unholy

Рыкнув мотором, Чимин глушит двигатель Harley-Davidson, снимает шлем и, ухмыльнувшись курящему Хосоку возле чёрного входа клуба, зачёсывает пепельные волосы назад. — Гляжу, ты и мотики меняешь, как перчатки, — кричит тот, выпуская облако дыма. — Ага. Есть такое, — небрежно бросает Чимин и, натянув на нос солнечные очки, спрыгивает с мотоцикла. На нём рваные скинни, чёрная джинсовка и наглая ухмылка победителя. — Каков блудник, — покачивая головой, Хосок прицокивает и затягивается. Чимин оставляет шлем на байке, подходит к нему в шикарном, ровно таком же безоблачном, как сегодняшнее небо, настроении, светясь ярче солнца над головой. У Хосока на лице вопрос и недоумение, но Чимин не может скрыть свой праздничный настрой, как бы не старался. — Что, не дождался четверга и приехал за получкой? Чимин кивает, достаёт пачку вишнёвых Чапман, отказывается от протянутой зажигалки и, звякнув крышкой, прикуривает своей — бензиновой. Зажатая меж губ сигарета не помогает скрыть улыбку. — Что? — прищуривается Хосок. — Из-за зарплаты такое хорошее настроение? Ни за что не поверю, что тебе не хватает денег. — Кажется, вчера Чонгук рассказал про меня своему другу, и они вместе залипали на мои фотки в инсте, — ровным голосом начинает он, — какой-то парень подписался на меня и лайкнул пост с моей спиной, но потом убрал лайк. — С чего ты взял, что это друг твоего краша? — ухмыляется Хосок, всего одной фразой стирая радость с лица. — Э! Он не мой краш, — кривится Чимин. Хосок в ответ закатывает глаза и качает головой, мол, ну да-да, не твой, ты просто от нечего делать вещаешь, как радио, денно и нощно «Чонгук то — Чонгук сё». — В его истории был Чонгук. Судя по времени, они тусовались вместе, — подытоживает Чимин. – Что? Что ты лыбишься? — Да ничего. Вспомнил, как ты покрывал его трёхэтажным матом, — усмехается Хосок. — А теперь? Ва-а-а! Чонгук залипал на мои фоточки с другом! Гав-гав! — дразнит он, делая голос писклявым. Чимин пихает актёра в плечо, но улыбается: да, он со вчерашнего вечера не может перестать вилять хвостом. И что? — Скажем так, — вальяжно начинает он, прислоняясь рядом с Хосоком к кирпичной стене. Затягивается сигаретой и, медленно выпустив облако дыма, стряхивает пепел. Друг очень старается сдержать смех. — Мой гнев поутих. Может, эта куколка пораскинула своими лухари мозгами и сожалеет? В любом случае, мне приятно, что он не забывает обо мне, — в тоне Чимина много пафоса, в теле детской радости и дрожи. — Пф, — фыркает Хосок. — А может, просто перемывали тебе кости. — Вполне, — жмёт плечами Чимин, ничуть не расстраиваясь. — Я тоже об этом подумал ночью, но… — Но? — Но Чонгук подписался на меня утром. Думаешь, чтобы перемывать мне кости наедине с собой? — он толкает языком щёку и многозначительно играет бровями. Хосок заливается смехом, бьёт по плечу и трясёт за него. Чимин широко улыбается: его не может не радовать подобная реакция. — Ох… Получается, ты готов поступиться принципами и разложить гетеро? — Я готов выкинуть нахер все принципы и не слезать с этого гетеро сутками, клянусь. Боже, я бы- — Заткнись! Не говори мне о вашем гейском сексе, умоляю, — визжит Хосок. Они смотрят друг на друга и взрываются гоготом. — Говори-говори! — Блять… Нет задницы желаннее на свете, чем задница- — Гуклетте, — сквозь смех заканчивает за него Хосок. Чимин с кривой ухмылкой кивает. — Шутки-шутками. Самолюбие восстановлено, пора и честь знать. — Да? — удивляется Хосок. — На этом прям всё? — Посмотрим, — небрежно бросает Чимин. У него много мыслей на этот счёт, все они вертятся вокруг Чонгука, вокруг его боя без правил пионами, которые для Чимина много значат. Кто-то помешан на к-поп, кто-то на голливудских звёздах, кто-то коллекционирует бабочек или карточки с айдолами. Чимин любит пионы, и никто не имеет права их топтать даже за красивые блестящие глазки «бэмби». — Ладно, — выпустив дым, Чимин тушит сигарету о кирпичную стену, бросает бычок в урну и хлопает Хосока по плечу. — А теперь погнали за моими честно заработанными грязными деньгами.

***

Гардеробная, застеленная светлым ковром из овечьего ворса, освещена точечным светом потолочных ламп. Вдоль стен ровными рядами тянется висящая на вешалках брендовая одежда. На полках сверкают натёртые до блеска туфли, а в стеклянном трельяже стоят склянки люксовых духов и одеколонов. За туалетным столиком напротив зеркала с золотой витиеватой рамой сидит Чонгук. В отражении — его лицо. На нём через вьющиеся пряди чёлки сверкают чёрные глаза. Они, как у фарфоровой куклы, пусты. На виске пятно — ссадина от перстня, что Донук носит на указательном пальце, — напоминание о том, как важно держать язык за зубами. Чонгук закручивает бриллианты в уши, надевает на пальцы кольца с драгоценными камнями, застёгивает титановый браслет на запястье, поправляет укладку, прячет глаза — от себя же. Его сердце заснуло и не бьётся больше в истерике — с Донуком Чонгук, как страстный путешественник, открывает новые потаённые и невиданные ранее архипелаги эмоций. Апатия сменилась тихим гневом, и его Чонгук запер в себе и закрыл на замок. Чтобы оставаться рассудительным, голова должна быть холодной. Осмотрев себя в зеркале, он вздыхает: ссадину удалось скрыть макияжем, но лопнувший сосуд в углу глаза не замазать консилером. Тряхнув головой, Чонгук прикрывает его отросшей чёлкой — так лучше, — затем ставит локоть на стол и, подпирев подбородок кулаком, пустым взглядом бродит сквозь отражение по комнате. Входит Донук. Спрятав руки за спину, он смотрит на Чонгука с ласковой улыбкой и мягкой поступью подходит ближе. — У меня подарок для тебя, — говорит он. Бархат в его голосе завораживает. В такие моменты Чонгук понимает, насколько опасен его мужчина; как ловко он влияет на людей: голосом, жестом, походкой и взглядом. Когда Донук собран, он может положить к своим ногам весь мир — Чонгук уверен. Он опускается перед ним на колено, и из-за его спины появляется чёрная коробка. Их взгляды встречаются — Чонгук дарит улыбку. — Что там? — намеренно мягким голосом интересуется он — невинный ангел воплоти. Донук сияет. Коробка открывается — глаза Чонгука вслед за ней. Колье из белого золота, аккуратно уложенное на бархатной подушечке, сверкает, точно млечный путь, мерцая бриллиантами. А по центру него располагается тяжёлый тёмно-синий сапфир — само ночное небо. — О боже… — не веря своим глазам, вздыхает Чонгук, приложив пальцы ко рту. Пожалуй, это самое дорогое украшение из всех, что были подарены ему однажды. — Нравится? — торжествует Донук, заметив восхищённый блеск в его глазах. — Да… — закусив губу, чтобы скрыть рвущуюся наружу улыбку, он стреляет в мужа взглядом из-под опущенных ресниц и тянет сладко, словно ответ не очевиден: — Ты так извиняешься? — В том числе. Знаю, мой проступок непростителен. Но, возможно, это напомнит тебе, как сильно я тебя ценю и сожалею о содеянном. Донук встаёт с колена, достаёт колье — Чонгук поворачивается к зеркалу лицом. Сапфир ложится чуть ниже яремной впадины, а тянущаяся от него переплетение бриллиантов опускается в зону декольте. Едва касаясь, пальцы Чонгука порхают по камням, и губы растягиваются в широкую улыбку. Какой же Донук идиот. За пощёчину и измену откупается камнями — камнями, которые Чонгук может продать вместе с ворохом брендовых шмоток и кучей ювелирки, купить домик на каком-нибудь острове в Индийском океане и, попивая на белом песчаном пляже Пина коладу, пропасть с радаров. Вынырнув из розовых грёз, Чонгук шелестит: — Оно чудесно. Как раз подойдёт к моему сегодняшнему наряду, — и смотрит из-под опущенных ресниц так трепетно и нежно, что Донук чувствует себя победителем. Справившись с замком, он целует в шею, оглаживает большим пальцем позвонки и бархатом проникает в уши: — Под него и выбирал, моё сокровище. Одевайся, машина готова. Чонгук прикрывает глаза. Их жжёт, как и грудь, лёгкие и сердце. Муж уходит, Чонгук сидит и всё с той же улыбкой медленно выдыхает, гоня прочь чувства — им в его сердце места нет. Обратная сторона любви не ненависть, а безразличие. Донук умеет топить лёд не драгоценностями и деньгами, а горячими поцелуями и трепетным «моё сокровище». Чонгук намеренно вспоминает стрипклуб, фотографию, страх, унижение и удар, и тепло отступает. Донук всё ещё предатель. Открыв глаза, он проводит пальцами по бриллиантам и, останавившись на синем сапфире, улыбается уже не натянуто: радостно, широко, отсвечивая в отражении белоснежным рядом зубов. Колье невероятно красиво и идёт Чонгуку так, словно то создано специально под него. Затем он носится по гардеробной, душась, поправляя в сотый раз укладку, облачаясь в сапфировый, под цвет камня, костюм: сатиновая рубаха на запах от Дольче Габбана, брюки, лоферы из телячьей кожи и клатч — из крокодиловой. В глубоких синих оттенках Чонгук и сам походит на ночное небо: такое же яркое, красивое, бескрайнее и манящее. В его глазах сверкают звёзды от бликов потолочных ламп, от него пахнет изысканным ароматом Коко Шанель, он переливается в шёлке, спускаясь по винтовой лестнице, по которой ещё вчера его тащили силой. — Прекрасно выглядите, господин, — помогая надеть Чонгуку пальто, говорит Мёнсо. В его голосе вина, сожаление и беспокойство. — Спасибо, Мёнсо, — улыбается вполне жизнерадостно Чонгук. Улыбка — единственное, чем он может сейчас приободрить: у стен есть уши, от которых хочется избавиться. Приоткрыв рот, Мёнсо не решается спросить, его блестящие золотисто-карие глаза носятся по лицу Чонгука, сканируя возможные следы побоев и, найдя, испуганно распахиваются шире. — Господин, он ударил вас?! Это домашнее насилие! Я могу доложить в полицию, — придвинувшись ближе, шепчет он. — Не нужно, Мёнсо, я сам разберусь, — спокойно, слегка отстранённо отвечает Чонгук и, прихватив его за запястье, наказывает: — А ты никому ничего не говори. Менсо настороженно кивает. Они прощаются. На улице Чонгука ждёт представительского класса автомобиль и муж — тоже представительского класса. Тот нервно курит сигариллу. Аккуратно подведённые брови Чонгука взлетают вверх, он недоумённо скользит взглядом по фигуре супруга и, остановившись напротив, спрашивает: — Почему куришь? — На вечере будет важный гость, которого необходимо привлечь к партнёрству. Не забивай голову, малыш. Садись в машину. Пожав плечами, Чонгук усаживается в обтянутый телячьей кожей салон, Донук захлопывает за ним дверь и, обойдя автомобиль, садится рядом. Водитель трогается с места. Ладонь Чонгука оказывается в нежном объятии руки супруга. Альфа гладит её тыльную сторону, смотрит трепетно, влюблённо. Его глаза горят, сверкают восхищением. Чонгуку до сих пор нравится купаться в восторге Донука — чувствовать себя самым красивым омегой на свете. Придвинувшись ближе, он шепчет на ухо: — Ты невероятно красив, — горячее дыхание с ароматом сигарет заставляет скривиться. — Спасибо, альфа, — Донук сияет — он обожает, когда его омега обращается к нему так. От Чонгука подобных слов можно добиться лишь в постели. Их брак — лодка в Тихом океане: раскачивается на огромных волнах, и лишь на них супруги чувствуют бабочек в животе. За скандалом идёт жаркое перемирие, за перемирием — скандал. Так они и живут, носясь по персональному кругу ада. Парадокс страсти: тяни — толкай. Альфа тянется поцеловать, но Чонгук, выставив ладонь, шепчет: — Ты пахнешь сигаретами. Грудной смех разбивает тишину салона. Донук целует щёку и до конца поездки держит за руку — Чонгук с мягкой улыбкой не препятствует. Светский вечер проходит в усадьбе. Её молочный, подсвеченный софитами фасад обнимают дымно-голубые сумерки. Глаза Чонгука горят, когда он видит её, когда не без интереса разглядывает арочные своды балконов с античными колоннами, широкие французские окна со шпросами, распахнутые резные двери. Возле входа гостей встречает одетый во фрак персонал: на их лицах сдержанные улыбки и скучающие взгляды. Винтовая лестница с массивными балюстрадами ведёт Чонгука с мужем наверх — в огромный зал, где проходит приём. Высокие сводчатые потолки украшают барельефы и лепнина. В центре зала широкие мраморные ступени, ведущие на второй этаж: туда, где в неоновом свете сияют балконы с величественными пилястрами и колоннами. В зале полумрак. На полу и стенах играют подвижные узорчатые блики проекции. На фоне, приглушённая гулом собравшихся гостей — музыка. Присутствующие, кучкуясь по группам, не без интереса провожают их пару взглядами. Чонгук в светском обществе чувствует себя, как рыба в воде: его плечи расправлены, подбородок привычно вздёрнут, на губах сдержанная улыбка, в душе огонь. Он купается в чужом восхищении и зависти. Приём проходит в формате коктейльной вечеринки, чтобы пришедшим было удобнее общаться и налаживать контакт. Застеленные бархатом столы отодвинуты от центра. На них стоят закуски и бокалы с вином. Один из бокалов в руке Чонгука — он потягивает белое сухое и, пока муж беседует с деловыми партнёрами, плавает скучающим взглядом по напряжённым гостям, не обращая внимания на скользящие, раздевающие взоры альф, на презрительные сквозь фальшивые улыбки — их омег. Становится душно: на душе и в зале. Среди прочего внимания Чонгук улавливает другое: иное, не поддающееся логическому объяснению. Оно, рассыпавшись мурашками по спине, пробирает моросящей дрожью вдоль позвоночника. Передёрнув плечами, Чонгук взволнованно, стараясь сохранить непринуждённый вид, озирается по сторонам. На балконах, возле входа, даже на лестнице много людей: на Чонгука может смотреть кто угодно. Но лёгкая тревога не отпускает — поднимается с низа живота щекоткой к желудку и выше-выше, пока не замирает в сердце. Следом замирает Чонгук. Их взгляды сталкиваются. Расслабленно развалившись в кожаном кресле возле стены, сидит брюнет. Его кожа сияет бронзой в бликах приглушённого света, уложенные назад волосы открывают точёные линии ухоженных бровей — не скрывают хищный взгляд из-под веера густых ресниц. В чёрном цветочном пиджаке на белую футболку и горчичных брюках омега выглядит точно модель с обложки глянцевого журнала. Не разрывая зрительного контакта, он ухмыляется уголком губ — отмерев, Чонгук хлопает глазами и отворачивается, заливаясь внутренним жаром. Незнакомец приковывает взгляд. Он, как магнитом, тянется к нему: вскользь, невзначай, из-за непосредственного интереса. Редко встретишь вживую такую притягательную, необъяснимую красоту. Она не вызывает зависти — заставляет любоваться. Если бы он был альфой, Чонгук не позволил бы себе подобного в присутствии посторонних людей, в присутствии своего альфы. Но ведь нет ничего такого в том, чтобы поразглядывать красочный принт красных и синих цветков на чужом пиджаке, золотое кольцо с изумрудом на изящном безымянном пальце. Нет ничего такого в том, чтобы половить на себе не менее заинтересованный взгляд и ощутить тепло где-то глубоко внутри, возможно, от выпитого алкоголя. Незнакомец, поняв, что Чонгука смущают прямые улыбки, не улыбается больше. Уперев локоть в подлокотник кресла, он трёт губы указательным пальцем. Вытянутые, ровные фаланги привлекают внимание Чонгука. Он не даёт этому логичное объяснение, не выдумывает оправданий, ведь ничего особенного не происходит — всего лишь интерес. Их взгляды вновь сталкиваются и незнакомец опять ухмыляется: его забавляет растерянность Чонгука. А Чонгук, поджав губы, берёт мужа под руку и отворачивается, старательно пытаясь включиться в разговор. Получается плохо, интерес пересиливает, он косится на омегу, а тот, поймав его взгляд, пьёт вино сквозь улыбку, ставит бокал на стол и поднимается с кресла. Глаза Чонгука округляются — он идёт в сторону их компании. «О, нет. Что, если он спросит, почему я пялился?» — мелькает мысль в голове перепуганного Чонгука. Сердце заходится рваным ритмом. Донук, заметив напряжение, вскользь бросает на Чонгука взгляд. Тот жмётся ближе и дёргано улыбается, будто бы сказанной шутке. Что, если Чонгук дал невербальный сигнал незнакомцу, чтобы тот подошёл? Что он ему скажет? Желудок сжимает — Чонгук глотает вино. Кто-то из компании шепчет: «Ким Тэхён идёт к нам», и уже напрягается Донук. Он выпрямляет и без того ровную спину, расправляет плечи, цепляет на лицо широкую улыбку, и Чонгук замечает, как все смотрят в сторону подходящего и улыбаются так сильно, что, кажется, их улыбки вот-вот порвут их рты. Один он стоит с непроницаемым выражением лица — нервничает, не может улыбнуться. Поведение мужа настораживает. Не может же быть это очередной любовник? Омега до умопомрачения красив, Чонгук не переживёт ещё одного удара ножом в спину. — Господин Ким, рады видеть вас здесь! — включив обаяние на полную, супруг приветствует подошедшего. — Добро пожаловать в Сеул! Как проводите свои дни? Тот, остановившись совсем рядом с Чонгуком, не смотрит на присутствующих, которые, как собачонки, виляя хвостами, ждут, что на них соизволит обратить внимание хозяин. Господин Ким с лёгкой улыбкой пялится на оцепеневшего, но пытающегося держаться спокойно, Чонгука. — Здравствуй, — обращается к нему Тэхён. Бархат его баритона вибрацией отдаёт в груди. «Какого чёрта?!» — думает Чонгук, стараясь не меняться в лице. Тот продолжает с лукавой ухмылкой: — Наша игра в гляделки безусловно была увлекательна, но я посчитал, что нам могло бы быть интереснее поговорить не глазами. У Чонгука мир темнеет, меркнет и угасает. Он предпочитает делать вид, что разговаривают не с ним и, сжав рукав пиджака, поднимает на мужа взгляд, чтобы тот пришел на помощь. Но на помощь приходит не он, а сам господин Ким. — Добрый вечер, господин Чон. Как видите, да, — наклонив голову вбок, он окидывает себя взглядом, демонстрируя своё присутствие, — я здесь. Прилетел только вчера, так что пока только валялся на кровати и смотрел корейские дорамы. Все, как по команде, заливаются смехом, словно Тэхён сказал что-то смешное. Не смеётся один ничего не понимающий Чонгук, оглядывая по очереди присутствующих. Если он улыбнётся, то может показаться глупым, как все они. Возможно, это и привлекает внимание господина Кима. — Ваш супруг? — лёгкостью тона он прерывает бесконечный поток смеха. Приобняв Чонгука за талию, Донук горделиво кивает, но не успевает вставить слова, как всё внимание Тэхёна дарится Чонгуку. — Прекрасен. Я не мог оторвать от него взгляда с момента вашего появления. Вам несказанно повезло, — он говорит всё это Донуку, но смотрит на зардевшегося Чонгука — Чонгука, который вздрагивает, когда бархатистый голос обращается к нему: — Вам безумно идут тёмно-синие оттенки. И шёлк, — его восхищённый взгляд падает в зону декольте, возможно, на колье, но Чонгуку хочется прикрыться, как девственнику перед первым разом. — Вы похожи на ночное небо. Чонгук знает, что похож. Он этого и добивался, но комплименты от господина Кима распаляют жар в груди, и тот, поднявшись по шее вверх, заливает румянцем щёки и кончики ушей. Дыхание перехватывает, но Чонгук находит силы, чтобы прошелестеть неловкое: — Спасибо. — Дорогой, это господин Ким Тэхён — владелец компании VDDI Group, — Донук, наконец, решает представить Чонгуку подошедшего. Его тёплая ладонь успокаивающе поглаживает поясницу, но, как только Чонгука отпускает волнение, Донук продолжает: — Он твой ровесник. Не смущайся так. Если бы не его умение держать лицо в стрессовых ситуациях, глаза Чонгука вывалились бы из орбит. Залившись краской, он больше не походит на ночное небо, скорее на Юпитер или Марс, Чонгук в этом абсолютно уверен. Господин Ким с улыбкой продолжает смотреть, разглядывать беззастенчиво его смущение и конфуз. — Господин Ким, — обращается Донук уже к Тэхёну, — раз вы здесь, думаю у нас есть прекрасная возможность обсудить предстоящее партнёрство… — Конечно, господин Чон, — перебивает тот, — И мы обязательно обсудим. Но сегодня я предпочту отдохнуть, если позволите, — его вежливый тон контрастирует с давящей аурой, улыбка с прямым взглядом. «Если позволите» — явно не требует ответа, это обусловленная точка, черта, которую переступать не стоит. Удивление и интерес вспыхивают в Чонгуке, когда он видит заминку Донука. Тот улыбается, но чувствует неловкость, как осаженный взрослым мальчишка. «Вау» — единственное слово, крутящееся в голове Чонгука, а господин Ким продолжает: — Пригласите меня лучше на ужин. В более неформальную обстановку, где я буду сговорчивее, — он подмигивает, превращая просьбу в шутку, но Чонгук напрягается и пронзает флиртующего недоумённым взглядом, пока Донук расцветает. — Конечно. Прошу меня простить за напор. Присоединяйтесь к нашей компании, а вас я заранее приглашаю в ресторан, который не так давно полюбился нам с супругом. Там потрясающая кухня. Чонгук перестаёт держать лицо. Он округляет глаза и неверяще озирается на мужа, который дарит свою слащавую улыбку другому — не ему, не супругу! Становится мерзко на душе. Вечер кажется испорченным. В голову навязчиво врываются видения: Тэхён соблазняет мужа, целует его, прижимает к себе, стонет под ним. Чонгук глушит вспышки, давя в себе любые проявления эмоций, чтобы по запаху было невозможно считать его присутствующим. Но Тэхёну не нужны феромоны, чтобы считать обиду и замешательство на лице Чонгука. Уголок его губ тянется вверх в лёгком подобии ухмылки, он поднимает свои невозможно выразительные глаза на Донука, и Чонгуку хочется его толкнуть и наорать, чтобы прекратил соблазнять тут всех вокруг. — Не стоит. Думал, вы пригласите меня с супругом к себе, — на лице Чонгука одно выражение сменяется другим со скоростью света. Тэхён, словно намеренно выделяет тоном обязательное присутствие Чонгука на ужине. — Мы бы познакомились поближе, стерли ненужные границы, нашли контакт. Но, право ваше. — Нет-нет. Так безусловно лучше! — попадается на крючок Донук. — Мы с мужем приглашаем вас к себе. — Ох, вы так гостеприимны, — с лисьей улыбкой тянет Тэхён. — Обязательно навещу вашу семью, — у Чонгука кружится голова. Незнакомец так ловко манипулирует его мужем, тасуя карты, раскладывая их так, как удобно и выгодно именно ему, но Донук либо не замечает, либо, находя в этом свою выгоду, подыгрывает. До плеча Чонгука дотрагиваются пальцы с изумрудным перстнем. Он вздрагивает, переводит вопросительный взгляд на омегу. — Не составите мне компанию? Хотел пройти на террасу. Вы могли бы скрасить моё одиночество, — его грудной бархат и ласка в голосе смущает. Чонгук теряется, смотрит на мужа, словно спрашивая одобрения. Тэхён видит заминку и добавляет, обращаясь к Донуку: — Господин Чон, вы не против? — Конечно нет. Ступай, дорогой, — Донук мягко подталкивает в спину, как ребёнка, а Чонгук возмущается внутри: он может, не хочет! А теперь у него нет права выбора. — Чонгук, вы вправе отказаться, если против, — предлагает Тэхён. А Чонгук после сказанных слов точно не против. Лёгкое смущение вкупе с интригующим интересом ведут его вслед за Тэхёном к открытой террасе. Он следит за его расслабленной походкой: такой, словно Тэхёну принадлежит и организованный вечер, и вообще весь мир. Спокойная уверенность не граничит с надменностью. О таких говорят: человек без комплексов. Такие не думают, как они выглядят со стороны, они заведомо знают, что автономно выглядят прекрасно. Им даже не нужно задумываться о подобных мелочах. И Чонгук немо соглашается с такой подачей — Тэхён выглядит потрясающе. Он садится на одиноко стоящую скамью возле балюстрады, расслабленно откидывается на спинку, достаёт пачку сигарет и поднимает взгляд на подошедшего Чонгука. — Куришь? — спрашивает он, переходя на неформальный тон. Всё ещё находясь в напряжении, Чонгук отрицательно качает головой: не хватало, чтобы после Донук причитал, что от него несёт, как от пепельницы. Зажав сигарету в зубах, Тэхён кивает на место возле себя и поджигает — Чонгук садится, — выдыхает дым, поворачивается корпусом и, закинув руку на спинку скамьи, с улыбкой разглядывает лицо Чонгука в свете тусклого уличного фонаря. Молчание затягивается. Чонгук смотрит перед собой, не понимая, как перестать зажиматься, гадая, оценивают ли его как соперника или просто изучают. — Что? — не выдержав, выпаливает он и чувствует лёгкое прикосновение чужих пальцев к спине. Длиной всего в секунду, словно Тэхёну захотелось пощупать его. — Я гей, — отвечает он не на предыдущий вопрос, а на тот, что крутился на периферии сознания с момента, как их взгляды встретились. Предполагать и слышать — не одно и то же. Из уст Тэхёна это звучит горделиво и флиртующе, будто этим признанием он обозначил свои намерения — траекторию построения их возможного общения. Лёгкое раздражение из-за неуместной ревности упархивает из тела, но вслед за ней приходит шок, потому что Тэхён улыбается уже не насмешливо, как казалось прежде, а вполне заигрывающе. — Ч-что? — хрипит Чонгук пересохшим горлом. — Я гей, — тише повторяет Тэхён. Тише, не чтобы никто не услышал, а тише, чтобы задать атмосфере интимность. И срабатывает. Чонгук пугается вспышки в груди, пытается незаметно отодвинуться и зачем-то ещё раз переспрашивает «что?», а Тэхён разряжает обстановку грудным смехом, который вибрацией от скамьи отдаёт в спину Чонгука. Становится щекотно. — А твоему словарному запасу не позавидуешь. — Зачем мне эта информация? — удивляется Чонгук. — Зачем? — он затягивается, намеренно беря интригующую паузу, чтобы у Чонгука скрутило от волнения живот, медленно выдыхает дым и отвечает: — Чтобы не сцапал меня преждевременно в порыве ревности. Ты ведь хотел этого, не так ли? — приподняв бровь, спрашивает он. У Чонгука горят щёки от его томных взглядов, томного голоса, томной уверенности в себе, томного, совершенно неуместного флирта. — Не так. — Не так? — поняв, что своей манерой слишком смущает мальчишку, Тэхён сменяет улыбку с заигрывающей на открытую и светлую. Он знает ответ, а его Чонгука располагает дружелюбие, отпускает волнение. Поджав губы, которые сами тянутся в улыбку, он сдаётся: — Ладно. Так. В вечерней тишине раздаётся их тихий смех. Тэхён вновь проводит пальцем по плечу и, не почувствовав напряжения, укладывает на него тёплую ладонь. — Как странно, — из тихого голоса исчезает веселье. — Я же смотрел на тебя. У Чонгука вновь пожар везде: в груди, на щеках, ушах и немного внизу живота, от волнения, конечно же. Он понимает, что с ним откровенно заигрывают, что его соблазняют. И это ощущается, как нечто волнительное, но Тэхён однозначно не вызывает романтическую симпатию в Чонгуке, скорее детское восхищение, как чем-то прекрасным, загадочно красивым, трудным для понимания. Тем не менее, когда с тобой флиртует объект восхищения, это заставляет волноваться и внутренне дрожать. — Прекрати, пожалуйста, — жалобно просит он, но Тэхён, закусив нижней губой улыбку, придвигается ближе. В его карих глазах мерцают блики уличных фонарей и льющегося из окон света. От него пахнет чем-то неразличимо сладким, чем-то ягодным. Запах не похож на аромат Чимина, но тоже приятен, к нему хочется принюхаться, чтобы различить — не более. — Что прекратить? — шепчет Тэхён. А Чонгук хочет запищать, как подросток, и вскочить со скамьи. — Делать это. – Это? — он придвигается совсем близко — Чонгуку больше некуда бежать, не куда двинуться: позади не осталось места. Он улавливает в глазах Тэхёна искры веселья: тот забавляется, смущая намеренно. Их зрительный контакт длится не дольше трёх секунд, но Тэхёну хватает, чтобы задаться вопросом: — Так ты тоже гей? — Что?! Нет! В смысле? — округлив глаза, выпаливает Чонгук и, подняв руку с обручальным кольцом, трясёт ей перед носом Тэхёна. — Я замужем! Тэхёна цацка не впечатляет и не убеждает. Его непроницаемый вид так и остаётся непоколебимым, взгляд сканирует лицо Чонгука, у того горят щёки. Он молится, чтобы в тусклом свете фонарей это не было заметно. Но Тэхён, как всевидящее око, видит всё и с лёгкостью читает чужую тревогу. Он опускает глаза на губы Чонгука — тот их нервно облизывает, поджимает и разрывает зрительный контакт. Он так очевиден перед закостенелым геем и так свято верит, что его волнение невозможно считать. Признаться честно, Чонгук и сам не понимает свою реакцию. Он, как задержанный полицейским вор: знает, что ничего не крал, но всё равно нервничает. — Замужем, — соглашается Тэхён. — Ну и что? Твоя реакция так очевидна. У Чонгука застревает воздух в лёгких, он едва успевает бросить на Тэхёна возмущённый взгляд, как тот заливается смехом и хлопает по плечу. — Не волнуйся. Я унесу твою тайну в могилу. Обещаю. — Какую к чёрту тайну?! Я не гей! — Хорошо-хорошо, «негей», расслабься, — сделав вид, что сдаётся, соглашается он. — Лучше скажи, откуда у тебя ссадина на виске? У Чонгука за весь пережитый за вечер стресс начинает дёргаться глаз. Душа ухает в пятки, он распахивает сумку и принимается без слов, но в панике рыться в содержимом. Достав зеркальце, он пытается в темноте разглядеть на виске след от удара и чертыхается. Лезет за консилером, вбивает в кожу и негодует: сколько он мог проходить с ссадиной? Сколько людей видели её? Удивлённо нахмурив брови, Тэхён следит за паникой и не может понять, отчего Чонгук так остро реагирует на какое-то пятно. Закончив с сокрытием улик, Чонгук выдыхает, убирает всё в клатч и, закрыв его, вздрагивает от прохладного прикосновения чужих пальцев. Он вопросительно смотрит на Тэхёна, а тот, стерев все ноты флирта, мягко говорит: — Плохо размазал. Я поправлю? Чонгук неуверенно кивает. Пальцы аккуратно порхают по виску, вбивая тональное средство. Тишина не разбивается вопросами, которые так и кружат в головах обоих. Тишина расслабляет. Дует ветер, а пальцы Тэхёна уже тёплые, как и взгляд, как и улыбка. Чонгук зеркалит её с благодарностью — с благодарностью, что Тэхён тактично молчит. Хлопает балконная дверь — как по сигналу, они отодвигаются друг от друга. Раздаётся смех Донука, и Чонгук бросает полный мольбы взгляд на Тэхёна. Тот не понимает, о чём его просят, но кивает. Шумная компания подходит к ним и завязывает ненавязчивый разговор. Они закуривают, спрашивают, о чём шептались, но Тэхён мягко, но ловко даёт отпор, пресекая все будущие вопросы на корню. — Ой, альфам тоже хочется пошушукаться! — сделав голос слаще, дразнит он. — Наши омежьи дела вас не касаются, — все смеются. Чонгук молчит, не замечает внимательного взгляда мужа, вздрагивает, когда Тэхён, приобняв его за плечи, продолжает: — Мы подружились. Теперь в Сеуле наверняка будет веселее, да? — он легко толкает Чонгука, намекая, чтобы тот стёр думы с лица. Поняв намёк, он стирает, расплывается в улыбке и кивает.

***

Глубоко за полночь. Особняк семьи Чон погружён во тьму. Тускло горят лишь фонари на подъездной дорожке, да арочный свод с входной дверью. В неё и вваливается Чонгук с мужем. Они пьяны, навеселе, не замечают тишины и сумрака, смеются, поднимаясь по винтовой лестнице. Их пальто остаются на полу в холле. Донук шутливо щипает Чонгука за попу и бёдра, тот отмахивается как может, спотыкаясь об ступени. Его заботливо хватают под руки, ведут по коридору к спальне. У Донука настрой на секс, а Чонгук пьян и ластится, позабыв на время обо всём плохом, что с ними случилось, пока его не прижимают к стене за закрытой дверью их спальной комнаты. Губы мужа пылко сминают его, язык напористо толкается в рот, феромоны ударяют по голове и коленям. Не сразу поняв, что происходит, Чонгук безвольно даёт себя целовать, но не отвечает, пока в пах не вжимается эрекция Донука. Кожа покрывается ледяной испариной. Распахнув глаза, он пытается сфокусировать взгляд, мычит в поцелуй протестующе, но Донук, оторвавшись от губ, переходит поцелуями на челюсть, подбородок, шею. Всасывает кожу. Только не это. У Чонгука слабнут конечности, уходит земля из-под ног, растёт возбуждение. Тело реагирует на альфу, на феромоны, на ласку, но разум — нет. — Нет! — собрав крупицы здравого рассудка, Чонгук толкает Донука в грудь. Алкоголь, поцелуи и аромат, что за четыре года стал родным — туманят разум, смазывают границы дозволенного. Но Чонгук понимает, что не хочет: не хочет ложиться под изменника, не хочет давать своё тело в пользование для справления нужды. Только не после всего, что он узнал. Он будет чувствовать себя мусором. Физическое возбуждение и моральное отторжение разрывают на части. Сердце грузно ударяется о рёбра. Расфокусированный взгляд Донука падает вниз: на эрекцию Чонгука. Ухмыльнувшись, он смотрит в глаза, подходит ближе и шепчет: — Я понял. Ты ещё обижен, — он ласково обнимает за талию, целует в скулу, и горячо шепчет на ухо: — Тогда позволь принести тебе удовольствие. Чонгук хмурится, не понимая, к чему его склоняют. Он не позволит даже пальцами себе помочь. Но Донук оседает на колени — и глаза Чонгука в неверии широко распахиваются, из груди вылетает воздух вместе с тихим «ох». Его рубашку расстёгивают, огненные губы мажут по низу живота. Тот непроизвольно втягивается. Лёгкие обдаёт огнём, он медленно стекает вниз, к паху, наливая эрекцию крепким возбуждением. В ночной тишине звякает металл ремня, вжикает молния ширинки, шелестит шёлк брюк, спадая с ног оцепеневшего Чонгука. Донук никогда не отсасывал ему. Никогда. Никогда! Но вот он проводит носом по спрятанной в кружеве эрекции, шумно вдыхает омежьи феромоны и, подняв расширенные зрачки на Чонгука, тянет резинку белья вниз. У Донука чёткая позиция в постели: он не берёт в рот, полагая, что удовольствие омегам больше приносит анальная стимуляция. Минет — омежий удел. Язык, горячий и обжигающий, скользит от основания вдоль всей длины. Ноги слабнут. От них россыпью мурашек поднимается дрожь, она охватывает всё тело. Огненный рот накрывает чувствительную головку. Пальцы Чонгука зарываются в волосы Донука, из распахнутого рта вылетает стон, веки прикрываются. Альфа сосёт неумело, но старательно: заглатывает наполовину, старается не чавкать, работает языком, дразнит уздечку и дырочку уретры. От последнего у Чонгука подгибаются колени и растёт желание. Сжав волосы у корней, он направляет Донука, проталкивая член глубже. Но тот, хоть и давится, старается расслабить горло и, зажмурив глаза, принимает глубже. — Блять, — выдыхает Чонгук. Запрокинув голову, он втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Во рту Донука горячо, как в жерле вулкана. Покачивая головой, он сжимает его бёдра, тяжело дышит и давится слюнями, но Чонгука это лишь больше заводит. Такой неумелый. Рукой в его волосах Чонгук задаёт ритм и, набрав скорость, не позволяет отстраниться, гоняясь лишь за своим наслаждением. Пах греет, скручивает тугими узлами в преддверии скорого конца. Головка, упираясь я в заднюю стенку глотки, скользит дальше, но не так глубоко, как хотелось бы: так, чтобы Донук давился и захлёбывался членом, как, тогда захлёбывался Чонгук в стремлении принести ему удовольствие. Ухмыльнувшись своим мыслям, он опускает глаза на мужа. У того слюни, смешанные с предсеменной жидкостью, стекают из уголков рта и капают на пол. Он неаккуратен, но в своей старательной неаккуратности до безобразия привлекателен, желанен — желанен не в хорошем смысле: его неплохо было бы трахнуть за всё плохое, что он сделал. Чонгук на пробу набирает скорость, а Донук, сжав его бедра, поднимает влажный, полный желания взгляд, словно демонстрируя свою готовность. Он замирает, и Чонгук берёт всё в свои руки: его голову. Тянет за волосы и по нарастающей увеличивает скорость, пока каждый толчок не начинает сопровождаться грязными чавкающими звуками. Донук хмурится, терпя рвотные позывы, стонет, пуская вибрацию по члену, рефлекторно сглатывает, дабы отогнать тошноту, но Чонгуку нравится. Он стонет, затормаживая на глубине, упираясь головкой в стенку горла. Донук вновь непроизвольно сглатывает, тяжело дышит, втягивая воздух через нос, сжимает до белых пятен бёдра Чонгука. А Чонгук чувствует, как по ним с внутренней стекает смазка из пульсирующего прохода. Почувствовав, как оргазм наступает на пятки, он снимает рот со своего члена. Наблюдает, как Донук облизывается, вытирает мокрые губы, как поднимает свой маниакальный взгляд на него. Он тот ещё извращенец: его член в брюках до сих пор каменный. Чонгуку хочется наступить на него только от одной мысли, что тот бывал в других. В бреду он хватает Донука за волосы, тянет на себя и, придерживая у основания, шлёпает головкой по призывно раскрытым губам. Донук смотрит в глаза, открывает рот шире — вошёл во вкус, — пытается лизнуть, но Чонгук с дикой ухмылкой забавляется, шлёпая и по нему, мол, давай попроси лучше. Донук вторит ухмылке, но слабее, в порывах заполучить член в свой жадный рот. Сжав крепче волосы в кулак, Чонгук безмолвно требует повиновения. По раскрасневшимся от минета губам мажет налитая багровая головка. — Хочу выебать твоё горло, — завороженно шепчет Чонгук. От власти его ведёт ничуть не меньше, чем от алкоголя. В активной позиции он впервые, и ему до дрожи нравится подобный расклад. Донук ухмыляется, едва успевает прикрыть глаза, когда головка члена проезжается по его скуле, шлёпает по щеке. — Давай, — шепчет он, поднимая полный похоти взгляд на Чонгука. — На кровать, — Донук, как по команде, встаёт с колен, шатаясь, идёт к постели и слышит безоговорочное: — свесь голову. Он и не думает ослушаться, если это поможет его омеге выплеснуть всю злость и негодование, если так ему будет легче. Остановившись возле места, где ещё утром сидел зарёванный, перепуганный Чонгук, Донук замирает, оглядывается, а Чонгук, сжав челюсти, смотрит туда же и думает о том же. Он скидывает блузу — шёлк струится по его плечам и падает на пол. В ночном сумраке его тело выглядит, точно выкованная из мрамора античная фигура. Его волосы зачёсаны назад, волнистая выбившаяся из укладки прядь спадает на лицо, член стоит горделиво, багровая головка мерцает в льющемся из незашторенного окна сумеречном свете. Донук сглатывает, неохотно уводит взгляд. Чонгук божество, с этим фактом он даже не собирается вести внутренний спор. Его аромат, его вид, его взгляд, его голос — всё будоражит нервы Донука. Он ложится на кровать, свешивая, как было велено, голову, раскрывает рот и прикрывает глаза, когда тихой поступью к нему подходит Чонгук. — Открой шире. Донук послушно открывает рот. Уперевшись рукой в кровать, Чонгук обводит головкой контур губ и, не заметив сопротивления, толкается, погружая длину во влажный жар. Дрожь простреливает позвоночник, в жилах запекается кровь. Бедра Чонгука мягко подаются вперёд, и даже мелкие фрикции приносят невероятное наслаждение. Донук гладит его по бедру, безмолвно одобряя, обозначая, что он готов принять глубже. Чонгук толкается глубже. Член проскальзывает в глотку, Донук старательно её расслабляет, пытается не подавиться, но давится, захлёбываясь слюной. Чонгук даёт отдышаться ничтожные секунды и вновь направляет каменную плоть в рот. Он неторопливо набирает темп, периодически вынимая член, чтобы альфа перевёл дух и не захлебнулся слюной. Но тот учится быстро: приноравливается, перестаёт давиться, дышит через нос, старается не сглатывать, поняв, что этим и провоцирует рвотные позывы. У Чонгука перед глазами лопаются звёзды от мягких чавкающих звуков, от хлюпа слюны. Муж тянет за бедро, жадно вдыхает аромат его феромонов, непроизвольно подается тазом вверх. Его ширинка вздымается, он возбужден не меньше Чонгука. Острое возбуждение граничит с чувством унижения и приносит удовольствие. Удовольствие — похоть. В ней и захлебывается Донук, давясь членом, заглатывая глубже, подталкивая тяжело дышащего Чонгука, сминая его голое аппетитное бедро, напрягая ноги. Ему нравится не трогать себя, нравится, как Чонгук вынимает член, шлепает головкой по губам. Донук тянется облизать его, захватить в рот, но над ним потешаются, с глухим смешком не давая сделать это. В ночной темноте глаза Чонгука сверкают, точно лезвие ножа. Он пронзает им Донука, улыбается дико, смотрит пьяно от накрывающего возбуждения. Ему сносит крышу. Он мажет членом щёки, нос, губы, скулы. Донук, смиренно прикрыв глаза, поддаётся, наслаждается не меньше, чувствуя искупление за содеянное. Его грудь высоко вздымается, раскрыв рот, он судорожно дышит и мычит, когда его затыкают членом: грубо, резко, больно. Он хмурится, сжимая кожу на бедре Чонгука. Но тот не замечает, не двигается, закинув голову, тихо стонет. Головку сдавливают стенки горла в глотательных движениях. Чертовски приятно. Он видит Донука шлюхой, толкается резко в него, словно стараясь протолкнуть член глубже и отстраняется, когда тот начинает давиться, задыхаться, шлепать по бедру. Его лицо все мокрое: в предэякуляте, в слюнях. Наверняка ему бы самому не понравилось, если бы Чонгук так мокро отсасывал ему. — Полегче? — Пожалуйста, — прикрыв глаза, шепчет альфа и вновь открывает рот, гостеприимно приглашая Чонгука в его жар. Тот дёрганно ухмыляется, погружает плоть медленно. Взгляд его падает на горло: его распирает от толщины его члена. Чонгук стонет, увеличивая скорость, прихватывает за шею, гладит, чувствует ладонью свои толчки. Глаза увлажняются, перед расфокусированным взором всё плывет. Колени подкашиваются, он сгибается, переходя на короткие фрикции, перебарщивает с силой, давя на горло. Донук мычит, пытаясь вдохнуть, хотя бы каплю спасительного кислорода. Чонгук видит, как он сжимает свой стояк через брюки, как пытается подрочить и ухмыляется. — Убрал руку, — режет он, не сбавляя темп. Донук стонет и, сжав свою эрекцию напоследок, опускает руку, хватается за покрывало, сминает его. Его колени дрожат от напряжения, он то и дело норовит толкнуться вверх в воображаемую в своей голове задницу или рот — Чонгуку плевать. Главное, именно он получает удовольствие. Оргазм наступает на пятки. Феромоны альфы — его желание — пробирает до самых костей, по бёдрам Чонгука стекает смазка, она капает на лицо Донука: на его лоб, нос, глаза. Но тот бы с радостью вылизал Чонгука во всех местах. Ладонь Чонгука вновь на горле, вновь ощущает скольжение члена. В паху схватывает огнём, волна тока раскатом проносится по венам, голова идёт кругом. Глаза Чонгука, дикие и тёмные, смотрят в пустоту. Его накрывает похоть, уши ласкают хлюпающие звуки, чавканье, мычание и стоны Донука. — Папочке нравится? — с дрожью в голосе выдыхает он. И слышит пропитанный наслаждением стон, видит, как бёдра альфы мелко дрожат: он готов кончить, не притронувшись к себе. Папочка — мерзкое, неправильное, омерзительное обращение, но точно передающее динамику их отношений: Чонгук —зависимый ребёнок, не умеющий жить самостоятельно без одобрения родителя — родителя, который упивается его беспомощностью и нуждой, поощряя, внушая, подогревая чувство неполноценности, несостоятельности. С таким взрослым, как он, сильным, уверенным в себе, готовым решить любые проблемы и избавить от любых тягот, жизнь Чонгука находится в блаженной безопасности. Мнимой. Есть несколько типов созависимых отношений, но объединяет их одно: жертва, болезненно нуждающаяся в защите, любви, одобрении и принятии партнера, и агрессор, проявляющий чрезмерную заботу и власть, тотально доминирующий в паре. «Агрессор» в своей позиции стремится быть нужным «жертве», а «жертва» болезненно нуждается в «агрессоре» — тандем, в которым им обоим плохо, но по отдельности ещё хуже. Донук чувствует себя важным, когда Чонгук нуждается в нём, а Чонгук чувствует себя счастливым лишь, когда нужен Донуку. Когда «нужность» уходит, один из партнёров ощущает себя неполноценным, раздавленным, никчемным, ведь их самооценка и самоопределение напрямую зависит от того, как партнёр их воспринимает. Пульсирующий проход горит, из него вытекает природная смазка. Чонгук себе в удовольствии не отказывает: заводит руку за спину и, размазав выделения, толкается в тугой жар. Пальцы прицельно давят на нужную точку, колени подкашиваются, из груди вырывается стон, бёдра подаются вперёд, и тугие белесые струи орошают, заполняют горло Донука — Донука, который следом, приподняв бёдра, кончает в штаны, так и не притронувшись к себе. Перед глазами мелькают цветные пятна. Вынув опадающий член с грязным мокрым хлюпом изо рта, Чонгук оседает на пол. Оглушительный оргазм, разбив тело на осколки, свинцом растекается по обмякшим мышцам. В ушах стучит кровь. Лёгкие горят от частого дыхания. В голове фоном звенит одна единственная мысль: что это было? У Донука одышка. Сглотнув ноющую боль в горле, он открывает мокрые глаза, смотрит в тёмный потолок — на нём пятнами пляшут тени от деревьев с улицы. Отвращение к себе тесно переплетается с негой в теле после оглушительного оргазма, после морального удовлетворения. Чонгук чертовски горяч в ненасытной погоне за наслаждением: с дикой улыбкой, со сталью в голосе, с маниакальным блеском в глазах. Мерзко. Донуку понравилось, оттого и не укладывается в клишированную, шаблонную, привычную составляющую жизненной парадигмы. У альф подобное должно вызывать отвращение, альфы не стонут, как обученные проститутки, с членом во рту. Но Донук знает, что далёк от определения нормальности. — Я в душ, — хрипит он, снимая своё грузное тело с кровати. Чонгук молчит, всё ещё смотрит в пол, не желая поднимать глаза на мужа. Ему хорошо. Ему стыдно за себя. — Ты со мной? — Нет. Дверь ванной хлопает. Чонгук моется в душевой соседней комнаты. Горячая вода струится по вьющимся волосам, осунувшемуся лицу, напряжённой спине. Очевидное отрицать сложно. Чонгук отрицает. Трёт кожу мочалкой, будто вместе со снятым верхним слоем эпидермиса сотрутся мысли: он трахает сам, вгоняет член в тугую задницу, слышит мелодичные стоны, мнёт молочные пышные ягодицы. — Чонгу-у-ук, — сладко стонет плод его воображения. — Блять, — шепчет Чонгук, распахнув глаза. Мерзко. Откуда подобные мысли в его голове? Он не отошёл от эмоционального вечера, не отошёл от разговора с новым знакомым, от неуместного вопроса по поводу его ориентации, от первого в жизни минета. Чонгуку нравятся альфы. Он был только с альфами. И будет только с альфами. Рядом спит муж. Холодный свет от смартфона освещает лицо Чонгука, палец всё скользит-скользит по экрану, листает сетку фотографий, глаза сканируют до боли заученную страницу аккаунта. Он засыпает с телефоном в руках. Тот садится и гаснет, забываясь таким же крепким сном, как Чонгук.