unholy

Открыв глаза, он понимает, что в комнате находится один. Тонкая полоса света, просочившись сквозь закрытые шторы, расчерчивает золотым свечением пол и падает на смятое в ногах шёлковое одеяло. Часы на прикроватной тумбе показывают полдень. Едва успев отнять голову от подушки, Чонгук уже в телефоне, уже проверяет пришедшие за ночь уведомления. На лице след от наволочки и отёк от лишнего выпитого за вчерашний вечер, а в телефоне ничего лишнего, кроме взаимной подписки от Тэхёна. Вздохнув, он садится и, скрестив ноги, принимается отщипывать пальцами сухую кожицу с губы — дурная привычка, от которой так сложно избавиться, особенно находясь в бессознательном состоянии. Чонгук заходит в инстаграм, по инерции на нужную страницу через вкладку «сохраненные», через папку «.» с одной единственной непримечательной фотографией — чтобы наверняка никто не догадался, — и не замечает, как уголки губ начинают ползти вверх: аккаунт Чимина открыт, а значит, он не заблокировал Чонгука за подписку. «И что теперь?» — мысль, которую обрывает тихий стук в дверь. — Войдите! Улыбка Мёнсо, даже если слабая и робкая в силу профессионализма, может развеять тучи над головой, а сам Мёнсо, расшторив окна спальни, впускает в жизнь Чонгука солнечный свет. От мужчины веет родительским теплом, а от приготовленного им завтрака — аппетитными блинчиками и чаем с бергамотом. Чонгук радостно улыбается и, подложив под спину подушку, освобождает возле себя место. Щёлкнув подножками, Мёнсо опускает поднос на кровать: на украшенной голубыми цветами фарфоровой тарелке стопка румяных блинов, в соуснице ягодный джем, а из носика пузатого чайника струится ароматный пар. — Вы проспали завтрак, — его тихий грудной голос отзывается теплом в сердце Чонгука точно так же, как и улыбка, и паутинки мимических морщинок возле золотисто-карих глаз. — Вот это да! Завтрак в постель прям как принцу! — улыбается Чонгук, нетерпеливо потирая ладони, пока Мёнсо поджав губы, чтобы не рассмеяться его детскому настрою, наливает в чашку чай. — Чем же вы не принц? — по доброму усмехнувшись, Мёнсо отступает от кровати на шаг, складывает руки перед собой в замок и с улыбкой наблюдает за восторгом, причина которому — он. — Ой, да! — смущается Чонгук, но смущение скрывает за широкой улыбкой и смешками, отрезая кусочек блина. Макнув в джем, отправляет в рот. Зажмурив глаза и нахмурив брови от наслаждения, он мычит и кивает. — Нравится? — Нравится?! Да это божественно! Нет ничего лучше на свете, чем вкусная еда, чем ягодный джем, чем твои потрясающие блинчики! — размахивая столовыми приборами, тараторит Чонгук. Воздушные, сладкие, ароматные, невозможно вкусные в хмельное утро блины поднимают Чонгуку настроение до отметки ста из десяти. С ласковой улыбкой Мёнсо следит за его трапезой. На душе, наконец, становится спокойнее. — Что-нибудь ещё желаете? — Где муж? — не отвлекаясь от еды, с набитым ртом бросает Чонгук. — Господин Чон уехал на работу как обычно. Велел не будить вас до полудня. Слизав джем с губ, Чонгук смотрит на тарелку и старательно гонит вспыхнувшие из-за заботы альфы тёплые чувства. Если не брать в счёт измену, то всё в их жизни осталось неизменным: Донук, как и был внимательным, ласковым, опекающим мужем, так им и остался. Но какая к чёрту разница, если он поднял руку? Если вымотал все нервы? Если трахает других? — Ясно, — безразлично бросает Чонгук, закончив уничтожать в себе те слабые проблески зародившегося света. Мёнсо неловко мнётся у кровати, очевидно, не решаясь задать волнующий вопрос. В памяти всплывает взволнованный взгляд и тревожный шёпот «Я могу доложить». Дожевав, Чонгук, не поднимая головы, стреляет глазами в его сторону, и тот, растерявшись, вздрагивает. — Хочешь что-то спросить? Он всё ещё мнётся. Но решает, что намного важнее спать спокойно, нежели гадать и накручиваться себя, перебирая всевозможные варианты произошедших событий и событий, которых можно было бы избежать, не прояви он трусость ранее. Мёнсо отвечает: — Да. — Давай. — Как вы… себя чувствуете? — тихо спрашивает он. Взгляд Чонгука меняется, когда он, задрав голову, дарит Мёнсо очаровательную улыбку. В его чёрных глазах сверкают блики солнечного света и искры зародившейся радости, словно он давно ждал простого вопроса «как ты?» — Мне не положено… — Сядь, пожалуйста, Мёнсо, — мягко просит Чонгук и, заметив, что бета всё ещё не может решиться, с нажимом повторяет: — Садись. Я настаиваю. Вздохнув, домработник присаживается на край незаправленной постели и, положив руки на колени, опускает на них глаза, которые, как магнитом, то и дело норовят скоситься к пятну на виске. Незамаскированная косметикой и волосами ссадина, потемнев, теперь больше походит на небольшую гематому. Она не сочетается с ясным взглядом и чистой непосредственностью Чонгука. У Мёнсо разрывается сердце. Как можно ударить такое светлое дитя? К нему хочется протянуть руки и обнять. Но кто такой Мёнсо, чтобы позволить себе подобную вольность в сторону своего господина? Чонгук же, очевидно не разделяя его мнения, убирает поднос с кровати, садится ближе и, чтобы привлечь внимание Мёнсо, прикасается к его плечу. Вздрогнув, тот поднимает взгляд и старается смотреть в глаза, а не на ушиб. Выходит плохо. Чонгука не смущают его метания. — Переживаешь? — поглаживая по плечу, тихо спрашивает он. Мёнсо кивает. — Он ударил меня, но, кажется, сам испугался этого. Не переживай так сильно. — Так нельзя, господин Чон, — качает головой Мёнсо. — Никто не должен распускать руки. Это проявление слабой воли. Чонгук задумывается над своим поступком: над распусканием рук, над грязными, выплюнутыми в пылу гнева словами в сторону постороннего человека. — А если это связано с изменой и нет сил терпеть гнев или обиду? — Если это не связано с физической защитой, то бить других нельзя, — отрезает Мёнсо и затихает, кажется, задумываясь о чём-то. Чонгук терпеливо ждёт. — Насколько человек слаб волей и разумом, что не может совладать с собой, чтобы удержать себя от насилия? Выходит ему не под силу переживать интенсивные эмоции. Маленькие неокрепшие разумом дети могут ударить от обиды папу или отца. И разве идёт в сравнение кулачок ребёнка с тяжёлой рукой взрослого человека? — вслух рассуждает он. А Чонгук, опустив глаза в пол, все сказанные слова в сторону Донука примеряет на себя. Если бы не цветы, он чувствовал, что вцепился бы в волосы Чимина, точно бы ударил по лицу или куда смог бы дотянуться. Ярость захлёстывала так, что казалось, её невозможно было восстановить. — Есть множество факторов разрушающих личность. Стресс, воспитание, зависимости. Любого рода зависимости, я имею ввиду, не только самые известные, вроде наркотиков и алкоголя. Я говорил вам, что господин Чон давно не спокоен, — добавляет Мёнсо. — Простите за мою вольность, я спрашиваю, чтобы понять, а не донести на вас хозяину. Вы также вправе не отвечать, — он переводит взволнованный взгляд на Чонгука и после кивка спрашивает: — вы изменили мужу? Поэтому он ударил вас? Чонгук грустно ухмыляется и, пожав плечами, говорит как есть: — Нет. Но подумал он именно так. Он замолкает и, подтянув колени, укладывает на них подбородок. Как странно открываться людям: первое, что чувствуешь, рвение, желание разделить с кем-то горесть или радость, а после приходит чувство вины и сожаления. Чонгуку хочется быть открытым, но папа учил: «промолчи — за умного сойдёшь» и «не открывай душу людям, чтобы в неё не плюнули». Что делать Чонгуку, если молчать нет сил, если он чувствует, что ему не хватает опыта, знаний, мыслей? Что делать, если он чувствует, что ответы находятся где-то на поверхности, но в силу замкнутости, в силу привычки, не может получить их? Вбитые убеждения извне так порой мешают быть тем, кем хочется сердцем. «Не доверяй никому», — звучит глупо. Глупо, потому что подобные призывы учат не осознанности, а избеганию любых мнимых опасностей, которых может и не быть. Мышление Чонгука циклично: бег по кругу. Он привык, как учил родитель, не обсуждать назревающие конфликты или сомнения, привык молчать, терпеть, не открывать душу, потому что в неё так или иначе плюнут. Чонгук воспитывался в семье, где альфа её глава, от папы он перенял взгляд: муж — центр вселенной. Если повезёт с партнёром, то в блаженном неведении жить приятно. Купаться в лучах заботы, опеки, любви главы семьи, как в любви опекающего, огораживающего от опасного мира родителя. Чонгуку было хорошо в любви и заботе взрослого, обеспеченного, красивого, сексуального, умного, рассудительного супруга. Жить под тёплым крылом, чувствовать уверенность в себе от его восхищенных взглядов, от его трепетного внимания, от дорогих подарков, от ласковых слов — приятно. Чонгук говорил «желаю каждому омеге такого мужчину», не осознавая, что являлся зависимой фигурой в их отношениях. Что принятие любых решений отталкивалось от «зато моя жизнь обеспечена и не знает забот». С таким альфой Чонгуку и не нужен был весь мир: ни папа, ни друзья, ни приятели. Он и не был интересен по-настоящему интересным, увлеченным людям. Его увлечение — прекрасный муж. В итоге им же и нанесён удар в спину, а рядом — никого. Чонгук один и чувствует себя ничтожеством, доверие которого так легко предать, которым не дорожат, не ценят. Если бы об измене Чонгук не узнал, то продолжал бы ощущать себя сокровищем. На его губах больше нет улыбки. С них слетает тяжёлый вздох, но наблюдающий всё это время за ним Мёнсо трактует смену настроения по-своему, где-то в своих мыслях строит догадки, складывая паззл, и шепчет под нос «это он изменяет», но для Чонгука его тихий голос звучит раскатом грома. Округлив глаза и вскинув голову, он переспрашивает: — Что? А Мёнсо, поймав его недоумённый взгляд, пугается и тараторит: — Нет-нет-нет! Это просто мысли вслух, не слушайте меня! Я задумался, задумался, почему он мог подумать так о вас, если… — не знает, как закончить, чтобы вновь не взболтнуть лишнего. — Извините. Я не хотел сеять в вашу голову сомнения… — Но почему ты так подумал? Ты что-то знаешь? Не говори только «по себе людей судит». Я не поверю! — взволнованно выпаливает Чонгук. Его сердце, поднявшись к горлу, стучит как ненормальное. Глаза дикие, бешеные сканируют замявшегося Мёнсо. По его провинившемуся взгляду Чонгук видит всё: он точно что-то знает. К щекам липнет жар. Он с безмолвной мольбой смотрит на бету и тот с тяжелым вздохом сдаётся. — Мне дорого это место, — предупреждает он. — Я буду нем, — клянётся Чонгук. — Не сочтите, что я подслушиваю за хозяевами. Скорее… Ваш муж не обращает на прислугу внимания. Я протирал в кабинете пыль, когда урывками услышал телефонный разговор, — тихо говорит Мёнсо. Чонгук придвигается ближе и нерешительно тянется к его руке, и тот с готовностью заключает ладонь Чонгука в свои — горячие. — Я не хочу, чтобы ваше сердце было разбито. Ваш муж порой проводит досуг в увеселительных заведениях, где, возможно, исходя из услышанного, я смею предположить, — он намеренно делает ударения на «возможности», не утверждая, а подвергая лишь сомнению, а у Чонгука, кажется, сейчас лопнет сердце от ожидания, — пользуется эскортом. За окном щебечут птицы, светит ярко солнце, а слова Мёнсо пронзают молнией всё естество. Чонгук поджимает губы, чувствуя унижение: муж даже не скрывается по углам, чтобы его проступок не заметили. — Господин, я думал, что вы знали. Поэтому решили отомстить изменой в ответ, — нерешительно нарушает молчание Мёнсо. Чонгук свободной рукой смахивает непрошенную скупую слезу. — Я был у друга. Он омега. — Мне жаль. — Может… может было что-то ещё? Может он просто ходит в стрип-клуб? Значит ли это, что он спит с кем-то? — такой глупый Чонгук, даже видя воочию снимок на телефоне мужа, пытается выдумать ему оправдания, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с болезненной реальностью. — Было, что он обсуждал секс с кем-то. Не думаю, что это постоянный любовник. Таких разговоров было два, но я не могу утверждать, обсуждал ли он разных половых партнёров, была ли связь дважды, трижды или всего одна. Я рассказал вам, что слышал… — с тяжестью на сердце Мёнсо решает уже без утайки сказать, как есть, чтобы Чонгук принимал решения сам. Тот замолкает, но сжимает руку Мёнсо крепко, задумываясь над чем-то. — Что-то помимо обсуждения ты слышал? — Да. Как он заказывал приват на вечер. Перед глазами темнеет. Сейчас Чонгук задаст вопрос и точно узнает, был ли это Чимин. От волнения леденеют пальцы рук и ног, стекленеет взгляд, сердце заходится судорожным ритмом. Сглотнув сдавливающий горло ком, Чонгук спрашивает: — А, — он прерывается, набираясь смелости. Язык немеет, губы дрожат. — А имя ты… слышал? Имя омеги. Если Донук заказывал приват в Unholy Dreams, то точно должен был озвучить псевдоним, принадлежащий стриптизёру. Мёнсо задумывается, уводит взгляд и явно пытается вспомнить имя. Его осеняет, он неуверенно кивает. — Могу ошибаться. Имя европейское? Джинни, кажется. Он не мог ошибиться с такой точностью. Чимин назвал ему именно это имя в тот знаменательный вечер их потасовки. Душа Чонгука покидает тело, он бледнеет, распахивает широко глаза и, отпустив руку Мёнсо, хватается за волосы. Чимин был прав? Он сказал правду? Значит он наверняка знает о похождениях Донука что-то ещё. В памяти всплывает его колкость «следи лучше за своим кобелем, который перетрахал весь клуб». Чимин, возможно, знает многое. Но главное, Чимин сказал правду. А значит Чонгук избил невиновного. Всё мгновенно представляется в другом свете: ласковые слова, нежные взгляды, порыв примчаться на всех порах по первому зову, пропуск смены, глаза, полные восхищения, робкое касание к щеке бутоном пиона. Чонгуку хочется провалиться под землю. Чонгуку хочется слететь с кровати, нацепить первые попавшиеся шмотки и ломануться на всех порах в стрип-клуб, в котором самого Чимина может даже не быть, особенно в дневное время. — Прошу, не поддавайтесь панике, — взволнованно причитает Мёнсо и, отцепив руки Чонгука от волос, заключает в свои ладони, чтобы привлечь внимание. — Уверен, ваш муж души в вас не чает. Он наверняка не ведает, что творит! Брак можно спасти при желании, при старании со стороны обоих! Всё можно решить разговорами, — тараторит он, думая, что Чонгука волнует спасение отношений, которые приносят сплошную боль и разочарование в последние дни. Он одаривает Мёнсо натянутой улыбкой, чтобы успокоить. — Да-да. Я знаю. Всё нормально. Он замолкает, улыбка сползает с лица, взгляд скользит по шикарно обставленной спальне, по светлым стенам, изумрудной бархатной мебели, по картинам и мраморным скульптурам, по мягкому ковру и дизайнерским светильникам. Родная спальня, в которой Чонгуку всегда было уютно, видится холодной и чужой. Подушка Донука смята, как и место, где он спал. Чонгук любил просыпаться по выходным в его объятиях, на его груди, слушать размеренный стук сердца и тихое сонное дыхание. Чонгук любил будить поцелуями, любил просыпаться от них сам, любил утренний секс, леность движений и нежность, сказанную полушёпотом. Измена несомненно страшна, но страшнее, что про чувства Чонгука Донук позабыл: не прятался по углам, не старался скрыть свои похождения, не думал уберечь от боли. Обида топит, сжимает лёгкие, давит на плечи. Кажется, ещё немного и Чонгук ей захлебнётся. Может и не ей, а слезами, что сами срываются с горящих глаз. Так хочется оказаться с кем-то рядом, кто утешит, поддержит и скажет, что Чонгук не один в своей беде. Идти не к кому: Джисон на работе, папа жалеть вряд ли станет, Донук… тепло его объятий всё ещё хранится в памяти, но он же и есть тот, из-за кого Чонгук чувствует себя несчастным и самым одиноким на планете. Его утягивают в другие объятия, незнакомые прежде. Мёнсо обнимает Чонгука, точно родитель своё чадо. Он гладит по спине и тихо говорит. — Простите за очередную вольность. Моё сердце не выдержало. Не опускайте руки. Ни один альфа, омега или бета не стоит ваших слёз. — З-за что? — с дрожью в голосе спрашивает Чонгук, прижимаясь в ответ. — Не «за что», а «для чего», — поправляет он. Но Чонгук слишком слаб, чтобы понять разницу и обратить внимание на постановку вопроса. — Все люди рано или поздно проходят через предательство со стороны тех, кого считают близкими. — А может не все? — с надеждой в голосе, хлюпая носом, спрашивает Чонгук. — Я за всю жизнь не встречал таковых, — разняв объятия, Мёнсо заглядывает в его заплаканные глаза и ласково улыбается. — А вы? — Не думал об этом прежде. — Рано или поздно каждый сталкивается с предательством. — Ужасно. Неужели нельзя этого избежать… — рвано вздыхает Чонгук, чувствуя, как слёзы отступают. Мёнсо жмёт плечами. — Понятия дружбы, любви, предательства хоть и схожи в общем понимании, но всё же каждый вкладывает в них свой особый смысл. Взять в пример дружбу. Для кого-то важно в ней постоянное физическое присутствие, общий пережитый опыт, одобрение, даже если не искреннее. — Лесть? — Да. Думаю, это лесть. Стараться угодить другому в не угоду себе из страха потерять отношения, называемые дружбой. А для кого-то, напротив, важна сама искренность, схожие ценности, взгляды на жизнь, уважение чужих вкусов и интересов. Простого общего опыта им не достаточно, таким людям важно, чтобы из этого самого опыта друг выводы делал схожие. Чонгук задумывается о разнице. Омеги, с которыми он общался до того, как узнал об измене, много льстили, много улыбались, восторгались их с Донуком парой, но было заметно, что одобрение их не искреннее, а речи льстивы. Они завидовали, не могли радоваться, когда у Чонгука всё было хорошо. С них и начались сплетни о походах мужа в стрип-клуб, которые позже дошли и до Чонгука. Не с целью предупредить, а с целью ткнуть носом в дерьмо, позлорадствовать, поглумиться над ним, мол, а вот не всё так сказочно у тебя. А был ли он виноват? Джисон, который полил Донука грязью, который предложил хоть переехать к нему, пока ему не станет легче, не считает Чонгука виноватым. Он «от» и «до» считает виноватым Донука. Считает его предателем и низким человеком. Джисон полностью на стороне Чонгука. Это было заметно ещё до того, как он поделился происходящим: в ежедневных сообщениях, в физическом и духовном присутствии, когда Чонгуку это было нужно. Он не дёргал, не выпытывал: ждал, когда Чонгуку будет комфортно поделиться самому, когда он будет готов довериться. — Так же и с любовью, — вырывает из раздумий тихий голос Мёнсо. — Для кого-то важны чувства партнёра, его счастье, его улыбка. Он бескорыстно стремится делать своего возлюбленного счастливым, думает о нём, даже когда они не вместе. Даже если они не состоят в отношениях. Такой человек будет стараться разделять с ним все горести, чтобы облегчить ношу, и радоваться с ним в моменты счастья, — Чонгук улыбается, представляя себе такого человека, и кивает. — А для кого-то важно иметь рядом с собой красивое приложение к жизни, чтобы было как у всех. Чтобы можно было похвастаться партнёром перед другими. Он может искренне восхищаться своим избранником, боготворить его, испытывать гордость за то, что партнёр из всех кандидатур выбрал именно его. Но когда они не вместе, такой человек не задумывается о поступках, которые могут задеть партнёра. Возможно, они руководствуются логикой: пока избранник не знает — нет в совершённом ничего плохого. — Не думает наперёд, — подытоживает с грустью Чонгук. — Да. Обычно такие люди эгоистичны или эгоцентричны. Они считают, что любят, но себя и свою жизнь обычно любят больше. И так же с изменой. Кто-то может посчитать просмотр порнографии, косой взгляд на другого, симпатию к другому предательством. А для кого-то это в порядке вещей. Главное уважать личные границы партнёра. Учитывать его взгляды на подобные вещи. Если в отношениях обговорено заранее допустимое поведение в отношении другого, то в этом нет ничего такого. Главное, чтобы отношения были партнёрские, а не то, — он намеренно обращает взгляд на след от удара на виске Чонгука, — когда один имеет право изменять, а другой даже заикнуться об этом не может. Чонгук дотрагивается до гематомы и, нахмурившись, кивает. Донук ударил, потому что сама мысль, что Чонгук может принадлежать другому, выводит его из себя. Он собственник как в работе, так и в личной жизни. Эгоцентрик, который не рассуждает о том, что могут чувствовать другие, как видеть ситуацию в своих глазах. Главное — как видит он, что чувствует он сам. Мёнсо замечает грузность мыслей, нежно улыбается, аккуратно заправляет вьющуюся прядь волос Чонгуку за ухо и смотрит в глаза своими золотисто-карими, точно лучистое тёплое солнце, и продолжает: — Нужно принять, что взгляды людей могут разниться. Главное выбирать в спутники, будь то друг или супруг, тех, с кем наши взгляды и жизненные ценности схожи. Тогда и конфликтов возникать не должно. Другое дело, что заранее мы не можем знать, что нам подходит. Для этого на нашем пути встречаются люди, с помощью которых мы знакомимся с собой. Когда мы становимся старше, даже друзей становится меньше, потому что мы, обладая пережитым опытом, становимся избирательнее, зная точно, что нам подходит, а что категорически нет. От Мёнсо исходит тепло заботливого родителя: в бархатном голосе, в мягком взгляде, в заботливых словах, в ласковых прикосновения. Он не обнимает, но именно сейчас Чонгук чувствует его крепкие объятия и поддержку. Ощущает, что находится не один. Это те объятия, в которых ему уже несколько месяцев мечталось оказаться. Взяв его тёплую ладонь в свою, Чонгук сжимает её и улыбается, безмолвно благодаря за разговор. И тот, сжав в ответ, принимает благодарность. Каково иметь такого заботливого отца, как Мёнсо? — У тебя есть дети? — Да, есть взрослый сын. Ваш ровесник, — улыбается Мёнсо. Чонгук зеркалит улыбку и, вздохнув, облокачивается на подушку. Интересно, чем занимаются его ровесники, проживают другую жизнь. Чем бы мог заниматься он, если бы, скажем, у него был такой отец, как Мёнсо. Словно угадав мысли Чонгука, тот с улыбкой говорит: — Он учится в магистратуре. Изучает теоретическую физику. — Ох, должно быть он очень умный. Бета, как и ты? — интерес в глазах и голосе скрыть не получается. Мёнсо всё видит и, шире улыбнувшись, качает головой. — Он омега, как его папа. Брови Чонгука удивлённо ползут вверх. Традиционными отношениями считаются между альфой и омегой или между бетой мужского пола и бетой женского пола. Из-за разницы в анатомии репродуктивной системы завести потомство в паре бета/омега и альфа/бета невозможно обычным способом. Мёнсо замечает удивление на его лице и отвечает на немой вопрос «как?» с доброй улыбкой кратко: — Эко. — О? Эко? — Да. Мы оба родители нашего сына. В зачатии использовался мой биологический материал и материал моего супруга. Для настоящей любви все преграды кажутся незначительными, преодолимыми. Когда любви нет, то найдется тысяча причин и отговорок не продолжать отношения. У Чонгука в глазах много детского восхищения и восторга. Мёнсо тихо посмеивается, забавляясь искренней непосредственности. — Значит… омега физик-теоретик? — переспрашивает Чонгук, удивляясь выбору сына Мёнсо. — Да. А есть ли разница омега, бета или альфа? Бог наградил нас всех разумом и способностью его развивать. Другое дело, если человек, вне зависимости от половой принадлежности, игнорирует данную возможность. Так завелось, что у каждого гендера есть своя социальная роль. Но, если роль выдумана социумом, а социум это люди, то выходит, что всё выдумал человек? Выходит, что наши предки решили: те, кто сильнее физически — главные, они заправляют миром, решают за тех, кто изначально с анатомической точки зрения слабее. Но омеги и женщины-беты от природы выносливее, а мускулатуру могут развить даже покрепче, чем у альф или мужчин-бет. Взять даже вас, Чонгук. Ваши мышцы явно крепче моих, — он показательно щипает Чонгука за бицепс и тот, завалившись на подушку, заливается смехом. — Потрогайте мою, — с напускной серьёзностью просит он, подставляя руку. Чонгук щупает и с улыбкой кивает. — Твой сын за гендерное равноправие? — Да. Он противник сексизма и патриархата. И мой супруг тоже. Я их в этом поддерживаю, — вздёрнув подбородок, гордо заявляет Мёнсо, и в комнате раздаётся их тихий смех. Чонгук думает, что хотел бы иметь такого родителя, как Мёнсо, который бы не стал навязывать, каким омегой ему следует быть. «Тебе следует лучше следить за собой, если хочешь встретить достойного альфу», «Омеге следует быть легким и почаще улыбаться, чтобы муж был доволен и радовал тебя», «Смейся тише, а то как альфа», «Ах, Чонгук, опять ты налегаешь на сладкое! Кто на тебя толстого смотреть будет? Альфам нравятся стройные омеги», «Тебе следует немного набрать в весе, а то выглядишь, как щепка. Альфе не за что ухватиться будет», «Вот встретишь достойного альфу и будешь счастлив», «Никто не умеет любить так, как альфы!», «Альфы потрясающие. Столько делают, чтобы омеги не знали забот.», «Омеги дружить не умеют, помяни моё слово!» — бесконечный список, по которому Чонгук воспитывался, как достойнейший из достойных, можно продолжать и продолжать. Каким бы был Чонгук, если бы его счастье не крутилось над наличием в мужьях успешного, богатого, красивого альфы? Быть может, его бы и не подкосила измена супруга. Он был бы свободен волей, принял бы с горечью, но смирением предательство. Развелся бы без страха потерять «счастливый билетик», который, возможно, выпадает всего раз в жизни. Пока Чонгук не может всего этого понять, он заглядывает в приоткрытую дверь, нащупывает почву, тянется узнать, каково там, по ту сторону. Сколько будет осуждения? И сколько людей поддержат его? — В нашей стране люди так ещё далеки от этого, — вздыхает Чонгук. — Всё должно с чего-то начинаться. Идя маленьким шагом, можно протоптать дорогу к большему успеху, нежели если нестись сломя голову, — пожимает плечами Мёнсо. На губах Чонгука улыбка, он не моргая смотрит на бету и качает головой. — Что? — Думаю о том, как бы здорово было мне родиться в твоей семье. Мёнсо снова улыбается ласково и хлопает Чонгука по колену. — Мы не можем выбирать, в какой семье родиться, но мы можем выбрать, кем быть. Порой семья — это не те, кто нас родил. Это те, с кем мы чувствуем себя как дома. Глаза Чонгука замирают: первое, что он почувствовал, придя в гости к Джисону, это то, что он хочет у него остаться, потому что почувствовал себя как дома. Сейчас в особняке, рядом с Мёнсо впервые за последние месяцы Чонгук чувствует, что находится дома. Вот так было всегда: чтобы дом был домом. — Спасибо, — тихо отвечает он. — Где же ты был раньше… — Всему свое время. Значит, для нашей встречи был отведен особый день, а для разговора — особый час. Говорят, когда Бог хочет помочь человеку, он посылает ему человека. Чонгук не считает себя религиозным человеком, ведь религия — спорный вопрос, как и существование Бога. Несомненно хорошее чувство: верить, что всё в твоей жизни предопределено кем-то, и этот кто-то желает тебе добра из большой любви. Неся в душе веру в свет, человек наполняет им свою жизнь. Если всё было продумано заранее, то Джисона, как друга, Чонгук обрёл в самый подходящий момент несмотря на то, что знакомы они уже несколько лет; мудрые мысли Мёнсо даны в подходящий момент, когда Чонгук стал открыт новому, а ведь Мёнсо работает в доме не первый день. Кто знает, сколько вокруг бродит людей, которые ждут своего часа, чтобы ворваться в нашу жизнь? Когда совпадения происходят столь явно и часто, Чонгуку начинает казаться, что он живёт в матрице. Что всеми кто-то управляет: дёргает за ниточки точно кукловод. Даже бои без правил на несчастных пионах побудили Чимина выпалить о Донуке гнусные вещи, которые он творит за закрытыми дверями Unholy. Это подействовало на Чонгука своеобразной пощёчиной, толчком к радикальным изменениям в мышлении: не искать мужу оправданий, а через отрицание пройти через все остальные стадии к принятию — к принятию факта, что Донук изменяет, и виноват не кто-то вроде несчастных стриптизёров, а именно он. Чонгук думает о Чимине, вспоминает обиду и негодование в его наполненных горечью глазах; его неверящий взгляд, упавший на растрёпанные цветы; его ядовитый в пылу гнева тон, который за минуту «до» был нежен, тих и ласков. Сожаление давит меж рёбер. Сколько людей пускали в сторону Чимина оскорбления по поводу его ориентации и рода деятельности? И почему Чонгук, которому он бежал помочь, должен был стать одним из них? Губы начинают дрожать, Чонгук не замечает, как приоткрывает их, но чётко слышит, словно со стороны, как громко в утренней тишине раздаётся его голос. — Что Бог говорит о любви однополых пар? Брови Мёнсо приподнимаются. Ему логика, которая подвела мысленно Чонгука к подобному вопросу, не ясна. Она не вызывает отторжение, лишь интерес. Но он, обуздав своё любопытство, отвечает: — Не знаю наверняка, ведь люди испокон веков искажают его слова и смысл, в них вложенный. Но, полагаясь на веру в своём сердце, скажу, в чём уверен лично я. Бог не мог создать людей такими, какие они есть, и судить их за то, что другим вреда не несёт. Если он создал человека, любящего людей своего пола, то на это был его замысел. Не все замыслы божьи нам могут быть ясны сразу, ведь мы всего лишь люди. Но, если на то воля Бога, то кто мы такие, чтобы эту волю не принимать? Звонкое чириканье птиц за окном, апрельское солнце, свежий ветер, тихо качающий гардины, разговор по душам с Мёнсо превращаются в робкую, обращенную себе, улыбку Чонгука. Он уже знает, с кем хочет встретиться, перед кем ему следует извиниться. На душе спокойно и легко, оттого преграды перестают казаться непосильными: всего лишь взять телефон и написать сообщение. Не так сложно? Чонгук тянется к руке Мёнсо, сжимает ладонь, улыбается и шепчет: — Спасибо. — Я рад, если наш разговор по душам смог на вас положительно сказаться, господин Чон, — улыбается он, поглаживая пальцем тыльную сторону ладони Чонгука. Они замолкают. Глаза Чонгука падают на колени Мёнсо, он вспоминает, каково было лежать на коленях отца, и, подняв неуверенный взгляд на Мёнсо безмолвно спрашивает разрешения. — Если хотите, не смущайтесь, — указывает он на свои колени. Чонгука не нужно приглашать дважды. Его голова на коленях постороннего, но такого близкого по духу человека. И гладит он точно так, как отец, по волосам. — Как ты понял? — Взгляд порой говорит громче слов, не так ли? — добродушно отвечает Мёнсо. У Чонгука в горле ком. Он так давно не получал подобной ласки. Донуку в руки даваться не хочется, а папа далеко и к нему просто так на колени не ляжешь. — Когда мы одни, обращайся ко мне по имени, пожалуйста. Мне не нравится официоз, он, словно строит стену, а не высказывает уважение, — просит он, разнеженный моментом. — Хорошо, — соглашается Мёнсо, понимая, что Чонгуку хочется ощутить близость не в формате «прислуга — господин». Их разговор по душам и так вышел за рамки рабочих «приличий». В тёплых руках, в ласковых касаниях волос, струящихся меж пальцев, в умиротворяющем пении птиц за окном незаметно текут минуты. Разморённого, наконец нашедшего ответы на волнующие вопросы Чонгука укутывает дрёма. Наполненная солнечным светом спальня предстаёт перед сонным взором тёплым и уютным уголком, хотя ещё недавно казалась пустой и холодной. Комната расширяется до мира, где Чонгук ощущает своё место — свою принадлежность. Так бы пролежать весь день на коленях взрослого, чьи бережные касания напоминают отцовские. Отец был ласков и добр к нему — единственному сыну. Ребёнком Чонгук пробрался в его кабинет, не понимая, что своим присутствием мог отвлекать родителя от работы. Он хватал его за руку, поднимал из-за стола и под смешки взрослого тянул его на диван. Ложился головой на колени, просил поперебирать волосы с детским хитрым «ну чуть-чуть». В подростковом возрасте Чонгуку всё больше приходило понимание, что отца от дел отвлекать не следовало. Он не думал, что альфа скучал по его внезапный нашествиям на кабинет. Понял это Чонгук только, когда отца не стало. Тот порой заглядывал в его комнату и сам, но Чонгук отмахивался делами, домашкой, чтением книг. Сморгнув влагу, Чонгук тяжело вздыхает. Грудь сдавливает тоска. Мёнсо меж пальцев пропускает пряди его рассыпчатых волос и тихо мурчит что-то себе под нос, кажется, погрузившись и сам в безмятежность момента. Солнечные лучи наполняют комнату теплом, весенний воздух — свежестью. Тело наполняется свинцом. Потеревшись щекой о колено Мёнсо, Чонгук прикрывает глаза и забывается мягким сном, найдя, наконец, пусть и не надолго, покой. Идиллия не может длиться вечно: внизу раздаётся хлопок входной двери. Вздрогнув, они выныривают из грёз и, как по команде, подрываются. Чонгук ложится обратно на подушку, Мёнсо поднимает поднос с пола, ставит на кровать, разглаживает мятое место, где он сидел. Отступает на шаг и, сложив руки в замок, опускает голову. Чонгук чувствует, как магия позднего утра рассеивается, словно по щелчку пальцев. Мрамор ступеней чеканят каблуки натёртых до блеска кожаных туфель. Дверь распахивается. Гардины, подгоняемые сквозняком, взлетают вверх. В комнату входит Донук. Его глаза находят Чонгука: такого нежного, явно ещё недавно очнувшегося ото сна, со взъерошенными волосами и слегка надутыми губами. Он улыбается и, не замечая никого постороннего в комнате, обращает всё внимание к своей радости. — Моя ясная звёздочка только проснулась? — воркует он, присаживаясь возле Чонгука на постель. — На дворе уже день, а ты дремлешь. Его горячая рука гладит нежно щеку, влюблённые глаза смотрят умиленно, феромоны окутывают так, как и прежде, комфортом и теплом. Всё это ложь. Чонгуку лишь обиднее от ласковых взглядов и жестов, но он старается не противиться, не отталкивать, не отодвигаться, чтобы утренний разговор не перерос в дотошный «разбор полётов». Горло сдавливает, глаза начинают предательски гореть: та же ладонь, что гладит сейчас, ещё вчера била по щеке; тот же голос, что сейчас раздаётся бархатом, вчера хлестал кнутом. Тон Донука меняется, когда он обращается к прислуге. — Вижу, ты не выполнил мое поручение? — оглянувшись, он пригвождает взглядом притихшего Мёнсо, сердце Чонгука пропускает удар. Он мягко берёт альфу за руку, заглядывает в его глаза, словно обижаясь за не уделенное внимание, и Донук смягчается. — На часах половина второго, а мой мальчик ещё в постели, — обращается всё ещё к Мёнсо, улыбаясь Чонгуку. Он гладит по голове, пропускает через пальцы его вьющиеся волосы и тише добавляет: — Ну хорошо. Ты хотя бы выспался? — Да, альфа. Хорошо, что меня не разбудили раньше, — сделав голос слаще, отвечает он, потирая глаз. — Я, кажется, вчера перебрал лишнего. — Мёнсо, забери поднос и возвращайся к своим обязанностям. Бета выполняет поручение, дарит Чонгуку ободряющую улыбку и покидает комнату, оставляя супругов наедине. Следом за Мёнсо уходят уют, тепло и солнечный свет. Взяв себя в руки, Чонгук надевает маску, готовясь играть роль «хорошей» омеги. — Почему так рано вернулся? — спрашивает он, поднимаясь с кровати, чтобы увеличить расстояние. Но муж следует за ним в ванную. Открыв кран, Чонгук смачивает щётку и, выдавив пасту, попадает в крепкие объятия. Терпит, прокручивая в голове приятные ранее произошедшие моменты утра, чтобы не выдать своё истинное настроение. Донук, прижавшись со спины, вдыхает с запаховой железы его и, сжав покрепче в своих путах, удовлетворённо мычит и отвечает: — Совет принял решение, что лучше поехать пораньше на производство. Так что я уезжаю сегодня вечером. У Чонгука округляются глаза, рука, чистящая зубы, замирает. Их взгляды встречаются в отражении. — Звёздочка, нам нужно обсудить вчерашний конфликт до отъезда. Душа ухает в пятки. Обсуждение конфликтов — не конёк Чонгука. Ополоснув рот, он наспех умывается, вытирает лицо и поворачивается к мужу. Тот отступает на шаг. Тишина и впрямь умеет звенеть — Чонгук всё чаще ловит себя на этой мысли в последние месяцы. Облокотившись о раковину, он смотрит снизу-вверх в глаза Донука и готовится заранее защищаться. Живот сводит волнением. — Ты сомневаешься в моей верности? — наконец разрезает гробовое молчание Донук. Чонгук не знает, что ответить. Он ещё не продумал, какой позиции придерживаться, и потому не уверенно жмёт плечами. Альфа тяжело вздыхает. — Я люблю тебя, ты знаешь это? В ответ — привычное молчание. — Чонгук? — зовёт Донук, обозначая, что ждёт ответ. — Что? — Я люблю тебя. Я не изменяю своим чувствам. Если у тебя возникли сомнения по поводу правдивости моих командировок, то я могу связать тебя с сотрудниками — они подтвердят. Могу связать со своим секретарём. В глазах Чонгука явно читается немой вопрос: ты серьёзно? Не хватало ещё до кучи унижения начать названивать подчинённым Донука. Но одно Чонгук понимает точно: о дружбе с Джисоном альфе лучше не рассказывать. Пусть думает, что возле него нет лишних ушей. — Я не буду звонить. Это бред, выставлять себя… — взмахнув рукой, Чонгук закатывает глаза и замолкает, не желая озвучивать вслух. Его мягко утягивают в объятия. — Не хочу, чтобы ты нервничал. И ругаться с тобой не хочу, — Донук целует его в лоб и ласково улыбается. — Просто знай, что такая возможность есть, хорошо? Чонгук кивает, не желая вступать в переговоры: лучше согласиться, чтобы от него поскорее отстали. — Мы должны быть честными друг с другом. И озвучивать свои сомнения сразу, а не в ссоре. Ты согласен? — Чонгук снова кивает. — Где ты был в ту ночь? Донук чувствует, как тело Чонгука напряглось после заданного вопроса. Нахмурившись, он отстраняется и заглядывает в глаза. — Мы ужинали с другом, много выпили. Мне хотелось спать и лень было ехать домой. Я же был за рулём. Представь, нужно было вызвать водителя, потом дождаться его. А ещё, когда я очень пьян, меня укачивает в машине, ты же знаешь, — придумывает на ходу Чонгук, смотря кристально-чистыми глазами в глаза альфы. Тот кивает, гладит большим пальцем Чонгука по щеке и перестаёт хмуриться. — Так что я решил снять номер в сеульском отеле, чтобы немного прийти в себя и поехать домой. Но, как только моя голова коснулась подушки, я вырубился до утра… Донук выдыхает. Его плечи расслабляются, на лице лёгкое удивление и недоумение больше оттого, что всё оказалось таким пустяком, а он из-за своей нечистой совести приписал Чонгуку то, в чём виноват. На душе становится в разы омерзительнее от себя. Он видит, что Чонгук, хоть и старается не подавать вида, всё равно держится особняком. — Моё сокровище… Прости альфу, пожалуйста, — он покрывает лицо Чонгука мелкими поцелуями. Тот прикрывает глаза и думает, что если бы не знал об измене, возможно действительно смог простить. Удар — вспышка. Измена — продуманное предательство. Донук находится в здравом рассудке, когда идёт в Unholy. — Ты простил меня? — Пока не понял, — тихо отвечает он и, отвернув голову, не даёт себя поцеловать. — Малыш, как мне загладить свою вину? — Дай мне время. — Вздохнув, Чонгук мягко отталкивает Донука и перед выходом из ванной уже будничным тоном спрашивает: — Тебе помочь собраться? Хочется, чтобы Донук как можно скорее уехал. С ним дома душно. Штормит, как на волнах, от противоречивых чувств. Запустив руки в карманы брюк, Донук кивает и следует за ним. Чонгук, переодевшись в светлые кюлоты и льняную рубаху на запах, заправляет вьющиеся волосы за уши и в гробовой тишине помогает собрать мужу вещи. Порывается даже взять сумку, чтобы спустить её с лестницы, но Донук мягко отталкивает. Спускаясь по лестнице, отчитывает себя за очевидное рвение, стирая радостное выражение с лица. На выходе муж прижимает к себе, гладит по спине и, когда Чонгук хочет отпрянуть, обнимает крепче. Из его груди вырывается урчащий звук, феромоны укутывают теплом. Кажется, что всё естество альфы пытается обнять свою омегу. У Чонгука жжёт глаза, сдавливает горло. Прикрыв веки, он представляет, что всего этого кошмара нет, а они счастливая семья. Слёзы душат. В руках Донука хорошо и больно одновременно. Уткнувшись носом в стык шеи и плеча, Чонгук вдыхает родной аромат. Интересно, сколько омег вдыхали аромат его феромонов, пока Чонгук ждал в слепом неведении мужа дома? Скольким довелось ощутить вкус его губ? Сколько было их, стонущих, выгибающихся, принимающих узел, пока Чонгук засыпал со спокойной душой в их, супружеской кровати? Что делал Чонгук в тот заветный час, когда Донук фотографировал свой член в заднице шлюхи? Быть может, читал, принимал ванну или слал своему альфе сообщения о том, как одиноко засыпать без него в постели. Тело горит. В сердце вонзается нож. Сглотнув давящий горло ком слёз, Чонгук запоминает это всепоглощающее чувство унижения, ревности и обиды, чтобы не передумать и не отступить назад. Он не сможет забыть, простить, ложиться, как и прежде, вместе в общую постель, улыбаться искренне, верить в слова любви, заниматься сексом, мечтать об общих детях. Их Чонгуку очень хотелось именно с Донуком. Шмыгнув носом, он отстраняется, старается не смотреть в глаза. Но Донук, подцепив пальцами подбородок, заставляет поднять на него взгляд. — Впредь я буду хорошим мужем, — шепчет он. Зрачки Чонгука дрожат. За что с ним так? Зачем впредь, если нужно было изначально быть таким? — Я обещаю тебе, звёздочка. Он притягивает за шею, прижимается губами ко лбу, гладит по волосам и, ласково улыбнувшись, уходит, оставляя Чонгука с разбитым сердцем одного. Никаких надежд и веры в лучшее. За хлопком входной двери приходит опустошение. Чонгук запрещает себе грустить, улыбаясь подошедшему Мёнсо, пока по щеке катится одинокая слеза. Смахнув её, он выдыхает. Всё будет хорошо. — Я приготовил фрикасе из цыплёнка и малиновый пирог, — нежный голос Мёнсо и робкая улыбка рассеивают тучи над головой. — Тебе нужно покушать. — Хочу только пирог, — отвечает капризно Чонгук, хватая под руку бету. Они идут в столовую. — Ах, зря. Фрикасе вышло безумно вкусным. — Мне хочется сладкого. — Ну хорошо. Сладкое действительно поднимает настроение. Присаживайся, я всё принесу. В столовой, прилегающей к кухонной зоне, уютно и пахнет выпечкой: из широких окон со шпросами льёт солнечный свет. Возле мраморного острова стоят высокие стулья обитые синим текстилем. Вокруг длинного стола из тёмного дуба — такие же, но поменьше. На одно из них и садится Чонгук, пока Мёнсо достаёт из духовой печи пирог. Чтобы поднять себе настроение, Чонгук решает позвонить другу. — Алоу? — весело мурчит в трубку Джисон, заставляя улыбнуться. — Ну и куда мы пропали? — Ты где? — Еду в Инчхон. Ты на громкой связи. Ну что, рад, что муженёк свалил? Или у вас перемирие? — подтрунивает друг. — С ума сошёл? Какое перемирие?! — возмущается Чонгук. — Я обещал рассказать позже подробности моего возвращения домой и поэтому звоню. Ты один? — Конечно один, я же не устраивался извозчиком для богатых дяденек. — Но ты же катал меня, — шутит Чонгук. — Ты не дяденька. Ты малыш и, к тому же, младше меня, — смеётся Джисон. — Серьезно? Младше? — удивляется он, а потом понимает, что друг вряд ли бы занимал такую серьёзную должность в компании мужа, если бы был младше. — И сколько тебе? — Ты не знаешь сколько мне лет?! — театральной возмущается Джисон. Чонгук замолкает, пытаясь вспомнить, слышал ли он хоть раз от Донука или Джисона его возраст, и честно отвечает: — Нет… не знаю. Прости. — Какой ужас. А ведь мы спали вместе! — Мы не спали вместе! В динамике раздаётся заливистый смех. Перед Чонгуком опускается блюдо с пирогом. Сладкий ягодной аромат начинки забивается в пазухи носа, скапливается слюну во рту. Убрав от уха телефон, Чонгук шепчет: — Обожаю малину. Как ты догадался её добавить? — Для этого достаточно быть наблюдательным, — тихо отвечает Мёнсо с довольной улыбкой на губах. Он наливает чай в фарфоровую чашку, режет пирог на куски и кладёт один Чонгуку на подготовленную тарелку. — Эй? — кричит в трубку Джисон. — Извини, мне тут подают завтрак… — Голубая кровь, понимаю, — усмехается он. — Мне двадцать девять. — О! Да ты хён для меня? Никогда бы не подумал, что ты такой старый, — с набитым ртом отвечает Чонгук. — Если я старый, то ты малолетка, которая живёт с дедом. Джисон смеётся над своей шуткой, а Чонгук не обижается. — Что поделать, я такой, — задрав нос, соглашается он. — Могу начать свой рассказ, Джисон-хён? — Давай без этого, несносный мальчишка! Я весь во внимании. Чонгук пускается в подробный рассказ минувших событий, опуская лишь сцену интимного характера. Джисон не скупится на оскорбления в сторону безмозглого Донука, который посмел распускать руки, и Чонгуку становится легче. Разделяя с кем-то злость на двоих, перестаёшь себя за неё корить. Слыша чужие мысли, понимаешь, что всё же прав и имеешь право негодовать. Донук буквально нарушил границы Чонгука, посчитав, что имеет право заткнуть ударом, лишь бы не слышать то, что приносит ему боль. За разговором Чонгук не понимает, как съедает половину пирога. В нём бушует шторм, и чтобы его преодолеть, нужно много энергии. Этому и способствуют быстрые углеводы. Подцепив вилкой кусочек, Чонгук не успевает отправить его в рот, замирая с открытым ртом. Мёнсо охает. — Нельзя есть столько сладкого! Теперь ещё и живот заболит! — причитает он. — Я случайно, — шепчет Чонгук, невинно хлопая глазками, и отодвигает блюдо. Он так мало ел в последние дни, что даже не понял, как накинулся на лакомство. Мёнсо качает головой, забирает остатки пирога и уходит. — В общем, теперь у меня мерзкий кровоподтек на виске. И кстати, чуть не забыл рассказать. Чим-тот стриптизёр разблокировал меня, — с напускным безразличием бросает Чонгук, сильнее вжимая телефон в ухо в ожидании реакции. — О-о-о, — висело тянет Джисон. — И что, уже написал ему? — Чонгук отрицательно мычит в ответ. — А он тебе? — Не, — вяло отвечает он и вздыхает. — Думаю, может написать ему? — Чтобы не встречаться лично? — Ну… Может нам было бы лучше договориться о встрече вне клуба? Поговорить там… нормально. Просто я подумал, что на работе ему может быть некогда, да? Да и обивать порог борделя как-то достало, — Чонгук снова вздыхает, прикрывая глаза. Он так старается сохранять нейтральность, но стоит только подумать о Чимине, как все слова куда-то деваются, зато мозг генерирует тысячи причин, чтобы встретиться с ним в более спокойной атмосфере. Они бы могли погулять. Может, даже поболтать о чём-то ещё. — А как же Джини? Не хочешь взглянуть ему в лицо? — вырывает из розовых грёз голос друга. — Можно в другой день. Мне хочется встретиться с Чимином как можно скорее. Возможно, он бы смог даже сегодня? Как раз Донука нет, никто не будет пасти. — Хм-м-м, — задумывается Джисон, а Чонгук чувствует, как у него стягивает живот. Он же ничего лишнего не сказал? — Хорошая идея, — и спазм отпускает, — попробуй написать. Не просто так же он разблокировал тебя? А я могу докладывать, чем занимается твой хуяльфа. — Не стоит. Если он захочет вернуться раньше, то предупреди меня, чтобы я был дома. — Вау! Да вы растёте на глазах, господин Чон. Я восхищён. На самом деле, правда, мне очень нравится твой настрой. Так держать! Давно пора включить стерву. Надеюсь, Чимин ответит тебе и вы напьётесь в каком-нибудь уютном гей-баре в дружеской обстановке, и перемоете Донуку все кости, — шутит Джисон. — Ты мерзкий, — кривится Чонгук и заливается вместе с другом смехом. Они прощаются. Чонгук, не желая больше ждать, отправляет Чимину через инстаграм сообщение.

j_jk

Привет, Чимин

Мы можем встретиться поговорить?

Сердце ускоряет ритм, низ живота сводит волнением, пальцы рук холодеют, глаза пялятся на открытое диалоговое окно, пока сообщение не помечается прочитанным. Душа ухает в пятки. Чонгук ждёт, не замечая, как под столом начинает трястись нога. Чимин обычно быстро реагирует на его сообщения, наверное, сидит, думает, что ответить. Но, видимо, Чимин решает сделать исключение: не пишет ни через пять минут, ни через десять, ни вечером, ни на следующий день, ни через день. Чонгук всё это время слоняется по дому, не зная, чем себя занять, чтобы отвлечься. Его план потерпел фиаско. Он переписывается и созванивается с Джисоном, уговаривает Мёнсо посмотреть с ним фильм, ведь домашний кинотеатр огромный, а Чонгуку там слишком некомфортно одному в ожидании неизвестности. Напряжение давит. Кажется, Чонгук посещает страницу Чимина чаще, чем свою. Со скучающим видом листает их диалог, выучив почти наизусть каждое сообщение. Идёт на незапланированную тренировку, чтобы хоть как-то разгрузить голову, бродит по бутикам, скупает шмотки. Каких-то жалких неполных три дня растягиваются вечностью, и Чонгук принимает кардинальное решение. Вечером он наведается к Чимину лично. В Unholy Dreams. В стрип-клуб Чонгук собирается, как на первое свидание, превозмогая мандраж, рваные удары сердца, тремор в пальцах, слабость в коленях. Если Чимин не ответил, значит говорить не хочет, значит Чонгук может и по лицу получить. Но его это не останавливает от задуманного. Он облачается в рубаху с кружевным воротом на завязках в стиле девятнадцатого века. Глубокий вырез не скрывает крепкую грудь, полупрозрачные рукава — вязь татуировок, кожаные штаны в облипку — бёдер, над которыми Чонгук так усердно трудится в зале. Он должен блистать сегодня — он наносит мелкие блестки на скулы. Подкрашивает глаза тенями, губы — тинтом. Драгоценные кольца, браслет, колье — завершают образ. — Ты на свидание? — удивляется Мёнсо, встречая спускающегося Чонгука по винтовой лестнице. — Не-е-т. Просто в клуб. Хочу развеяться. Устал торчать дома, — улыбается он, не уточняя, в какой клуб собрался. — Потрясающе выглядишь, — не скрывает своё восхищение Мёнсо. — Будь осторожен и повеселись хорошенько. — Конечно! Не волнуйся и ложись спать. Они прощаются. Чонгук покидает дом на такси представительского класса, не используя машины семьи, чтобы никто не доложил Донуку, куда он направляется так поздно вечером. Волнение не унимается, но вместе с ним в придачу не унимается и хорошее настроение, предвкушение, уверенность в себе. Надоело быть плаксой, надоело бегать за мужем. Пусть сегодня Чонгук выглядит так, будто сам пришел отдохнуть. Чёрная, подсвеченная пурпурным лестница ведёт вверх. Ступени, как обычно, плохо видно, но Чонгук под ноги не смотрит — держит плечи расправленными, подбородок вздёрнутым, взгляд расслабленным. Басы музыки вибрацией проникают в поры, жужжат в напряженных мышцах, зудят в костях. Волнение перерастает в лёгкую панику, когда тёмный длинный коридор приводит к зашторенному бархатом входу в главный зал. Выдохнув напряжение, он отправляет контрольное сообщение Джисону. Вдруг что-то изменилось за последний час?

Вы Донук в Инчхоне?

Джисон Да) сидим за одним столом на супер-важном ужине с супер-важными альфами-хуяльфами 🤤 Из груди вырывается смешок. Напряжение снимает, как рукой. Он заходит в зал. Здесь всё как всегда: сине-фиолетовая подсветка, бархатные диваны и кресла, подтянутые тела на шестах и подиумах, лазерные лучи и посетители, среди которых омег и женщин нет. Пусть так. Чонгук будет исключением. Гости пьют, перекрикивают музыку, смеются, машут купюрами, маня к себе стриптизёров с шестов и подиумов. Чонгук ухмыляется, ловит восхищённые взгляды и встречает среди них один удивлённый, принадлежащий хостесу, с которым им уже довелось когда-то пообщаться. Чонгук не знает, что Хосоку довелось с ним не только пообщаться, но ещё и насильно изучить каждую фотографию в его инстаграме с рук озабоченного Чимина, услышать много нелестных и, напротив, лестных слов. — Добрый вечер, господин Чон, — улыбается он, когда Чонгук останавливается напротив. — Потрясающе выглядите. — Добрый. Спасибо. — Чем могу помочь? Ищете мужа или… — Нет-нет. Я сегодня в качестве посетителя, — с мягкой улыбкой перебивает Чонгук. Он не дурак, извилин хватает, чтобы считать горящий интерес в глазах хостеса. Чимин непринуждённо болтал с ним в день встречи. Может он ему рассказал ещё какие-то подробности насчёт их общения? О да. Чимин рассказал, описал в красках, как выбил бы из Чонгука всю дурь. Через задницу. Своим членом. Рассказал и то, как Чонгук посмел просить об очередной встрече, предварительно не извинившись. Поведал, что теперь точно видеть его не хочет. Это было буквально перед сменой, а сейчас Чонгук здесь — воплоти, стоит, улыбается, сияет точно бриллиант. Хосоку так легко понять Чимина. Чонгук и впрямь особенно красив, манящ и так недосягаем, словно из другого мира, который им, простым смертным, не познать. — Ох, вот как. Позвольте тогда выбрать для вас лучшее место для сегодняшнего представления, — сквозь широкую улыбку отвечает он, стараясь не пялиться на Чонгука. — Не стоит. Мой муж вип-клиент? — Да. — Он сегодня вас точно не посетит. Я могу занять его место? Лицо Хосока вытягивается, но он быстро берёт себя в руки, снова растягивая губы в широкой улыбке. — Конечно. — Перед этим… Могу я увидеть Джини? Улыбка Хосока соскальзывает и шлёпается на пол. Чимин был прав: с Чонгуком, как на американских горках, весело и захватывающе. — Нет-нет. Я не собираюсь устраивать скандал, — начинает оправдываться Чонгук, заметив резкую смену настроения. Облокачивается о стойку, строит глазки и говорит так, словно понимает, что Хосок в курсе всего происходящего: — Прошу. Мне нужно удостовериться в том, что я допустил ошибку. Не разрывая зрительного контакта, Хосок задумывается лишь на секунду, тянется к рации на свой страх и риск и говорит: — Вон. Пригласи Джини к главному входу. Глаза Чонгука загораются. Он не прогадал? — Спасибо, господин… — Чонгук вчитывается в фамилию и имя на бейджике, его брови ползут вверх. Бета подмигивает. — Да, я тоже господин Чон. Если хотите, обращайтесь ко мне Хосок-хён, а вон ваша ошибка, — подмигнув, он кивает за спину удивленного Чонгука, подводя черту: Чонгук не ошибся. Он в курсе. Джини не впечатляет. Он миловиден на лицо, хрупок на фигуру, с розовыми волосами, как у Чимина, с плоской задницей, не как у Чимина. Чонгук чувствует себя дураком: на пятую точку он внимания не обратил. Джини смотрит выжидающе, но кивком, Чонгук уведомляет, что омегу можно отослать. — А Чимин здесь? — обернувшись, немного взволнованно бросает Чонгук и ловит довольную улыбку в ответ. — Конечно. Готовится к своему номеру. Пойдемте, у вас будет лучшее место, чтобы разглядеть его выступление во всей красе. Хосок интриган — это читается в его глазах и тоне голоса. И Чонгук снова попадает в цель: Хосок даже не собирается докладывать Чимину, кто пришел к нему «в гости». Пусть сам узнает. Безумно хочется посмотреть на его реакцию: на его глаза, когда он, наконец, увидит своего любимого ненавистного Чонгука. Чимин непредсказуем даже для Хосока, с которым он знаком годы. — Вы пьёте дайкири, господин Чон? — спрашивает Хосок. — Пью, — обворожительно улыбается Чонгук. — Тогда позвольте сделать вам комплимент от лица заведения. Сегодня дайкири за наш счет для единственного посетителя омеги, — подмигнув, он приглашает следовать сквозь шумную толпу за ним. — Благодарю, — отвечает Чонгук, усаживается в широкое бархатное кресло напротив сцены. — Хосок-хён, — пользуется предложенным обращением. Хосок радостно улыбается, наклоняется и подставляет ухо, чтобы сквозь музыку и шум толпы услышать: — У Чимина есть тату? Их взгляды сталкиваются. Несмотря на загадочную ауру, Хосок располагает к себе. Он нравится Чонгуку. Кажется, попади в будущем в неприятность, Хосок будет тем, кто намекнёт, как из неё выбраться. Он словно учитель, подсказывающий ответы на контрольной. — Гляди в оба и обязательно узнаешь, — заговорчески выдаёт он. Чонгук не моргает, кивает и улыбается. Хосок подмигивает, выпрямляется и одергивает чёрный пиджак. — Советую, приготовить наличные. Мало ли, кого выберет наша звезда для танца на коленях. У Чонгука сводит живот, спирает дыхание, замирает сердце, леденеют пальцы рук, которыми он, раскрыв клатч, вытаскивает подготовленную пачку денег. Они улыбаются друг другу, смотрят в глазах, Чонгук кивает, закусывает губу, как ребёнок, от предвкушения. Хосок кивает в ответ и перед тем как удалиться кроет тузом, чтобы Чонгук с ума сошел, пока ждет начало представления. — Приятного вечера. Уверен, что он будет незабываемым. Так что, насладитесь им по полной. И уходит, оставляя оцепеневшего Чонгука в лёгкой панике одного. За коктейлем получается расслабиться. Откинувшись на бархатную спинку, Чонгук разглядывает клуб, посетителей, танцующих по бокам от сцены стриптизёров, и чувствует себя альфой, для которого удостоены все блага этого мира, включая откровенно одетых омег на шестах. Они смотрят и на Чонгука, улыбаются ему, как и рядом сидящие альфы. Один из стриптизёров демонстративно поворачивается к нему спиной и, прогнувшись в пояснице, присаживается. Чонгук залипает на тонкую полоску стринг в расселине, на круглые, гладкие ягодицы и сглатывает. Гаснет свет. Всё затихает. Глаза Чонгука широко распахиваются, сердце пропускает удар и начинает биться в такт ударам в музыке. Зажигаются софиты. Подсвечивают сцену и его, почти нагого, сверкающего точно бриллиант, Чимина. Он сидит. Ждёт вступления, переливается вязами страз на плечах, на шее, на бёдрах, ягодицах. Они не скрывают молочную, будто прозрачную, в голубом сиянии прожекторов кожу, его сильное и одновременно такое хрупкое тело. Чонгук не замечает, что не моргает. Всё его внимание направлено на сцену — на Чимина. На розовых волосах мерцает витиеватая тиара, на щеках — блёстки, на веках — перламутровые тени. Цепи со стразами облегают хрупкие плечи и тянутся к сверкающему камнями чокеру. Натертая хайлайтером кожа сияет. Чонгук замечает пирсинг в сосках и давится воздухом. Вступление песни заканчивается. Чимин начинает танцевать. Плавность движений отзывается томлением внизу живота. Брошенный в зал взгляд — страхом в груди. У Чонгука леденеют пальцы рук — Чимин ведёт ладонями от бёдер, задирая на них сеть страз, к груди, намеренно цепляя пирсинг в сосках, и выгибается, укладываясь грудью на пол. Поясничный прогиб и пышные ягодицы — всё, на что пялится Чонгук, забывая, где находится. Чимин танцует исключительно на полу, демонстрируя посетителям пластику своего тела. Толпа кричит. Чонгук боится моргнуть — пропустить хоть одно движение. Он заворожён, чувствует палящий жар в лёгких. Тот стекает тягучей лавой в низ живота и оседает едва уловимо в паху. А Чимин, усевшись спиной к залу, ведёт пальцем от голени к бедру — дразнит. Ложится на пол и, высоко задрав сверкающую стразами задницу, скользит по сцене грудью. Альфы не унимаются свистеть, кричать, звать его, но Чимин не обращает на зал внимание, пока всё внимание Чонгука обращено к нему. Не моргая, следит за пластичными движениями рук, ног, спины. Не понимает, что пытается поймать взгляд Чимина, как и каждый присутствующий. А Чимин, приняв позу наездника, покачивает бёдрами, симулируя движения в сексе. Чонгук видит, как напрягаются линии пресса, ягодичные мышцы, мышцы ног, и задерживает дыхание. Песня подходит к концу быстрее, чем Чонгук успевает выдохнуть. Музыка затихает. Чимин завершает своё выступление, усаживаясь так же, как в начале, на колени. Сердце пропускает удар. Скользнув со сцены, яркий свет софитов освещает зал и, ослепляя, бьёт в глаза. Заметив ещё до выступления, что место Донука пустует, хотя тот всегда приходит заранее, Чимин уверен, что придётся выбирать другой стол. Его взгляд скользит по гостям. Время замирает. В ушах стучит пульс и шелестит дыхание Чимина, слетающее с его приоткрытых плюшевых губ. Колени слабнут, немеют пальцы ног и ступни. Кажется, это длится вечность: звенящая тишина, замерший гул толпы, кристально-голубые глаза без интереса скользящие по рядам. Тишина лишь в голове Чонгука, альфы зовут Мини к себе. Он понимает это, когда их взгляды, наконец, сталкиваются. Ток прошибает вены. Загорается сердце. Глаза Чимина широко распахиваются. Чонгук забывает, как дышать, сжимает подлокотники, вдавливает спину в кресло. Ему хочется сбежать, ему хочется закричать, ему хочется, чтобы Чимин выбрал его. И Чимин исполняет его желание: поднимаясь на ноги, спускаясь по лестнице со сцены, протягивая Чонгуку, по привычке, руку. Их пальцы касаются: горячие и ледяные. С теплом чужих пальцев возвращается огонь. Загорается и Чонгук, когда его бёдра под крик и свист толпы седлают. Его лицо так близко. Он часто дышит. Смотрит неверяще в глаза. А затем начинает двигаться. С губ Чонгука слетает рваный вздох, веки, налившись свинцом, опускаются, но он противится. Смотрит, сканирует вблизи его тело, боится дотронуться, пока Чимин собственнически сжимает его плечи, прислоняется корпусом, потирается пахом, смотрит на его приоткрытые губы, облизывается и, кажется, дрожит сам. От него сладко, так сладко пахнет. Мурашки сыпятся по плечам, спине, шее. Чонгук пугается реакции. Косится на столик, где лежит стопка купюр. Замечает интерес в глазах людей. Они чего-то ждут. «Денег», — подсказывает внутренний голос. Рука тянется к пачке, но на запястье смыкаются горячие пальцы, так и не дав достигнуть цели. Развернув ладонь к себе, Чимин переплетает их пальцы, поймав взгляд, не даёт его больше увести. Кладет руку на грудь — туда, где о рёбра бешено бьётся его сердце, — ухмыляется и ведёт к соску, цепляет его — Чонгук сглатывает, ощущая, как языки пламени облизывают поясницу. Он течёт, но не замечает. Замечает Чимин, принюхиваясь, ведя ладонь всё ниже и ниже по своей бархатной коже, по крепким мышцам пресса, пока не достигает паха. Толпа кричит. В груди взрывается обжигающая вспышка. Его ладонь сжимает чужую эрекцию сквозь тонкую ткань серебристого, в цвет украшений, белья. По всему телу проносится раскат тока — Чимин, прикрыв глаза, выдыхает. Хватает Чонгука за шею, раскачивается на его коленях, тяжелым дыханием обжигает лицо. Кажется, что не только на голове, но и на всём теле поднимаются волоски. По коже рассыпаются мурашки. Нервы оголяются, натягиваются-натягиваются-натягиваются каждым ритмичным движением и готовятся лопнуть, когда Чимин скулит и наклоняется к его плечу. Чонгук не осознаёт, что происходит, потому что всё из головы вылетает, как и способность мыслить. Единственное, что понимает Чонгук: Чимин пахнет малиной — сладкой, вкусной, с приятной ноткой кислого, тающего на корне языка, как джем Мёнсо, как сироп в любимом латте, как начинка в пироге, как свежая ягода, как сок, которым он недавно запивал джин дома у Джисона. Во рту скапливается слюна. Прикрыв глаза, Чонгук окунается в сладкий аромат феромонов, забывает обо всём на свете. Сжав талию, тянет Чимина на себя, чтобы уткнуться носом в его запаховую железу и наполнить лёгкие ароматом его феромонов. Низ живота обжигает огнём. До них не долетает шум толпы: крики, аплодисменты, свист. Движения бёдер становятся рваными. Чонгук не сразу понимает, что им тоже дышат, пока не слышит сбитый шёпот: — Кто бы мог подумать? Ты пахнешь Райским садом… когда течёшь. Чонгук леденеет. Одна фраза вырывает его из забвения. Взгляд падает на заднюю поверхность шеи Чимина: там едва заметен слой грима. Как только он успевает уловить тёмные очертания, музыка затихает. Зал взрывается аплодисментами. С колен пропадает тяжесть чужого тела, но остается влага на коже брюк. Чимин тёк на клиенте. На Чонгуке. Несмело подняв взгляд к голубым глазам, Чонгук замирает. — Чёрный выход. Через пять минут, — бросают ему и скрываются. У Чимина мокрая задница. У Чонгука дрожат пальцы, складывающие нетронутую купюру обратно в сумку, колени, поднимающие его с кресла, ноги несущие его сквозь толпу к бару. — Водки, — просит он, пьёт залпом, закусывает предложенным лимоном. Кривится, просит ещё одну и повторяет ритуал. Теперь не так страшно. Мелкая дрожь охватывает кости, сводит мышцы. Что теперь Чонгук должен сказать Чимину? Что вообще произошло? Щёки горят. Знобит. Если он уйдёт сейчас, то жизни будет мало, чтобы решиться на разговор после такого. Непонятно, сколько проходит времени, когда Чонгук находит тот самый запасной выход, за ним слетает по лестнице, толкает железную дверь и встречается с ночной прохладой. Тишина, кирпичные стены, весенний ветер, бак, возле которого его ждёт уже переодетый в футболку и джинсы Чимин. Он курит: затягивается, выпускает дым, смотрит на небо. Что там? Чонгук поднимает к нему глаза и ничего кроме блёклых точек звёзд не видит. Опустив голову, он видит, что Чимин уже улыбается. Тишина звенит. Никто не разбивает её звон. Лишь тихое дыхание от затяжек Чимина и его — дрожащее от волнения. Острая линия челюсти, полные губы, из которых медленно парит дым, едва заметная горбинка на переносице и глаза, пронзающие Чонгука. Душа ухает в пятки — Чимин улыбается, как пьяный, как разморённый после секса или… оргазма? Тишину мягко разрезает тихий, сладкий, тягучий, точно мёд, грудной голос: — Думал, я подарил тебе пионы, потому что твой муж рассказал мне о твоём природном аромате? — Да, — шепчет Чонгук. Качнув головой, Чимин закусывает губу, дабы скрыть довольную улыбку, и опускает глаза на шею Чонгука. — А я не знал, — выдыхает он, скользя взглядом ниже. Облизывает грудь, что так плохо скрыта глубоким вырезом, и, установив вновь зрительный контакт с Чонгуком, добавляет: — До этой ночи. Прикрыв глаза, Чонгук надламывает брови и вздыхает. Он сам не знает, почему его тело так среагировало — так, как никогда прежде не реагировало на альф. Всего лишь танец, а он, если бы не кожаные штаны, оставил бы после себя на бархате кресла мокрое пятно. — Любишь сладкое? — Да, — честно отвечает Чонгук. — Я так и понял, когда ты вцепился в меня, унюхав мои феромоны, — он замолкает в ожидании, когда Чонгук откроет глаза, и, поймав взгляд, продолжает: — когда я потёк на тебе. Чонгук прячет горящее лицо в ладонях, хочет провалиться сквозь землю, вздрагивает, чувствуя тёплое касание чужих пальцев к своим — ледяным. Руки опускаются, и Чонгук видит Чимина так близко, что можно сосчитать крупные блёстки на его щеках. Он улыбается мягко и так же мягко успокаивает. — Тебе не стоит переживать. Это танец, который должен был возбудить. Если у меня получилось добиться нужного эффекта, то это означает, что я хороший танцор, а не ты превратился по щелчку пальцев в гея. Тихий, медовый тон голоса, тусклые блики жёлтых фонарей в его голубых глазах и он — Чонгук в его расширенных зрачках — успокаивают. От Чимина несёт чем-то тёплым и нежным. — Спасибо, — шепчет он, чувствуя, как пальцы Чимина только сейчас разжимаются на его руке. Довольно хмыкнув, тот отступает на пару шагов назад, а Чонгук, поняв, что к нему хорошо расположены, набирает побольше воздуха в лёгкие, гонит волнение и выпаливает, чтобы перестать нервничать: — Ты примешь мои извинения за тот раз? Чимин не был бы Чимином, если бы делал то, что от него ждут. — Не, — усмехается он. Чонгук хлопает ресницами, не понимая, послышалось ли ему, и, наклонив голову, переспрашивает: — Нет? — Нет, Чонгук, нет! — улыбается Чимин. — Ты отпиздил меня букетом на глазах у всего парка, а просишь прощения у помойки чёрного входа борделя. Я не прощаю тебя. Я станцевал для тебя такой потрясающий танец, а ты вот так приносишь мне свои извинения… — театрально негодует он, но Чонгук ведётся. — Извини… — Хорошо, за это прощаю, — смеётся Чимин. И смех его звучит, как перелив солнечных бликов на воде, как тёплый луч, прорвавшийся, наконец, сквозь густой слой чёрных туч. У Чимина особенное звучание голоса — понимает Чонгук, молча, разглядывая его. Улыбка тоже какая-то странная. Слишком радостная, слишком светлая, слишком адресованная Чонгуку. Смех затихает. Они смотрят друг другу в глаза. Чонгук не знает, что внутри Чимин весь дрожит от радости долгожданной встречи. Раздается удар железной двери. Нехотя разорвав зрительный контакт, Чимин переводит взгляд за спину Чонгука, а там Хосок: машет рукой, шёпотом зовёт обратно, показывая жестом, что Чимину кто-то перережет горло. — Мне пора, милый. Возвращайся домой в сохранности, — говорит он. Ерошит вьющиеся волосы Чонгука, наконец, трогая их на ощупь, и уходит. — Стой! — запаниковав, восклицает Чонгук и замечает татуировку месяца на шее Чимина. — А… я могу принести извинения в другом месте? — Можешь, напиши мне! — не оглядываясь, кричат ему. — А ты ответишь? Чимин останавливается у двери и раздаётся тихим смехом. Качает головой и, вздохнув, запоминает момент: ночь, тусклый свет фонаря и Чонгук, ждущий его ответа. — Ответишь! — бросает он и захлопывает за собой дверь.