленно закатывая глаза. — Звёздочка, куда ты уходишь каждый вечер? — его бархатистый голос, его медово-карий взгляд, в котором раньше отражался целый чонгуков мир, заставляют скривиться. Мысленно. Ведь Чонгук хочет уйти из дома, а потому ему лучше транслировать лёгкость через улыбку. — Мне сегодня удалось вырваться пораньше. Думал, что мы поужинаем наконец-то вместе… — Встречаюсь с другом, — перебивает Чонгук, опуская глаза на цветы. — Это мне? — Да, — Донук протягивает букет. Чонгук хочет харкнуть на них, но принимает. — Правда, красивые? — надежда в голосе топит сердце. Замеревшее прежде оно ударяется о грудную клетку, но Чонгук блокирует удар. — Красивые. Спасибо, — он нюхает букет, тот пахнет странно, неприятно, но болтать о цветочных ароматах сил и времени нет. Мёнсо забирает его и уносит на кухню, чтобы поставить в вазу. — Не останешься, значит? — Я уже договорился, — пожимает плечами Чонгук, но, завидев хмурый вид мужа, смягчается, чтобы скорее улизнуть. — Ну не расстраивайся, поужинаем в другой вечер, — он ласково проводит большим пальцем по его скуле, улыбается и, звонко чмокнув в подставленную щеку, щебечет: — Пока, дорогой! Сколько раз Донук делал это с ним: сюсюкался, чтобы после сбежать, как кобель к своим течным сукам? — Не забудь про завтрашний благотворительный бал! — летит в спину выбежавшего за порог Чонгука. На его лице злорадная ухмылка — приятно сбивать спесь с гадов, которые чужие чувства ни во что не ставят. Хлопнув дверцей Астон Мартин, Чонгук с визгом срывается с места и вылетает через едва успевшие открыться ворота. В зеркале заднего вида отражается ненавистный особняк в рыжих лучах закатного солнца, который хочется спалить дотла. Он давит газ, слёзы и боль, ощущая лишь обиду, ненависть и злость — яд, который, увы, убивает не тех, из-за кого Чонгук испытывает отравляющие чувства, а его самого. В левой руке кожаный руль, в правой — смартфон. На нём пустой аккаунт Чимина, который не вытаскивает его из чёрного списка вот уже дней десять или пятнадцать. Не имеет значения — все дни, как один, смешались в безобразное серое пятно. Чонгуку бы задать вопросы, извиниться, но Чимин обрубил единственный с ним вид связи, кроме одного: клуб. Но соваться туда к разгневанному человеку, чье эго, несомненно, Чонгук задел, всё равно, что добровольно явиться на расстрел. Сам бы Чонгук спустил шкуру с хама, который посмел притащить его через весь город ночью в парк, чтобы избить подаренными цветами и обплевать желчными «педик» и «шлюха». Сжав челюсть, он кидает телефон на соседнее кресло и давит газ, ускоряясь. Сколько раз Чонгук клялся себе, что не будет поддаваться эмоциям и пороть горячку, о которой всегда после жалеет. Верить едва знакомому стриптизёру — глупая затея, но интуиция подсказывает, нашептывает Чонгуку на ухо, что Чимину поверить стоит. Интуицией часто ошибочно считают магический навык, внутренний голос или третий глаз во лбу, который указывает на верный путь в трудных ситуациях. На деле всё проще и приземлённее: это способность понимать и проникать в смысл событий и ситуаций посредством единомоментного бессознательного вывода. Интуиция основана на человеческом воображении, эмпатии и приобретённом опыте. У Чонгука, как у человека защищающего себя от опасного мира посредством считывания чужих эмоций и реакций, имеется огромный опыт за плечами, чтобы засомневаться в своей правоте и склониться к правоте Чимина. Интуиция подсказывает, что виноватый не смотрел бы на него как на предателя, глазами полными унижения и обиды из-за учинённой несправедливости. Сомнения, терзающие Чонгука битые недели, связаны с тем, что Донука раскусить за четыре года он не смог. Значит, либо Чонгук не такой профи, либо Донук ненормальный и любит его ровно настолько, насколько трахать других омег. Сейчас на запястьях пожелтевшие синяки от хватки Чимина, а в груди тревога. Отвратительное чувство, когда хочешь связаться с человеком, но трусость не позволяет сделать первый шаг и встретиться лицом к лицу. Чонгук уверен, что не просто перешёл чужие границы, а растоптал их, как слон. Чимин и так отчего-то к нему слишком добр. Отчасти у Чонгука есть предположение «отчего». Эта догадка отдаёт горячей вспышкой в груди и волнительным трепетом в низу живота. Мысли о драке не единственные, что терзают душу Чонгука. Скорее, именно ими он себя отвлекает в дневное время от обиды, от выискивания в себе изъянов, от самобичевания, от обесценивания себя, как омеги. Глубокий анализ поступков Чимина, как и вечерние встречи с Джисоном, стали спасением от обсесси. Джисон не слепец: пытался выведать с чем связаны их ежедневные дружеские свидания, но Чонгук отмахнулся, сказав правду: «дома сидеть устал» и «проблемы в семье». Больше с расспросами к нему не лезли, сохранив тактичную тишину. Слова утешения порой могут быть не поняты находящимся в апатии человеком. Оттого не иметь веса и цены. Поэтому Джисон добродушно предоставляет свою компанию, не отказывается от встреч, старается развеселить Чонгука, ровно как сейчас, болтая очередную чепуху о своих друзьях. Физическое присутствие порой единственное, что может отвлечь от грузных мыслей — спасти от угнетающего состояния. Они, как и каждый вечер, сидят за любимым столиком у окна в любимом ресторане Пьер Ганьер на тридцать пятом этаже сеульского отеля. Французская кухня, джаз, приглушённые разговоры на фоне кое-как отвлекают потягивающего Шато-Грийе Чонгука, но не отвлекают многофункционально Джисона. Он, уплетая клубничное парфэ, успевает мычать от удовольствия, вещать очередную историю и игнорировать грусть напротив — Чонгук намекнул, что говорить о проблемах не хочет, а давить на людей не в привычке Джисона. Игнорирование грусти не равняется равнодушию. Он обеспокоен и очень: у Джисона лёгкая паника. Она прослеживается в скованной жестикуляции и нервном смехе. Депрессия никого до добра не доводит, а вот до могилы — вполне. Чонгук ему не безразличен, единственное, что он может: заглядывать в его тусклые блуждающие по залу глаза. Очередное «Воах! Смотри, какой вид!» на вечерний Сеул тоже его не впечатляют. Тот мычит понимающе, даже не стараясь сделать вид, что ему интересно: Чонгук устал. Вино на вкус пресное, как и еда, которую Чонгук из-за отсутствия вкуса перестал есть. Завтрака вполне хватает для поддержания жизнедеятельности. На языке — белое сухое. Его Чонгук старается по привычке расщепить на составляющие ингредиенты — всё тщетно. Он смотрит в окно: там розовые лучи заходящего солнца, напоминающие волосы одного конкретного человека. Это запускает цепную реакцию: волосы — фотография члена в заднице шлюхи, фотография — растрепанные пионы, пионы — горечь в голубых, как льды Антарктиды, глазах. Ему бы прекратить думать о Чимине и холоде. За окном весна, теплом которой хочется дышать полной грудью. Вздохнув, он переводит взгляд на весело-щебечущего Джисона и, случайно встретившись с ним глазами, не решается их отвести. Джисон замолкает. Лицо его едва заметно меняется, но Чонгук замечает: тоску, сопереживание и понимание. Там нет ни капли жалости, а лишь немое: «если тебе плохо, я здесь». Иногда мы встречаем тех самых подходящих совершенно случайно, когда полностью разочаровываемся в мире, людях, справедливости. Из-за обиды и предательства сложно поверить хоть кому-то, но Чонгуку по сути нечего терять: им итак всё потеряно. А деньги, от которых трещит кошелек, не приносят счастья, когда рядом никого нет. Глаза начинает жечь. Чонгук жалок в своём одиночестве. Непрошенная влага застилает взор, приходится прикрыть веки, чтобы сморгнуть её. Он слышит шкряб ножек отодвигающегося стула, чувствует мягкое касание чужих пальцев. Те смахивают слёзы-предатели. Он прижимает ладонь Джисона к щеке и ластится к ней, спасаясь от алкогольного жара. Джисон подаёт вторую руку — Чонгук и её прижимает к лицу, прячась в бережных касаниях от мира: того, что внутри, а не вокруг. Немые слёзы льются нескончаемым потоком и не хотят останавливаться. Вот бы ощутить отцовские объятия, вот бы прижаться к его плечу, укрыться от всех бед маленьким мальчишкой в сильных руках. «Хочу домой — хочу домой», — капризно шепчет внутренний голос. А Чонгук отвечает ему: «Дома нет». Особое чувство одиночества — в родных стенах ощущать себя забытым ребёнком на улице. Стул напротив отодвигается, ладони с щёк исчезают. Мгновенье — Чонгук оказывается не в отцовских, но таких же крепких и тёплых объятиях. Становится плевать видит ли их кто: уткнувшись носом в рукав рубахи, Чонгук пачкает её тушью, Джисон гладит его по спине и едва заметно покачивает. Наверное, так ощущают себя дети, когда папы успокаивают их, маленьких. Разморённый лаской Чонгук начинает проваливаться в дрёму, когда слышит тихое: — Поехали ко мне? Вот так просто: без намёков и хождения вокруг да около. А Чонгук, отстранившись, улыбается, стирает слёзы с покрасневших щёк, шмыгает носом и кивает, ловя улыбку в ответ. Он как открытая книга для Джисона, которому не нужны слова, чтобы понять, как сильно Чонгуку домой не хочется. — Оставишь машину тут. Поедем на моей, — ставит перед фактом он и подзывает официанта. — Но я выпил всего один бокал… —Две бутылки Шато-Грийе и счёт, — перебивает Джисон, нарочито пафосно обращаясь к официанту, и подмигивает ухмыляющемуся Чонгуку. — Сегодняшний ужин за мой счёт, — вздёрнув подбородок, добавляет Джисон, готовя кредитку. — Ухаживаешь за мной? — игриво спрашивает Чонгук и, поймав его кокетливый взгляд из-под ресниц, прыскает. — М-м-м, господин Чон, не соблазняйте меня! — Почему? — смеётся он. — Боюсь не удержаться. Не обращая внимания на посетителей, они взрываются хохотом. Чонгук подскакивает со стула, Джисон с бутылками за ним. Едва успев натянуть попутно пиджаки и пальто, они несутся к лифту с широкими улыбками: тоскливому вечеру пришёл конец! И не ясно: Джисон ли заряжает Чонгука, или Чонгук так сильно рад не ехать домой, что своей радостью заряжает Джисона. На улице свежо и прохладно. Пахнет весной, дует тёплый ветер, путается в кудрявых волосах Чонгука. Сеул загорается цветастыми огнями, спешащие куда-то прохожие снуют туда-сюда. Жизнь кипит. Её бурный поток Чонгук ощущает каждой клеткой тела. Словно сморгнув чёрно-белую пелену с глаз, он впервые за долгое время видит их — жизнь и распускающуюся вишневыми соцветиями весну. Прикрыв веки, он вдыхает полной грудью их аромат и улыбается. Джисон не ждёт — летит к машине, а Чонгук догоняет и свистит: — Во-о-о-у! Что за красотка, Джис? — он открывает дверь спортивного седана — та переливается бронзовым блеском, — и плюхается на пассажирское. В салоне вкусно пахнет кожей и сладким ягодным ароматизатором. Хлопок двери — на водительском Джисон, пихает ему в руки бутылки алкоголя и, рыкнув мотором, заводит BMW. — Оу е! — Джисон шутливо закусывает губу и играет бровями, срываясь с места. — Нравится? — Мечтаю о такой, — выпаливает Чонгук и, поймав недоумённый взгляд, который не говорит, а орёт «с твоей-то тачкой хотеть такую?», поясняет: — Астон Мартин — подарок мужа. А я всегда хотел себе BMW, как у отца. — О-о-о, понимаю. Какая у него была? — x6 M. — Вау, губа не дура, однако, — одобряюще ухмыляется Джисон. Чонгук самодовольно вторит ухмылке, покачивая головой. Они летят через редкий поток машин, сверкающие улицы и обрушившиеся на город сумерки. Глаза Чонгука то и дело невольно соскальзывают на циферблат приборной панели — половина одиннадцатого. Каждая минута скручивает живот спазмом: Чонгук чувствует себя нашкодившим мальчишкой, сбежавшим из-под надзора гипер опекающего родителя. Ему точно влетит от Донука. Как по волшебству раздается звонок. Чонгук чувствует вибрацию телефона на коленях, где лежит сумка, и сглатывает. Возможно, он не так бесстрашен, как ему хотелось бы. На экране высвечивается имя мужа — колючий холод охватывает тело. В голове путаются мысли, проносятся варианты оправданий, в груди необузданной тревогой заходится сердце. Оно пульсацией отдаёт в висках. Что Чонгук должен сделать? Что сказать? Он замечает, как Джисон отводит от его телефона взгляд, давит газ и, сделав погромче музыку, начинает подпевать песне. На губах Чонгука — счастливая улыбка. На периферии сознания проносится шальная мысль «как бы поступил Чимин на моём месте?» и выключенный телефон летит в сумку. Сумка — на пол. Чонгук открывает окно и, получив удар весеннего ветра по пылающим щекам, тоже начинает подпевать песне. К чёрту. Чонгук подумал о Чимине, потому что тот всё же смог произвести на него неизгладимое впечатление, как человек знающий себе цену, не терпящий по отношению к себе ублюдского отношения, как уверенный в себе омега. А Чонгук тоже омега и тоже не пальцем деланный, вообще-то. Джисон жуёт жвачку, смеётся и, вырубив музыку на всю, орёт вместе с Рианной: — Pay me what you owe me, don't act like you forgot. Чонгук подключается и они вместе кричат: — Bitch better have my money! Pay me what you owe me! За окном проносятся торговые центры, рестораны, бары, пабы, люди — сотни людей, несущихся, как и они, домой или веселиться. Кто-то из них упадёт в объятия возлюбленного, кто-то в объятия детей, кто-то на кровать, и каждый из них будет счастлив. Говорят, для счастья нужен человек. Несомненно для настоящего счастья нужен человек — ты сам. Если человек несчастен с собой, не нужен себе, то, кто бы рядом не оказался, всё будет пустым. Чонгука дома ждёт Донук, но, упав в его объятия, счастья бы ему это не принесло, лишь усилило бы чувство одиночества. Он подпевает песне, представляя себя в клипе на месте крутой королевы Ри, и чувствует себя звездой. Рядом с дурачущимся Джисоном Чонгук чувствует свободу. Эта свобода бьёт ветром в лицо через окно, она кричит через динамики голосом Рианны, она проносится мимо бриллиантовыми сумерками, она улыбается гогочущим Джисоном. А Чонгук улыбается ей в ответ, освобождая мысли, хотя бы временно, от ушата дерьма. Хочется остаться в этом мгновении навечно, забыть о тяготах, отпустить проблемы, скинуть камень с плеч, застрять во временной петле. Через растопыренные пальцы струится ласковый ветер, треплет волосы, над головой проплывают небоскрёбы-великаны, в глазах звёздами сверкают их огни. Лёгкие наполнены приближающимся летом. Почему так не может быть всегда? Они съезжают в подземный паркинг элитного комплекса: у многоэтажек здесь окна в пол. Глаза Чонгука горят, когда он вылетает из машины и на полном серьёзе спрашивает: — Ты, чё, здесь живешь? — имеет ввиду небоскрёб с панорамным окнами. Забрав бутылки из машины, Джисон смотрит на него недоуменно и, хлопнув дверцей, так же серьёзно отвечает: — Ну да, на парковке и живу. Зрительный контакт длится пару секунд, прежде, чем они, не выдержав, взрываются смехом и срываются к лифту. Когда настроение хорошее, щекотка носится по всем телу, любая глупость кажется смешной. Они поднимаются на нужный этаж, Джисон вбивает код-пароль и, распахнув дверь, пропускает гостя первым. — Добро пожаловать в мою скромную обитель! — торжественно произносит он и заходит следом. — Охуеть… — Чонгук хлопает по губам, виновато косясь на друга. — Оу, мистер Чон, так вы умеете браниться? — подтрунивает Джисон и, подмигнув, толкает локтем в бок. — Вижу, границы постепенно стираются между нами. Он скидывает пальто и вальяжно проходит в просторную гостиную с панорамными окнами. Комната уютна и обставлена по минимуму: светлый ковёр на полу, мягкий светло-серый диван, журнальный столик и всё. Главное украшение гостиной — окна, к одному из которых приклеивается пораженный в самое сердце Чонгук. Распахнув рот, он пялится на переливающийся, как сундук с сокровищами, ночной Сеул с высоты птичьего полёта. Джисон, судя по звукам, на кухне вскрывает алкоголь, журчит им в бокалы, и, подкравшись бесшумно, как кошка, пихает один из них в руки. Чонгук оборачивается, зеркалит мягкую улыбку и чокается. Усевшись на полу, перед окном, они в уютном молчании смотрят на город и потягивают Шато-Грийе — Джисон додумался прихватить бутылку с собой. — Я бы жил около этого окна на полу, — робко нарушает тишину Чонгук. — Зачем на полу? Купи себе квартиру: больше и лучшей этой. Чтобы застелить её матрасами и спать, не отходя от окна. — Матрасами, — ухмыляется Чонгук, не отрывая немигающих глаз от завораживающего вида. — Однажды так и сделаю. Звучит уверенно, а на деле… когда это будет — неизвестно. На плечо падает голова Джисона, словно напоминая Чонгуку, что он не один и со всем справится. Такие нежности для него странны: он не тактильный человек. Но тепло, исходящее от Джисона, кажется родным. Он молчит. Джисон тоже молчит, ничего не ожидая, но готовый выслушать, если будет нужно. Его мысли Чонгуку недоступны, но, отчего-то кажется, что он поймёт или хотя бы захочет понять, если тот захочет поделиться. — Я готов рассказать, — своя же фраза заставляет сердце пропустить удар. Джисон поднимается, заглядывает в глаза и, сохраняя молчание, ободряюще улыбается — готов слушать. Беззвучные действия порой говорят громче слов. У Чонгука сбивается дыхание от торопливого повествования, его взгляд бегает по комнате, пальцы, которыми он нервно то и дело зарывается в волосы, дрожат. В какой-то момент он чувствует прикосновение — тёплая рука Джисона сжимает его колено, и Чонгук начинает смотреть ему в глаза. Оказывается, это не так страшно. В них нет осуждения и жалости, но на скулах есть гнев: желваки из-за сжатой челюсти перекатываются вверх-вниз. Джисон испытывает различные негативные эмоции: сочувствие, злость, горечь, которые сдерживать нет сил. Голос Чонгука дрожит, когда он рассказывает о последнем сексе, о найденной фотографии, о Чимине, что подарил ему пионы, и о том, как этот букет был безжалостно уничтожен. Финальный аккорд — слёзы, застилающие всё это время его глаза, срываются с ресниц, рассекают щеки. Освободившись, Чонгук чувствует, как становится легче дышать: теперь он не один в своём горе. Оставив бокалы, Джисон рывком утягивает в объятия, а Чонгук в этот раз обнимает крепко в ответ. — Мудозвон, — плюёт Джисон и, отстранившись, всматривается в заплаканное лицо Чонгука. Он и до сего дня понимал, что дело плохо, но не настолько: Донук оказался ещё большим ублюдком. Если так подумать, то Чонгук совершенно беспомощен. Его забрали из дома лет в двадцать, всучили на попечение взрослому мужику, а теперь тот —взрослый мужик, — которого Чонгук воспринимает, как старшего, как опору, как главного семье, возможно, даже как заботящегося родителя, ходит по барделям и трахает других, не думая, что этим самым мог разрушить для Чонгука целый мир. — Гнида. Все альфы уёбки, я убеждён в этом. — Все? –вскидывает брови Чонгук. — Да нет, конечно, но большинство. Веками к омегам относятся, как к вещам, предмету интерьера, приложению! Блять и ведь он ходит себе спокойно, спит и ест! Почему ты не сказал ему? Почему не уйдёшь из этого грёбаного дома? Чонгук горько усмехается. — А что мне делать, Джисон? У меня нет хобби, нет интересов. Я ничего не умею: не учился, не работал. Я умею только быть мужем богатого альфы. Меня всю сознательную жизнь учили, что супруг должен быть миром для меня: моими интересами и увлечениями. — Тебе всего двадцать четыре! При желании можешь хоть сейчас пойти учиться. Ты даже завтра можешь купить себе квартиру и вычеркнуть Донука из жизни. — Если я его вычеркну, то папа точно отвернётся от меня. Отца у меня нет, друзей и не было никогда. С чем я останусь? Кому буду нужен? Джисон смотрит на него широко раскрытыми глазами и не может поверить, что Чонгук действительно может так рассуждать о себе. — Я буду, — схватив Чонгука за руку, чеканит он. — А ещё ты сам у себя будешь! Ты правда думаешь, что никого не встретишь лучше Донука? А может тебе вообще и не нужен кто-то для счастья! Ты быстрее найдёшь и друзей, и любовь, если понадобится, когда свалишь от него! Когда твой мир перестанет крутиться вокруг него! — Чонгук удивлённо хлопает глазами, не понимая, почему Джисон сердится. Единственное, что Чонгук понимает: эта злость направлена не на него. — Что за глупости, что для счастья омеге нужен альфа! Ты из какого века сбежал? Неужели собираешься остаться с предателем и быть всю жизнь несчастен! Жизнь-то одна! — Нет! Конечно, нет, — сжимает Чонгук руку в ответ. — Я рассказал не для того, чтобы остаться. Просто… Мне страшно. Но я хочу уйти, — говорит уже твёрже. — Мне нужно всё обдумать. — Я буду рядом, когда ты решишься на этот шаг. Можешь уйти сюда, если захочешь, — пожимает плечами Джисон. Чонгук мягко улыбается и, отпустив его ладонь, подтягивает колено, чтобы уложить на него подбородок. В груди загорается солнце, становится, наконец, легче дышать. Радость щекоткой проносится по телу — хочется рассмеяться. Он улыбается и шепчет: — А ведь я и правда могу купить квартиру. — Конечно можешь, — ухмыляется Джисон, мягко толкая его ногой. — И купишь. Но если ты не хочешь уходить из-за страха одиночества, то можешь пожить со мной, пока не придёшь в чувства. — Спасибо, — тихо отвечает Чонгук. Они смотрят друг другу в глаза, улыбаются, чувствуя облегчение: Чонгук от того, что больше не один; Джисон — что теперь не тревожится от ужасающих предположений. Говорят, депрессия не имеет лица. Джисон знает об этом не понаслышке. Как и знает не понаслышке, чем она может обернуться и как закончиться. — Так! А теперь предлагаю устроить пижамную вечеринку с вином. Налей-ка нам ещё, а я принесу во что переодеться. Включив музыку, он убегает в спальню, Чонгук журчит вином, бокал сушит залпом. Настроение поднимается, на душе ощущение, как после истерики: легко, дышится свободнее, с плеч спала та самая плита, которая давила на них недели. Они расслабляются и больше не расправлены. Губы, как за ниточки, тянутся в улыбку. —Извини, что продолжаю разговор, — в комнату возвращается Джисон, расслаблено покачивая бёдрами. Сиреневая пижама на нём струится шёлком. Он бросает похожую в Чонгука, который развалился уже на мягком диване, и отпивает из бокала. — Но вот же Донук ублюдок! Пиздел про Инчхон, когда там на самом деле полная жесть. Но самое удивительное, что он точно бывает там: не могут же врать ещё и работники, — забыв о всех формальностях возмущается он. Стена между ними и впрямь пала, думает Чонгук. Он улыбается своим мыслям, расстегивая блузу, снимая брильянтовое колье, стягивая брюки. Глаза Джисона на миг невольно падают ниже. Он прыскает, поднимая взгляд обратно к глазам Чонгука, играет бровями и, приспустив резинку штанов, демонстрирует такие же, как у Чонгука, кружевные стринги от Victoria’s Secret. Чонгук хрюкает, натягивая пижаму. — Соулмейты по трусам, получается, –он плюхается обратно на диван и, зачесав вьющуюся чёлку назад, вздыхает. — Мешая ложь с правдой, легко ввести в заблуждение, — отвечает уже на предыдущую реплику. — Газлайтер какой, — хмыкает усевшийся рядом Джисон, почесывая подбородок. Чонгук качает головой, опуская глаза на свои колени. Бледно-голубой атлас красиво переливается, напоминая цвет кое-чьих глаз. Он проводит ладонью по шёлковой ткани и с напускным безразличием спрашивает: — Кстати, что думаешь насчет Чимина? — Стриптизер? — уточняет Джисон и получает кивок в ответ. — Хм… А можешь дать посмотреть его инстаграм? — Я же заблокирован. — А-а-а, точно-точно, дай юзернейм. — У него закрытый профиль… — неуверенно тянет он. — Вчера закрыт, сегодня открыт. Давай, — Джисон пихает в руки свой телефон и Чонгук, словно только и ждал этого предложения всю жизнь, молниеносно находит закрытый аккаунт Чимина. — Говорил же, — разочарованно гундит он, возвращая гаджет Джисону. Приблизив экран к носу, тот всматривается в фотографию, крутит телефон. Чонгук потягивает вино и давится им, когда слышит простое и лёгкое, как дуновение весеннего ветра, словно в этом действии действительно нет ничего такого: — Я подписался. — ТЫ ЧТО?! — взвизгивает Чонгук. Мгновенье — и на голову обрушиваются тысячи огненных игл, к щекам липнет жар, всё тело бросает в пот. — Подписался, — жмёт плечами Джисон, то и дело пальцем обновляя страницу Чимина. — Немедленно отмени запрос! — двигается к нему Чонгук. — Отмени или я… — Поздно, — интригующе улыбается он. — Поздно…? — Он одобрил. — Одобрил? — Джисон смотрит на Чонгука как на глупого, а Чонгук и сам чувствует себя идиотом. Он снова цепляет равнодушно-расслабленную маску на лицо и откидывается на мягкую спинку дивана, присасываясь к бокалу. — И чё там? — Смотрю пока. — Странно, что одобрил так быстро, — себе под нос шепчет он, но его слышат. — Ну, наверное лежал втыкал в телефон после трудовых будней. Чонгук понимающе мычит, цедя белое сухое маленькими глотками. Перед глазами, как наяву, появляется картина: расслабленный Чимин валяется на кровати в такой же, как у них, шёлковой пижаме; возможно, он даже умыт и волосы его светло-серого цвета, как на фотографиях в его профиле, а не розового. Они находятся в разных концах Сеула, а занимаются одним и тем же — мысль, от которой по плечам и тыльной стороне шеи рассыпаются мурашки. Чонгук стряхивает их и придвигается к Джисону, чтобы воровато заглянуть в его телефон. — Там есть что-то новое? — Судя по датам, три новых поста. А он секси, — поняв, что ляпнул, Джисон хлопает себя по губам и бросает виноватый взгляд на Чонгука. Тот не обижается, всматриваясь в экран чужого телефона: есть вещи поинтереснее обид. — Извини, не подумал, — отвлекает Джисон, и, чтобы не отвлекал, Чонгук бросает: — Все в порядке, я знаю, что он шикарно выглядит. Я же видел его вживую, — и с тяжёлым вздохом откидывается на спинку дивана. Джисон сидит молча, рассматривая фотографии, когда в голову Чонгука закрадывается подозрение. — Ты выложил то видео в сторис со мной сегодня? — Ну да, — кивает Джисон, не понимая, к чему он клонит. Он затихает на мгновенье, переваривая вопрос, и, когда пазл складывается, вскидывает голову, впиваясь в Чонгука такими же широко раскрыты и глазами. Между ними происходит немой диалог. Джисон заходит в свою историю и листает просмотревших, среди которых оказывается и Чимин. — Он посмотрел, но не отписался, — они одновременно выдыхают. — Так что ты думаешь? — снова задает вопрос Чонгук, взволнованно сминая пальцами губу. — Можешь показать ещё раз снимок, который нашел у этого гондона? — спрашивает Джисон, заставляя усмехнуться. — Ты что, не налюбовался ещё? — подтрунивает Чонгук, но открывает нужную фотографию и, стараясь не вглядываться в очертания на ней, поворачивает экран к другу. Джисон прищуривается, сканируя фото придирчивым взглядом, точно оценщик произведение искусств. На его губах появляется самодовольная ухмылка, глаза загораются, а весь вид говорит о том, что Джисон разгадал код да Винчи — не менее. Он протягивает Чонгуку свой телефон. На нём — Чимин. Через бежевую сетку свитера вдоль позвоночника просвечиваются очертания чёрной татуировки, она заканчивается тонким месяцем на тыльной стороне шеи — ровно под очаровательной родинкой. Сердце пропускает удар. Глаза Чонгука расширяются. — Их не было! Не было тогда! Я уверен! — восклицает, как безумный смотря на Джисона. — Уверен? — переспрашивает Джисон, заглядывая в телефон. У Чонгука голова идёт кругом. Кажется, словно его заставляют проверить в другую реальность. Он копается в воспоминаниях, где видел Чимина раздетым, где мог увидеть его спину, но там пусто. Он видел его зад, его тело вдалеке на шесте, его грудь обтянутую латексом, но не спину. Она должна была мелькнуть лишь в раздевалке, когда Чимин начал отходить, но татуировки Чонгук не заметил: всё, на что он успел посмотреть, пышные ягодицы Чимина в стрингах. Почему именно его взгляд первым делом упал туда — он не знает. Возможно, Чонгук не может прекратить сравнивать себя с ним. — Блять! Может быть, это не его спина? — Может, конечно. Как и может, что он прячет на работе эти татуировки. Но я как-то очень сомневаюсь в ежедневном гриме… Хотя, мы не можем знать. Вдруг он параноик? — последний вопрос Джисон шепчет на ухо, нагнетая атмосферу. — Да как это можно скрыть?! Они же жирные, как… — Чонгук возмущённо поворачивает голову, чуть ли сталкиваясь с Джисоном носами, и молит дать ему вразумительный ответ. Тот пожимает плечами и откидывается на спинку дивана. — Откуда мне знать, — спокойно отвечает, отпивая вино из пузатого бокала. — Но… — он вновь дурачится: прищуривается и подначивает, — мы можем узнать! Погнали в клуб! — Чонгук закатывает глаза, не понимая шутки. — Он же не работает сегодня! Его дни: четверг, пятница, суббота, — скороговоркой перечисляет он и, затихнув, удивляется, что не забыл такую незначительную информацию. — Ах, ну да… Жаль, — Джисон дует губы и задумывается, не замечая душевных терзаний Чонгука. — О! В четверг у нас поездка в Инчхон. Весь совет поедет, ну и, конечно, я тоже. А ты-ы-ы, — он кладёт руку на плечо Чонгука и, подмигнув, выдаёт: — поезжай в клуб. Уверен гей-Чимин обязательно покажет тебе любые части своего тела, если только попросишь, — он заливается хохотом, а Чонгук рдеет, пихая его в бок. — Ну что? Заодно посмотришь на Джини! — С ума не сходи! Чимин порвёт меня! — выпаливает он, имея ввиду точно не то, что у Джисона, судя по его широко распахнутым глазам, происходит в голове. — Убьёт! — О мой Бог, Чонгук, у меня только что в голове ясно пронеслась картина того, как Чимин тебя порвет! — чеканит Джисон и, запрокинув голову, заливается гоготом. Чонгук ухмыляется, пряча лицо в ладонях. В груди от выпитого алкоголя и веселья становится внезапно до одури жарко. — Ты не понимаешь. Злой Чимин выглядит, как хладнокровный маньяк-убийца. Ты не видел его взгляд! Точно лезвие ножа… — Не-не-не! Нет, Чонгук, — Джисон, как родитель, водит перед носом Чонгука указательным пальцем, — это ты не понимаешь, что боишься не гнева Чимина, а того, что облажаешься и окажешься не прав. Тогда тебе придётся извиняться, ощущать неловкость и так далее, — махнув рукой, он подгибает ноги под себя и пронзает притихшего Чонгука строгим взглядом. — Чонгук, я понимаю, что тебе страшно. Но давай смотреть правде в глаза: у Чимина в инсте ни одной чужой фотки — только свои. Но, если вдруг, Чимин напиздел, в чём я сомневаюсь, так как он очень болезненно отреагировал на твоё фехтование пионами, но всё же, если он соврал и татух нет, то думаю ты сам… — он выдерживает театральную паузу, — порвёшь его. Джисон ржёт, а Чонгук, сморщив нос, хлопает его по плечу. — Хватит говорить это так! — Как? — С подтекстом! — Хорошо-хорошо, не дуйся! — он тычет пальцем в щёку насупившегося Чонгука, а затем, уже ласково гладит его по плечу. — Если татуировка есть, то тебе придётся извиниться, Гу. Только Донук ублюдок в этой ситуации, — мягко, словно ребёнку, объясняет Джисон. — Чимин побежал за тобой, успокаивал за клубом, прибежал с цветочками по первому зову. И если ты правильно передал мне хронологию событий, он, кажется, пропустил из-за тебя смену. — Суббота, — шепчет Чонгук. Внезапно его осеняет: он об этом ни разу не подумал за все прошедшие дни, прокручивая в голове их потасовку. Теперь пазл складывается. Чаша весов перешивает в пользу «верить Чимину» и от этого становится так погано на душе. Чонгук настоящий поганец, если избил человека подаренными цветами за просто так. — О боже… — Так, всё! Только давай не будем устраивать кружок самобичевания, — ободряет Джисон и, хлопнув Чонгука по колену, встаёт. — Всё поправимо-всё исправимо, пока мы живы. А теперь отставить грусть и давай нажрёмся! Ты и так столько времени загонялся — пора и честь знать, как говорится. Что насчёт текилы? — он проходит в кухонную зону и, открыв гарнитур, заглядывает туда в поисках заначки. Джисон умеет заряжать хорошим настроением — на губах Чонгука уже радостная улыбка. — Я за! — Чёрт, думал у меня остался апельсиновый сок, — распахну холодильник кричит он. — Есть вишнёвый и малиновый. Какой хочешь? — Весь! Хочу весь, тащи всё! — переполняющее воодушевление заставляет Чонгук нетерпеливо ерзать на диване. Он задирает ноги и укладывает на них подбородок. — Обожаю ягоды! Он широко улыбается вернувшемуся Джисону. У того в руках помимо текилы и сока целый набор припасов: две коробки конфет и сырная нарезка в пластиковой упаковке. Во рту скапливается слюна, подорвавшись, Чонгук помогает разложить яства на журнальном столике. Врубив музыку погромче, они чокаются рюмками и, позабыв о купленном вине, пьют залпом. Ночь обещает быть долгой и весёлой.

***

Гостиная Джисона залита персиковым светом. На полу в бликах рассветных лучей валяются пустые бутылки, подушки, скомканный плед и цветастые поды. На диване с приоткрытым ртом валяется Чонгук. Рубашка от пижамы задрана, нога закинута на спинку. — Гуки, вставай быстрей! — раздаётся громкий шёпот над ним. Не открывая глаз, он кривится и отворачивается к спинке дивана. — Нет-нет! Вставай! Я опаздываю! Ты же знаешь, что твой муж мне не даст сносить головы! — Муж? — хрипит Чонгук, принимая сидячее положение. Тело налитое свинцом не хочет слушаться, голова раскалывается, словно ночью ей играли в футбол. Зарывшись пальцами в растрёпанные волосы, он давит на череп, пытаясь ослабить пульсацию в висках. — Да, Донук! Вставай срочно! Твоё такси будет с минуты на минуту! Джисон пихает в руки стопку аккуратно сложенных вещей и топает на кухню. Локти и колени ломает. Страшно представить, сколько они выпили, что Чонгук чувствует боль везде, во всём теле, словно с него не слезали всю ночь. Кое-как натянув одежду, он тащится в ванную. От перегара тошнит, от ношеной одежды воротит, от опухшего отражения в зеркале мерзко. Чонгук щипает себя за щёки, умывается тёплой водой, затем ледяной и горячей, чтобы разогнать лимфу. Повторяет ополаскивание ещё несколько раз и чувствует себя бодрее, но головная боль всё ещё на месте. Почистив зубы, Чонгук возвращается в гостиную. Ему всучают сумку, бутылку воды и, как маленького ребёнка, за поясницу подталкивают к выходу. — Быстрее, прошу, — скулит Джисон, пока Чонгук обувается. — Твой телефон в сумке. И там пиздец сколько пропущенных. Они вылетают за дверь. Чонгук уже в лифте натягивает пальто, жадно цедит ледяную воду, морщится от боли в горле. Джисон пихает ему таблетку — он запивает и смотрит на друга с благодарностью. — Это анальгетик. Должно стать полегче, — улыбается тот. На улице у такси он хватает Чонгука за плечо и, сделав грустные глазки, как у кота из Шрека, жалобно просит: — Умоляю, позвони мне. Чонгук улыбается через головную боль от умиления и тянется обнять. — Всё будет хорошо, Сони, — впервые ласково обращается к нему он и чувствует, как Джисон от этого незначительного жеста вжимает его в себя. Чонгук издаёт смешок и, погладив друга по спине, продолжает: — Обещаю, что позвоню или напишу. Спасибо тебе большое. — Не благодари меня за такое, — отпустив из объятий, он смотрит с тоской на такси, затем на Чонгука и отводит глаза. На душе не спокойно. — Я буду ждать. Не ругайся там с ним. Чонгук уезжает. Машина катится по утреннему Сеулу — с каждым километром нарастает паника. Она поднимается с низа живота медленно и нерасторопно, как склизкий червь, к груди и охватывает сердце, когда такси заворачивает в родной район. Чонгук глубоко вдыхает через нос и, прикрыв глаза, медленно выдыхает. Пиликает телефон. На нём сообщение от Джисона: «Его нет на работе!» Глаза Чонгук распахиваются. Страх охватывает всё тело. Мгновенно он осыпается ледяными иглами на голову, на тыльную сторону шеи, на плечи. Холод пробегает меж лопаток. Донук в гневе страшен, а судя по сотке пропущенных он не просто в гневе — он в ярости. Чонгук готов выпрыгнуть из салона на ходу, но такси останавливается возле ворот особняка. Кровь стынет в жилах. «Может его нет дома? Может он на встрече?» — мелькает крохотная надежда в голове. Но нет: Донук дома, его лакированная машина припаркована возле входа. Чонгук видит её, когда ворота открываются. — Не проезжайте! Я сам! — вопит он. Водитель от неожиданности вздрагивает и, бросив недоумённый взгляд на Чонгука, кивает. — Спасибо. Они прощаются. Задняя дверь такси хлопает. Чонгук поднимает глаза на главный вход и готов развернуться и уйти сейчас же. Живот скручивает спазм. Сердце колотится как ненормальное, грозясь пробить дыру в грудной клетке и шмякнуться на мощёную дорожку. Отлично. Он оставит здесь сердце, как золушка туфельку, и унесётся прочь, сверкая пятками, а злой король пусть ищет его где хочет. Кивнув охране, Чонгук идёт по эшафоту навстречу своей погибели. Ватные ноги не слушаются и замедляются, когда до входа остаётся всего пара шагов. Выбегает Мёнсо. Он напуган. Скованный ужасом Чонгук врастает в землю и пускает корни. — Господи Чон! Где вы были?! Мы всю ночь не спали! Искали вас! — запыхавшись тараторит он. Чонгук не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, не то что ответить подбежавшему к нему Мёнсо. — Мы обзвонили все больницы и даже… — он замолкает. Позади него распахивается дверь. «Морги?» — мысленно заканчивает за него Чонгук. «Да, морги. Чтобы отвезти туда сегодня тебя» — пищит внутренний голос. Донук выглядит точно хладнокровный убийца. На его лице ни одной эмоции — в глазах острая сталь. Он пронзает ей Чонгука и делает шаг. Ещё один. И ещё. Чонгук пятится. Он ни разу ни с кем не скандалил по-настоящему кроме Чимина. Он не ругался, только устраивал истерики, а его жалели при них. Он не готов. Не готов! — В дом, — режет Донук, нависнув над ним скалой. — Нет, — шепчет Чонгук. — Живо в дом. Он не кричит, но голос его внушает дикий ужас. Чонгук поджимает плечи и опускает глаза, но с места не двигается. Нет. Он не пойдёт. Никогда прежде альфа так не вёл себя с ним: не смотрел, как на ничтожество, не разговаривал, как с ничтожеством. Сразу вспоминается утренние мельтешения Джисона: он весь трясся, боясь всего лишь опоздать. Что же будет с Чонгуком, который пропал на целую ночь? Опоздал… в кровать. Мёнсо робко тянет его за рукав пальто, но Чонгук одергивает руку. Альфа видит протест — Чонгук чувствует это по сгустившимся, как грозовое облако, феромонам. Колени предательски трясутся и подкашиваются. Конечности слабнут. Силы покидают тело. Оно вот-вот тряпичной куклой упадёт к ногам Донука. Тот растерзает его, как пёс, Чонгук уверен. Альфа рычит: — В дом. Чонгук мотает головой. Рыкнув, Донук хватает его сзади за шею — Чонгук скулит, весь сжимаясь. Его тащат в дом, тащат по лестнице, швыряют в холл. Мёнсо семенит следом, причитает, пытается словами хоть как-то повлиять на разгневанного хозяина дома. Дверь захлопывается ногой Донука. Хлопок сотрясает стены. Чонгук летит и, едва удержав равновесие, хватается за грудь. Ударов сердца не сосчитать — частота их свыше девяноста в минуту. Он жмурится и повторяет, как мантру, про себя «Он не ударит. Я ничего плохого не сделал». — Поднимайся в спальню, Чонгук. Мёнсо, возвращайся к своим обязанностям, — тоном не терпящим отлагательств командует он. Не смея ослушаться, покорно опустив голову, Мёнсо нехотя удаляется на кухню. Чонгук стоит на месте: он не хочет оставаться наедине с этим монстром. Там, за закрытой дверью его ждёт неизвестность. — Чонгук, — с нажимом повторяет муж, — в спальню. Он не повышает голос. Давит так: феромонами, тоном, внутренней силой. Чонгук мелко качает головой — ему страшно. Неужели Донук не видит? Не видит. Он хватает Чонгука за руку, сжимает и тащит к лестнице. — Нет! Не пойду! Вырваться не получается, как бы Чонгук не пытался: он хватается за перила, упирается в скользкие мраморные ступени, визжит, готов уже спрыгнуть так, лишь бы не оказаться за дверью. — Нет! Пожалуйста-а-а! — крики Чонгука отчаянны, как у провинившегося ребёнка. Из глаз выступают слёзы — его и впрямь волочат словно он тряпичная кукла, а не человек. — Не пойду! — у него есть воля, он может решать сам. — Пойдёшь! — рычит Донук и, выпустив подавляющие феромоны, которые не применял на Чонгуке прежде, решает за него. Потому что он омега, супруг и воли, слова у него нет. Как по команде, конечности Чонгука обмякают. Он не может сопротивляться, только плакать, перебирать ногами, как марионетка. Донук затаскивает на второй этаж, тащит по коридору, толкает в комнату на кровать. Захлопывает дверь и надвигается на сжавшегося перепуганного Чонгука. Ему кажется, что альфа сейчас его придушит и кричит: — Не подходи ко мне! — Заткнись! — орёт Донук, нависнув над ним чёрной тенью. — Где ты шлялся?! Почему воняешь перегаром?! Ты был с альфой? — Что? — округляет красные от слёз глаза он. — Что ты несёшь! — Чонгук ожидал чего угодно, но не подозрений в измене. В обуви, пальто — как есть — он пытается отползти к изголовью кровати, но его хватают за лодыжку и тянут обратно. — Ай! — Я блять спрашиваю! Ты изменил мне?! — Ты что, за шлюху меня принимаешь?! — А ты меня за идиота?! Видел себя в зеркало? Заваливаешься домой, как свинья, с перегаром! Мятый! Растрёпанный! Виноватый! Что за вид! — Я боюсь тебя! Боюсь! Поэтому такой вид! Что ты делаешь?! — сквозь слёзы воет Чонгук. Его лицо покрасневшее и мокрое наверняка выглядит отвратительно. Сжав челюсть, Донук смотрит на него как на грязь. — Невиновный не боялся бы! — выкрикивает он. Вспышка — в голове Чонгука проносится фотография члена мужа в чужой заднице. Ярость, как цунами, накрывает с головой. Мир кренится в сторону. Чонгук вскакивает на ноги, толкает мужа в грудь орёт: — Вот как! Ну давай блять научи меня как вести себя при измене, чтобы не выглядеть виноватым! — Что ты сказал? — Я сказал, что шлюха из нас двоих не я! Думаешь, я тупой?! Куда ты шляешься на самом деле вместо Инчхона?! — наступает Чонгук, но Донук прожигает взглядом и не двигается с места. — Так шлюха я? — ДА! Ты шлюха! Шалава! Ты блять! — Чонгука не остановить. Он плюётся оскорблениями, горит, тычет в грудь Донука пальцем и скалится, готовый наброситься на него, выдрать ему волосы, придушить. Донук только делает вид, что спокоен, но Чонгук думает, что ничто не способно его задеть. Он каменная глыба, кусок льда, садист — не иначе. — Заруби себе на носу, ты не имеешь право таскать меня как вещь! Не имеешь права трогать блять меня, если я говорю нет! И даже если я пожелаю подставить свою задницу хоть всему грёбанному миру тебя нахуй это не будет каса… Удар. Обжигающая пощёчина кидает Чонгука из огня в ледяной прорубь. Её звон стоит в ушах, растекается ядом по венам. Щёки красные, мокрые, к ним липнет спадающая на лоб чёлка, на левой — алый след от руки того, кто у алтаря клялся любить, ценить, оберегать и никогда не давать в обиду. Чонгук сжимает челюсти, морщит нос и поднимает глаза полные крови и ненависти на него — предателя, Иуду, морального урода, который пощечиной сам обрубил в Чонгуке всё то нежное, что теплилось в нём робкой надеждой. У Донука удивлённый вид. Он перепуганно переводит взгляд со своей ладони на Чонгука и делает шаг. — Только подойди, мразь, — шипит Чонгук. — Звёздочка, прости, — уже с дрожью в голосе говорит он, — я не хотел! — Во-о-он! — воет Чонгук кидаясь на мужа. — Пошёл вон, ублюдок! Он шлепает по груди, толкает, готов вцепиться ему в глотку и разодрать. Чонгук ненавидит — ненавидит за всё унижение, что ему приходится переживать из-за этой твари! Он ненавидит себя за то, что всё ещё здесь. Хлопок двери едва не ударяет по носу Донука. Раздаётся звон битого стекла, в стену прилетает что-то твёрдое. По лестнице бежит Мёнсо и, не ожидая увидеть у двери Донука, замедляется. В его глазах страх и волнение. Он вздрагивает и смотрит на дверь, где Чонгук разносит спальню. — Г-господин? — Донук трёт губы и оборачивается. — С Чонгуком… всё в порядке? Оба они знают, что нет. — Да. Возвращайся к работе. Я позову, если что. Мёнсо уходит, но у лестницы оборачивается. Донук нерешительно тихо дёргает ручку двери — та закрыта. С тяжелым вздохом он даёт время Чонгуку успокоиться и идёт в свой кабинет. Каждый шаг отдаёт тупой болью и разочарованием в себе: Донук не знает, что нашло на него — никогда прежде он не поднимал руку на того, кто слабее. Чонгука трясёт. Слёзы жгут щёки, злость жжёт спину, обида — грудь. Сорванная одежда валяется на полу, из крана ванны струится вода. Облокотившись о бортик, Чонгук смотрит на неё, яростно стирая влагу с щёк. Такой человек, как Донук, не заслуживает ни капли — ни капли жалости, ни капли обиды, ни капли слёз. Чонгук подожжёт его. Этот урод будет гореть заживо. Не дождавшись, что ванна наполнится до конца, Чонгук забирается в неё, поджимает колени к груди и утыкается в них лбом. В груди плющом расползается ненависть. Сжимает лёгкие, сдавливает сердце. Хлопнув по воде, он шмыгает носом и откидывается на бортик, погружая всё тело в кипяток. Погружает и лицо, задержав дыхание, и голову. Душит. Обида душит, не даёт вздохнуть, обжигает, точно вода. Нельзя терпеть унижения. Нужно уходить. Но Чонгука переполняет ярость. Он хочет отомстить, забрать у Донука всё, что позволяет его жизни протекать спокойно — забрать покой. За всё: за то, что заставил чувствовать Чонгука таким жалким, беспомощным, ненужным, не ценящим себя, за измены, за обзывательства, за то, что посмел не просто поднять руку, а нанести удар. Единственный, кто заслуживает ударов — Донук. Легкие часто сокращаются в стремлении получить хоть каплю кислорода. Зажмурив глаза, Чонгук терпит. Голова идёт кругом. Так он и чувствует себя каждый день: утопающий в боли добровольно. Вынырнув, он глотает жадно кислород. Отросшие волосы липнут к лицу, грудь высоко вздымается. Он моется, льёт на голову шампунь, трётся до красноты кожи мочалкой, пытаясь стереть ужасное утро с себя, и, облачившись в чёрный шёлковый халат, выходит. В затопленной солнечным светом спальне погром. Не обращая на него внимание, Чонгук бросает своё тело на кровать и выдыхает. За приоткрытым окном щебечут птицы, дует ветер, покачивая гардины. Как начал — так и закончил. Эта кровать отныне ассоциируется только с болью. Сколько слёз он пролил здесь за последний месяц, сколько боли испытал, засыпая ночами возле предателя. На телефоне непрочитанные сообщения от Джисона. Чонгук не отвечает, как обещал. У него нет сил врать, что всё в порядке. Совесть скребёт душу: где-то там сидит возможно единственный человек, которому не всё равно на Чонгука. Он пишет, что наберёт позже и сейчас с ним всё в порядке. Ведь правда в порядке: жизни Чонгука ничто не угрожает, он лежит на кровати кинг-сайз, в шёлковом халате, на таком же шёлковом белье, его гардероб трещит по швам от брендовых шмоток, комод — от количества драгоценностей в нём. Жизнь бесценна, а ценит её только Джисон, который просит позвонить сразу же, как выдастся возможность. Возможно, после вчерашнего разговора и выплюнутой злости в сторону Донука Чонгук чувствует, что имеет право злиться. Имеет право ценить себя. Имеет право любить себя и не давать в обиду. Через призму чужого восприятия он знакомится с этой частью себя и клянётся, что больше не позволит себя обижать уродам. Шмыгнув носом, Чонгук не понимает, как по инерции открывает аккаунт Чимина, и замирает. Кнопка «подписаться» доступна, аватарка видна, как и все остальные серо-голубые фотографии: Чимин открыл профиль и разблокировал Чонгука. Необъяснимая радость поднимается бабочками с низа живота к груди. Это выглядит как прощение, словно Чимин ждёт, что Чонгук сделает шаг на встречу. Щекотка поднимается и к голове, улыбка скользит по губам, но с щелчком замочной скважины пропадает. Успев ткнуть на «подписаться», он прячет телефон под подушку и устремляет взгляд в окно. Матрас позади проминается, к спине прижимается тёплая и крепкая грудь Донука. Он укрывает Чонгука бережными объятиями и, уткнувшись носом в шею, шепчет: — Малыш, пожалуйста, прости меня. Чонгук проглатывает желчь и отвечает: — Нет, — удар он никогда не простит, не простит измену и пренебрежение. Чонгук больше не позволит держать себя в клетке, не даст искажать мир в своей голове. — Я знаю, что не имел права поднимать рук… — Твое знание никак не повлияло на совершенный поступок, — перебивает он. — Клянусь, больше никогда не поступлю так, — горячий шёпот обжигает кожу. В его обещания и ласковые касания Чонгук больше не верит. — Моя нежная омега, прошу, прости меня… Я сошёл с ума, услышав… Донук замолкает не в силах даже произнести то, что выпалил Чонгук в пылу праведного гнева. А Чонгук берёт на заметку: так ему и надо было поступить — изменить в ответ и дать увидеть. Ткнуть носом в фотографию, где красовалась бы его голая задница натянутая на чужой член. Сердце охватывает волнение — на ум приходит идея. Для воплощения её в жизнь нужно время и терпение, и потому Чонгук обнимает руку мужа в ответ и нарочито жалобно просит: — Обещай больше не обижать меня. — Обещаю, любовь моя, — оживившись, альфа целует его за ухом, потирается о нежную кожу носом и продолжает: — обещаю, что никогда не обижу тебя. На губах Чонгука ухмылка — в чёрных зрачках пляшут черти. «Конечно, ведь тебя теперь обижу я», — думает он и прикрывает глаза.