8. — (Не)свидание.
23 июля 2023 г., 06:15
Примечания:
не бечено
пб открыта
.Ночью снов не снится.
Едва солнце, окрасив в персиковый перьевые облака, успевает пролиться первыми лучами в незашторенные окна, Чонгук подрывается с кровати. В теле как никогда полно сил и энергии. Впервые за несколько месяцев чувствуя себя отдохнувшим, он несётся в ванную, наливает воду, добавляет пену и перламутровую соль с блёстками. Включает на фон музыку и, скинув шёлковую пижаму, ныряет в кипяток. На душе светло и солнечно. Прикрыв глаза, Чонгук едва не мурчит от удовольствия, обмякая в тепле.
После устраивает настоящее спа, натирая себя скрабами, которыми пользуется только в особенных случаях. Бережно покрывает всё тело маслом, намеренно избегая любимые ягодные отдушки, отдав предпочтение цветочным, более приближенным к его натуральному природному запаху, ароматам. Вряд ли кто-то заметит, но кожа на ощупь становится мягкая и гладкая, как у младенца. Свой выбор Чонгук себе объясняет нежеланием копировать феромоны Чимина — Чимина, который возможно заметит аромат своих «Райских цветов», если случайно наклонится чуть ближе во время их прогулки… Хотя, возможно, они вообще не будут гулять. Может, он примет извинения и уйдёт домой.
Так. Мрачные мысли прочь!
Сборы растягиваются на полдня. Нанести лёгкий макияж, чтобы глаза казались выразительнее. Выщипать и подвести брови, чтобы выглядели аккуратными. Хайлайтер на ключицы, скулы и кончик носа, чтобы кожа сияла. Мусс на влажные волосы, чтобы подсохли небрежными волнами. Главное не переборщить — Чонгук должен выглядеть естественным.
Хмурясь, он придирчиво выбирает нижнее бельё. Сменяет одни стринги другими. Летает вокруг зеркала точно заведённая пчёлка, примеряя то один комплект, то другой, даже не отдавая отчёта своим действиям. Какой цвет нравится Чимину? Может, он любит боксёры как на альфах… Но судя по его образу вне стен клуба, он наверняка сам как альфа: носит косухи, драные джинсы, грубые ботинки или кеды.
Хотя ему пошли бы и нежного оттенка ткани: небесно-голубого или пастельно-розового вроде этих, что Чонгук задумчиво разворачивает перед собой. И ещё бы на нём потрясающе смотрелся струящийся шёлк пудрового халата, что одиноко висит на вешалке, ещё ни разу неношеный — Чонгуку такой цвет не очень подходит, но Чимину… он был бы так нежен в нём со своими пепельными растрёпанными волосами. А эта кремовая сетка топа не скрыла бы его проколотых сосков. И если его положить на сатиновое постельное бельё жемчужного цвета, которое Чонгук как раз вчера купил вместе с Тэхёном… о боже, он бы выглядел как ангел со своими пунцовыми губами, искажёнными в ласковой улыбке…
Замерев, Чонгук округляет глаза и, ощутив холодок меж лопаток, отшатывается от халата, как от заразы. Что за мысли? Какой ещё ангел? Какая постель?!
— Что происходит? — бормочет он. Дёрнув головой, пытается стряхнуть наваждение и возвращается к комоду, чтобы выбрать комплект попроще.
Дабы чувствовать себя увереннее на случай, если его собьёт машина, и врачам придётся резать одежду, Чонгук аккуратно укладывает член в кружевные бразильяна, натягивает пояс, подтяжки, закрепляет их ремешками на бёдрах и, надев верх от комплекта, с довольной улыбкой оглядывает себя в зеркале. Секси. Теперь даже хочется, чтобы его сбили, и чтобы Чимин держал его за руку, когда будут резать одежду. У него бы точно вывалились глаза от увиденного. Повернувшись спиной к отражению, Чонгук аккуратно поправляет кружево и зависает.
Чувствовать себя красивым — приятно. А плотоядный взгляд Чимина вызывает безотчётное желание заполучить ещё больше его внимания, чтобы ощутить себя привлекательным.
И нет ничего особенного в том, что в голову лезут подобные мысли. У Чонгука хороший вкус, он любит красивых людей и красивые вещи. С таким же успехом он может сказать, что Джисону пошёл бы изумрудный комплект, а Тэхёну — бордовый или чёрный. И Чонгук бы не был против показать друзьям, как он классно выглядит в выбранном топе, трусах и поясе. Запустив пальцы в локоны, он ерошит их, укладывая чёлку на бок. Та спадает непослушными волнами на глаз — красиво.
Нацепив кольца и браслет, Чонгук тянется к любимым ягодным духам и замирает. Наверное, душиться будет перебором. Он же не на свидание идёт — оправдание, за которым прячется тайное желание. Желание, чтобы его аромат вновь ощутили; чтобы по нему сошли с ума, ведь он так похож на запах «Райских цветов». На периферии сознания мелькает надежда, что Чимин тоже не будет перебивать свои феромоны ничем посторонним.
Тяжело вздохнув, Чонгук подходит к зеркалу и, рассматривая себя, поправляет подсохшие волосы. Живот сводит от лёгкого волнения. Ожидание ненавистно. Перед глазами предстаёт образ их с Чимином последней встречи: нежный взгляд, душистый букет, мягкая улыбка, тихий голос.
Следом — огорченное лицо, разодранные лепестки цветов на траве, громкие выкрики Чонгука. В ушах отголоском звучит свой голос: «Даже если ты ёбаный педик, это не отменяет того, что ты просто продажная шлюха!». Лёгкие обжигает вспышка. Меж рёбер болезненно сжимает и жалит в самое сердце. Чонгук уже уверен, что на фотографии был не Чимин. Не Чимин, который прибежал к нему с цветами по первому зову.
Прикрыв глаза, Чонгук слышит мягкий бархат голоса: «Знаешь, если Райский сад существует, уверен, там пахнет именно этим нежным чарующим ароматом. Я не могу надышаться божественным запахом этих цветов… Я подумал, что это может поднять тебе настроение. Нравится?». Ясный взгляд полный надежды, что Чимин смог угодить, поделившись тем, отчего он сам без ума; тем, что поднимает ему настроение. Сжав челюсть, Чонгук прикрывает глаза и выдыхает, чтобы успокоиться, прогнать сомнения. Заткнуть пожирающую изнутри совесть.
гей паника от банального «иди сюда». Почему из уст Чимина всё кажется таким горяч– пошлым? Похабным. Да. Фу!
— Ты можешь нормально разговаривать? — устало вздохнув, кривится Чонгук, отнимая свою руку и уже скучая по временам, когда Чимин был немногословен.
— Конечно, могу, милый, — отвечает тот. Новый поток прохладного ветра заставляет поежиться обоих. — Оуф, — надув щёки, выдыхает Чимин и оглядывается, — чтобы гулять в такую погоду, нужно разогреться! Как насчет пива? Тут у входа в парк есть небольшой бар.
— Я не пью пиво.
— Что? Почему? — удивляется он, а потом, закатив глаза, вздыхает. — Ах, ну да. Голубая кровь. Пьёшь только люксовые вина, что-то не ниже Шато-Грийе десятилетней выдержки. Верно?
Распахнув рот, Чонгук возмущенно округляет глаза. И вообще-то верно, в самое яблочко, но…
— Неправда! Просто пиво горькое! — отчего-то не хочется, чтобы Чимин подумал, что он ханжа и не знает простой жизни. Он тоже может пить и есть не люксовое, а такое, чем бы Чимин мог угостить.
— Не горькое, — задумывается тот, вновь закатывая глаза. И у Чонгука ёкает в груди. Обычный жест, но в исполнении Чимина всё выглядит как-то, не как у обычных людей. — Хорошо. Если вопрос лишь в этом, то можешь положиться на меня, малыш. Погнали, здесь недалеко есть уютный бар.
И закинув букет на плечо, он уходит, не дожидаясь ответа. А Чонгук волновался, мысленно искал поводы, чтобы прогуляться с ним после извинений. Чимин сам всё решил. Опустим то, что происходит с сердцем от ласковых прозвищ. Такая приторная банальщина, но сложно отрицать перед собой, что «детка», «милый», «малыш» задевают за что-то живое внутри.
Идя позади, Чонгук украдкой разглядывает его фигуру: расправленные плечи, расслабленная походка — Чимин воплощение словосочетания «непринужденная уверенность». У него стройные голени и крепкие бёдра, а ещё круглые упругие ягодицы, которые видно из-под подола куртки, из-за задранной руки, в которой он держит на плече букет. От каждого шага мышцы напрягаются, и Чонгук тайно грезит иметь его задницу.
Нахмурив брови, он перепуганно уводит взгляд. Даже мысли звучат двусмысленно. На деле он просто завидует, хочет себе такие же крепкие мышцы, чтобы лишь один взгляд вызывал неумолимое желание прикоснуться, пощупать, смять — глаза снова смотрят не туда, куда следует. Но Чонгука можно понять: он столько раз видел ягодицы Чимина издалека и мельком. Наверное из-за профессии он за ними ухаживает особым образом. Точно мажет кремами, делает скрабы… Кожа наверняка там гладкая, как шёлк.
Сердце ускоряет ритм и, когда Чимин оглядывается, взлетает к самому горлу. Не успев увести взгляд, Чонгук физически ощущает, как кончик носа и под глазами начинает гореть — пойман с поличным. Замерев, Чимин выгибает бровь и похабно ухмыляется.
— Серьёзно? Пялишься на мою жопу?
— Пф, — кривится Чонгук, ровняясь с ним. — Нет.
Судя по довольному виду, Чимин ни черта ему не верит. Он мягко пихает локтем и начинает идти настолько близко, что их плечи соприкасаются. В нос ударяет нежно-сладкий аромат малины, и Чонгук забывает об актёрской игре. Снимает маску надменности, опуская глаза под ноги. Чимин тоже его чувствует, даже если не подает вида. Так вкусно пахнет. Хочется встать ещё ближе и принюхаться, но ближе некуда: между ними и так нет места. В груди горит, и из мыслей вырывает игривый тон медового голоса:
— Ммм… Мне не жалко. Можешь смотреть сколько угодно. Но пойми меня правильно: я гей, а ты же «негей», — мурчит он, снова мягко толкая в бок.
— Чтобы оценить плоды чужих трудов не нужно быть геем.
— Так ты всё же пялился, — Чонгук смотрит вперёд, но видит, как Чимин светится, точно лампочка: глаза горят в хитром прищуре, полные губы дрожат из-за рвущейся наружу улыбки, сам он идёт полубоком, бесстыдно пытаясь поймать его взгляд. Закатив глаза, Чонгук устало вздыхает.
— Я же сказал. Не пялился, — ему хотелось, чтобы это звучало безразлично, но всё, что может выдавать его, выдаёт: и бегающий взгляд, и искры в зрачках, и лёгкая улыбка-предательница. На самом деле ещё феромоны, к которым Чимин старается незаметно принюхиваться — совсем едва уловимый аромат, и если бы не удалось его ощутить в полной мере при прошлой встрече, то Чимин, возможно, не понял бы на что он похож. Но он знает на что. Чонгука лучше не пугать напором, пока он в хорошем расположении духа, поэтому Чимин сдаётся.
— Хорошо-хорошо, зайка. Оценивал плоды моих трудов. Кстати, мы пришли, — обогнав Чонгука, он галантно открывает перед ним дверь и склоняет голову. — Прошу вас.
— Хватит дурачиться, — кривится Чонгук, а внутри весь трепещет. Вот об этом он думал, когда собирался: внимание Чимина отчаянно хочется привлечь, ведь, купаясь в нём, чувствуешь себя не просто сексуальным или красивым, а головокружительным, необыкновенным, особенным. Чимин кружит вокруг него, как спутник вокруг планеты, и даже не старается отвести глаза, намеренно пронзая взглядом, полным желания — желания, которое стоит, на удивление, не рядом с похотью, а с неподдельным восхищением. Благоговением. Это смущает.
— Хватит быть таким серьёзным! Ты ужасно скучный, — Чимин тоже умеет играть по-чёрному: закатив глаза, тяжело вздыхает, будто ему и впрямь наскучили эти догонялки.
— Я не скучный!
— Ты сноб, детка. Тебе всего ничего, а ворчишь как старый дед.
— Так дед или детка? — скрестив на груди руки, выпаливает Чонгук и, встав на месте, недовольно выгибает бровь, когда Чимин поворачивается. Уголок полной губы тянется вверх — о, нет. Он бросает тот самый взгляд в сторону, облизывается и подходит близко, чтобы их не услышали. На деле Чимин не брезгует каждым подвернувшимся шансом сократить расстояние между ними.
— Детка, конечно, — ласково говорит он. Дыхание застревает в лёгких. Его лицо слишком близко, при желании можно увидеть мелкие поры на аккуратном носу. Схватив за рукав пальто, он тянет оцепеневшего Чонгука за собой, а тот, на удивление, шагает следом как несмышлёный щенок на поводке. — А теперь пойдём сядем.
Реакция Чонгука очевидна, но не им двоим. Чимин списывает на то, что любого может вогнать в краску своей харизмой — это его хлеб, — Чонгук списывает на то же самое. Его пальцы мелко дрожат, когда он пытается отодвинуть стул, а Чимин, заметив, подлетает и делает это за него с непроницаемым выражением лица, словно в этом заботливом жесте нет ничего особенного.
Следом он сбрасывает куртку, а под ней тёмно-серая футболка, ласково спадающая тонкой тканью с бледного плеча. Он её поправляет очень быстро, но Чонгук успевает заметить острую ключицу и мелькнувшую родинку, стягивая пальто, и зависнуть на долю секунды, опуская глаза в пол.
— Посиди здесь, я возьму выпить, — бросает Чимин и собирается отойти, как притихший Чонгук оживает.
— Постой! Ты разве не за рулём?
Себе бы почаще так говорил вместо «от бокала ничего не будет». Их взгляды сталкиваются. Опять хочется увести свой, но это было бы ещё более неловко.
— А ты видишь у меня в руках шлем? — ухмыляется Чимин, демонстративно разводя руки в стороны. — Не волнуйся, милый. Я подразумевал, что мы сегодня надолго и без выпивки не обойтись. Жди здесь! Про горькое — запомнил!
Чонгук кивает и, сев за стол, провожает его взглядом. Лёгкой поступью, как пушинка, Чимин лавирует через редких посетителей к стойке. Цепляется за неё пальцами и, привстав на носочки, диктует бармену заказ. «Это… очаровательно», — пролетает мысль на задворках сознания.
Чимин весь такой брутальный: гоняет на мотоцикле, носит драные джинсы, бейсболки и огромные куртки. Если бы не миловидное лицо и рост, то он был бы похож на альфу, но он омега… На первый взгляд хрупкий, утончённый, но если приглядеться: он и впрямь тот, кто «обычно сверху». От его фантомного шёпота плечи осыпает мурашками, на губах появляется глупая улыбка, которую ловит внезапно обернувшийся Чимин. Он зеркалит её слишком быстро, ловко и искренне, что Чонгук не успевает стереть свою, поджимая смущённо губы. Явно нехотя разрывая зрительный контакт, Чимин медленно отворачивается к подошедшему бармену.
Отведя глаза, чтобы снова не попасть под прицел, Чонгук без интереса разглядывает интерьер: небольшое пространство освещено тусклым светом точечных ламп, на кирпичных стенах висят чёрно-белые фотографии и картины, за круглыми столами из цельного бруса выпивают посетители, на подоконниках стоят зелёные растения в глиняных горшках и лежат коробки с настольными играми. Интересно, Чимин отдыхает здесь с друзьями? Фоновая музыка тонет в тихом гуле разговоров. Обычно Чонгук такие места обходит стороной, но на удивление ему здесь нравится.
Из размышлений вырывает стук. Обернувшись, он замечает улыбающегося Чимина. Тот, усевшись за стол, жадно отпивает из кружки и, закатив глаза, слизывает пену с верхней губы. Затем кивает Чонгуку под нос.
— Что это? — выгнув бровь, спрашивает он, придвигая ближе предназначенный ему бокал.
— Не пиво. Попробуй. Тебе точно понравится, — с хитрым прищуром уверяет Чимин. Чонгук заторможенно подносит бокал к носу. Пахнет сладко.
— Это сидр?
— М-м, — кивает Чимин и с лукавой улыбкой наблюдает, как он делает неуверенный глоток. Ощутив вкус, Чонгук давится от возмущения, округляя глаза.
— Малиновый?! Издеваешься?
— Издеваюсь? — театрально оскорбляется Чимин, прикладывая руку к груди. — Выходит это, — он кивает на пионы, — была издёвка?
— Что? Нет! Мы же выяснили: это компенсация.
— Ну а ещё мы выяснили, что ты без ума от малины. Так что пей и не выпендривайся, — закатив глаза, беззлобно бросает он.
Подавив в себе яростное желание скривиться и передразнить его, как ребенок, Чонгук замолкает и, нехотя подняв бокал, принимается цедить сидр. Он взрослый человек, чтобы заниматься всякими глупостями. Тем более малину он и впрямь любит. И с Чимином он встретился, чтобы помириться, а не ругаться.
За столом повисает неловкая тишина. И судя по довольному лицу напротив, неловкая она лишь для Чонгука. Пока взгляд безучастно бродит по помещению, сердце в груди не унимается грузно стучать, ведь Чимин, подперев щёку кулаком и забыв о пиве, без стыда рассматривает его волосы, лицо, шею и ключицы, не скрытые вырезом блузы. В голубых глазах так много восхищения, что когда Чонгук случайно заглядывает в них, смущается и, более не решаясь в них смотреть, нервно крутит браслет на запястье. Когда он поправляет пальцем выбившуюся чёлку, раздается неожиданный вопрос:
— Что за пятно? — облокотившись о стол, Чимин сокращает расстояние. Сердце затихает. — Это синяк?
Живот снова стягивает волнение. Подняв на него глаза, Чонгук не осмеливается врать. Отличный повод, чтобы наконец перейти к делу. Ведь для этого он здесь?
— Да.
— Хм, — ухмыляется Чимин, откидываясь на спинку стула. Поднимает бокал, чтобы глотнуть пива, и бросает: — Откуда?
— Муж ударил, — выпаливает быстрее, чем успевает обдумать; чем успевает опомниться; чем успевает испугаться. Громкий хлопок кружки по столу заставляет вздрогнуть. Возмущённый взгляд Чимина — сжаться. На них оглядываются.
— Что?!
— Тише-тише! На нас же смотрят! — шепчет Чонгук, облокачиваясь о стол, чтобы хоть как-то скрыться от постороннего внимания.
— Это шутка? — выгнув бровь, спрашивает Чимин уже тише.
— Нет, — жмёт плечами Чонгук, словно ситуация обыденная. — Я не вернулся ночью домой. Он подумал, что я изменил.
Остается только добавить «ничего особенного, не бери в голову», «пустяк». Замерев, Чимин забывает, как моргать. Его зрачки сужаются. Взгляд стекленеет — жалит холодом. По лицу невозможно понять, что за мысли крутятся в его голове, но едва уловимый шлейф малинового аромата наполняется горечью. Отдаёт кислым. Чонгук морщит нос и, когда Чимин замечает это, судорожно отводит взгляд. Неловко.
— А где ты был? — как гром среди ясного неба раздается его тихий голос.
— У друга омеги, — всё так же не поворачивая лица, отвечает Чонгук. Проще без зрительного контакта. Он и так не любит смотреть в глаза малознакомым людям, а с Чимином это в разы сложнее. — В тот вечер я рассказал ему об измене Донука. Мы много пили, болтали и…
— Ты о Джисоне? — перебивает Чимин и, поймав его перепуганный взгляд, не даёт увести.
— Что? Ты знаешь его?
— Конечно нет. Он подписан на меня, забыл? Видимо в ту ночь вы и обо мне говорили, — уголок полных губ ползет вверх, когда Чонгук, уставившись в пространство, пожимает плечом, а затем нерешительно кивает. Это мог бы быть отличный повод для лёгкого флирта, но голова Чимина забита иным. Он позволяет себе только усмехнуться и, зачесав рассыпчатые волосы назад, тяжело вздохнуть. — Что ж. Донук решил, что может всечь тебе за отсутствие в брачном ложе?
— На самом деле я наговорил ему много гадостей…
— Ой, лучше молчи, — выплёвывает Чимин и хлебает из бокала, чтобы остудить пыл. Ещё не хватало, чтобы Чонгук начал оправдывать насилие мужа. В голове выстраивается жестокий план по кастрации Донука каблуком стрипа. Заряженная атмосфера над столом сгущается. Чимин не замечает, как вздувается на лбу вена; как сжимается челюсть; как пугается Чонгук, пока не слышит обиженное:
— За что ты злишься на меня? — как выстрелом в сердце. Чимин удивлённо распахивает глаза и приходит в себя.
— Что? На тебя? — его недоумению нет предела, а перед ним Чонгук — поджав плечи, мнётся на стуле и явно боится смотреть в глаза. Душа ухает в пятки. С Чимином поделились сокровенным: тем, что обычно сложно произносить вслух, — а он, захлебнувшись гневом, забыл о важном. О чувствах омеги, которого рвётся оберегать всё его естество. Чимин смягчается во всём: во взгляде, позе, голосе — и почти нараспев говорит: — Эй. Ты что? Милый, я не на тебя сержусь.
Зрительный контакт прошивает волной тока. В огромных глазах Чонгука спрятана целая галактика — не меньше. Они, непроглядные, как ночь, сверкают звёздами, которые Чимин так любит. Зависнув, он не сразу находит потерянную нить повествования.
— Я… злюсь на Донука. И, отчасти, на то, что ты начал искать оправдания его действию, — уже аккуратнее заключает Чимин, пока в груди свербит раздражение. — Хочу проткнуть его паховую область стрипом, — бросает он невзначай и, заметив робкую улыбку, которую Чонгук отчего-то смущается дарить в отличии от своих недовольных взглядов, вздыхает. — Не говори так больше. Я про «наговорил ему много гадостей», — поясняет он, сгибая два пальца в воздухе. — Сама формулировка «ударить за что-то» звучит погано, — перед глазами неожиданно, как наяву, проносится зарёванное лицо Чонгука с красным отпечатком на щеке. — Этого обмудка нужно натянуть на кулак, не меньше, — забывается Чимин и, встрепенувшись, спешит поправить себя, но его перебивает мелодичный смех. Он, пронесясь вибрацией по телу, впитывается в поры. Поджигает кости. У Чонгука во время смеха ещё ярче светятся глаза, а вокруг них паутинкой расползаются мимические морщинки. Поняв, что пялился всё это время на него как ненормальный, Чимин уводит взгляд за его спину и для вида улыбается.
— Извини. Просто забавно наблюдать, как ты всячески пытаешься сдержать эмоции и здраво рассуждать, но терпишь фиаско. Типа: «насилие это плохо, но обмудка нужно натянуть на кулак», — сбивчиво тараторит Чонгук, смахивая с ресниц слёзы веселья.
— Око за око, — ухмыляется Чимин и снова впечатывается в него взглядом.
— Согласен. Но не думаю, что этого будет достаточно. Есть идея получше, — он быстро берёт себя в руки, поняв, что настало время для серьёзного разговора.
— Валяй. Все мы понимаем, зачем здесь сегодня собрались, — кивнув, Чимин расслабляется на стуле и, подняв бокал, допивает остатки пива.
— Прозвучало так, словно… — обиженно тянет Чонгук и, поймав заинтересованный взгляд, тушуется. — Мои извинения были искренними. Мне совестно, что я… эм, побил тебя? — подперев кулаком щёку, Чимин широко улыбается. Качнув головой, он цокает и со вздохом закатывает глаза.
— Побил он меня. А ты, цветочек, оказывается, тот ещё хулиган, да? — от его мягкого грудного голоса неспокойно толкается сердце. Смущение Чонгук привычно прикрывает кичливостью. Тряхнув головой, он стирает улыбку с лица и безэмоционально отводит взгляд, но, ощутив, как под столом до его голени дотрагивается чужая ступня и ведёт вверх, перепуганно дергаётся, собирается на стуле и пронзает Чимина недоумением. Тот продолжает сидеть расслабленно и мягко улыбаться. — Я принял твои искренние извинения. И готов слушать. Чем я могу тебе помочь?
Вот так легко он срывает маску надменности, обнажая истинное лицо, покрытое смущённым румянцем. Касание с голени пропадает, но… нога Чимина остается совсем рядом со ступней Чонгука. Кончики ушей загораются. Заправив за одно из них вьющуюся прядь, Чонгук прочищает горло, старается прекратить бегать глазами по залу и решительно устанавливает зрительный контакт.
— Прошу, обещай дослушать меня до конца. И дай ответ, пожалуйста, после того, как подумаешь над моей просьбой. Я пойму и не буду настаивать.
Чимин лениво кивает.
— Обещаю.
Пожалуй, его размякший вид способствует тому, чтобы и Чонгук расслабился, ощутив его незримое расположение к себе. Он рассказывает всё. Абсолютно всё, начиная с той ночи, когда Чонгук увидел Чимина в первый раз. Как не находил себе места, что чувствовал, о чём думал. И внимательный взгляд, и едва уловимая сладость феромонов говорит громче слов, что Чимину рассказ интересен. Облокотившись о стол, он, в отличии от Чонгука, безустанно смотрит на него. На то, как поправляет волосы; как обнимает горячую шею ладонью, чтобы остудить пыл; как жестикулирует, пытаясь подобрать слова; как указательным пальцем периодически дотрагивается до кончика носа. Чимин замечает родинку на переносице и, не пропуская ни слова из монолога, всматривается в неё.
Приходит в себя только на финальной части рассказа, когда речь заходит о брачном договоре и самой идее Чонгука. Захлопав ресницами, Чимин смаргивает розовую пелену наваждения и вспоминает, что у них здесь не просто дружеская беседа по душам, а что у Чонгука внутри обрушился целый мир; что он в отчаянии, даже если умело прячет это за сотней безликих масок. Его глаза блестят, а речь сбивается, словно он боится, что Чимин перебьёт его — не дав подвести итог, встанет и уйдёт.
Закончив рассказ, Чонгук затихает. Их молчание тонет в приглушенной фоновой музыке и гуле смеха посетителей. И когда Чимин с тяжелым вздохом поднимается из-за стола, в груди что-то обрывается и ухает вниз, но…
— Принесу ещё выпить, — с мягкой улыбкой говорит Чимин, забирая кружки.
Выдохнув, Чонгук остаётся ждать. Теребит тонкую цепочку из белого золота на шее, поправляет браслет, крутит кольцо на указательном пальце, и когда опускает на него взгляд, возвращается Чимин, гулко опуская наполненные бокалы. Уже без пререкательств, Чонгук с готовностью забирает свой и жадно припадает к нему губами.
— Что ж, — начинает Чимин, — я обещал, что не буду отказываться, пока не подумаю. Я сдержу своё обещание, но хочу разъяснить сразу. Идея… — его взгляд соскальзывает в зал и слишком резко возвращается к глазам Чонгука. Тот напрягается. — Безумна. Ты и сам должен в полной мере осознавать это. Мы не в кино и не в сериале, а то, о чём просишь ты, подходит больше для голливудских фильмов, — поджав губы, Чонгук кивает. — Но мне нравится. Включить ещё на фон Рианну Bitch better have my money, зажать сигары в зубах и, разбросав бабки по вашему особняку, станцевать с бутылкой дорогущего виски из коллекции твоего муженька, — Чимин похабно ухмыляется и подмигивает, прогоняя напряжение. Плечи Чонгука расслабляются, а на губах появляется робкая улыбка. — Поделишься прибылью?
— Безусловно, — с готовностью выпаливает он, заставляя Чимина хлопнуть по столу и рассмеяться во весь голос.
— Я пошутил! Это уже незаконно, ты что.
— А ты только законными вещами занимаешься? — выгибает бровь Чонгук.
— Нет, — довольно тянет Чимин и, сцепив пальцы в замок, укладывает на них подбородок.
— Например?
— Траха–
— Всё! Закрыли тему, — перебивает Чонгук.
— Трахаю омег. Зачем ты перебиваешь?
— Это незаконно?
— Ну, — уклончиво тянет Чимин. — Скорее не в рамках законодательства. Официально мы не можем вступать в отношения, но, полагаю, законом ебаться нам не запрещено.
— Ты такой… — театрально кривится Чонгук, ловит его взгляд и выплёвывает: — грязный.
— О, милый, ты даже не представляешь насколько, — играет бровями Чимин, заставляя прыснуть от смеха. — Это из-за мата? — предполагает он.
— Да.
— А как же «дешёвая шлюха» и «ёбаный педик»? — невинно хлопает ресницами он, словно действительно удивлён.
— То были эмоции. Обычно я не сквернословлю.
— Ого! Не сквернословишь. Ты из какого века сбежал? Шестнадцатого? — смеется он.
— Давай вернёмся к разговору, — беззлобно предлагает Чонгук, и Чимин на удивление слушается, стирая веселье с лица.
— Кхм, итак. Безумная идея, — кивает он. — Что я могу сказать ещё по этому поводу? В наших приват комнатах, насколько знаю, нет камер, но я уточню. И если всё же нет, то мне самому придётся, как я понял, снять порно-ролик с участием твоего суженого. Кстати, это незаконно, если помнишь, — Чимин окидывает его серьёзным взглядом, убеждаясь в том, что Чонгук осведомлён. Тот кивает.
— Да. Как и проституция.
— Это — факт, — деловито соглашается Чимин. — Хорошо. Допустим, я соглашаюсь. Снимаю весь этот блуд буквально из-за двери. Дальше понимаешь, что последует? — Чонгук решает быть честным до конца, отрицательно качая головой.
— Увольнение?
— В точку. И это мой единственный заработок.Ты знаешь насколько дорого одному жить в Сеуле молодому омеге, вроде меня? Дорого, Чонгук. Очень дорого. И это полбеды. Помимо безработицы, вероятно меня изобьют. И все дороги в стрип-клубы мне будут закрыты, — весёлым тоном сообщает Чимин и смачивает горло пивом. Меж лопаток пробегает холодок. Лицо вытягивается. И Чонгук, раскрыв рот, издаёт странный звук, на который не обращают внимания. — Ладно. Я подумаю, как помочь тебе, — пожимает плечами Чимин.
— Стой-стой! В смысле изобьют?
— Хах. А ты думаешь, что за дяди владеют борделем в стране, где проституция незаконна? — щурится он. — Причем каким. Элитным.
Звучит солидно.
— Я… Приму любое твоё решение, — решает напомнить Чонгук, уже сгорая со стыда, что буквально незнакомца попросил рискнуть своим рабочим местом, чтобы отомстить Донуку.
— Не думаю, что откажусь. Но, быть может, придумаю что-то получше.
— Спасибо, — улыбается он, испытывая облегчение, что его не бросили на произвол судьбы.
— Пока не за что. Свалился же ты на мою голову, — по-доброму усмехается Чимин и допивает остатки пива.
Чонгук же уже беззастенчиво наслаждается малиновым вкусом сидра. Алкоголь раскрепощает. От былой скованности не остается и следа. За окном уже темно, и решив не обновлять бокалы, они покидают бар. Из-за градуса в крови прохлада ночи кажется свежей и ласковой. В запахе весны витает аромат тепла, напоминая о грядущем лете. Прикрыв глаза, Чонгук вдыхает полной грудью. Домой совсем не хочется. Там всё пронизано одиночеством. Рядом Чимин — нахмурив брови, он зажимает сигарету полными губами и, чиркнув бензиновой зажигалкой, поджигает. Затягивается — выпускает облако дыма. Не хочется с ним прощаться. И, словно прочитав его мысли, тот бросает непринуждённое:
— Прогуляемся?
С плеч спадает монолитный груз волнения. Губы растягиваются в широкую белоснежную улыбку, глаза загораются, и Чонгук кивает, небрежно роняя вьющиеся локоны на лицо.
Чимин замирает, опуская руку. Дует апрельский ветер и, сорвав бледно-розовые лепестки вишни, путается в кудрявых волосах. Очарование Чонгука прибивает к земле. В его чёрных глазах мерцают огни ночного города: бликами отражаются фары проезжающих машин, свет светофоров, окон ресторанов и билбордов. На щеках горит алкогольный румянец.
И из-за радости он не замечает, какими глазами на него смотрит Чимин, позабыв о тлеющей алым огоньком сигарете меж пальцев. Чонгук светится, точно лампочка, разглядывая нежно-розовый вихрь листопада.
Удивительно.
Чимин совсем недавно рассуждал, что смог бы увидеть эту улыбку лишь при условии, что его собьёт грузовик. Но вот он здесь, а грузовика нет. В него влетает нечто более мощное, впечатывается и разбивает всмятку, когда Чонгук оглядывается и, поймав его взгляд, шире улыбается, смущённо заправляя смоляную непослушную прядь за ухо. Улыбается Чимину. Потому что хочет с ним погулять. На голову обрушивается мириада огненных игл. Вонзаются в мозг. Мир кренится в сторону — смазывается в ярко-розовое пятно. И Чимин пугается, понимая, что упал. По уши упал в улыбку Чонгука. И не ступить обратно, ведь, зная себя, он не сможет не протянуть ему руки. Он хочет снять с его плеч всю тяжесть, разогнать тучи над головой, чтобы Чонгук вот так, как сейчас, улыбался всегда — каждый день. Не столь важно, что он никогда не будет с ним в качестве возлюбленного. Возможно, для него это окажется фатальной ошибкой, и после ему придётся собирать своё сердце по кускам, но…
— Чимина, — врывается во внутренний конфликт ласковый голос. Он ловит мерцающий взгляд Чонгука удивленно, не ожидав, что тот появится так внезапно среди его грёз. — Спасибо.
В голове поднимается свист.
И стрела огненным наконечником врезается меж рёбер.
Пронзает замершее, охладевшее за годы одиночества сердце и поджигает его, обволакивая пламенем под именем «Чонгук». Оно начинает метаться по грудной клетке и, словно пытаясь сбежать от огня, поднимается по трахее гулкими ударами к горлу.
Надув щёки, Чимин выпускает воздух, трёт грудь, безмолвно прося его успокоиться и, затянувшись сигаретой, заторможено кивает.
— Тебя унесло с двух бутылок? — отшучивается он.
До ответа перед глазами, как в кино, проносятся кадры: Чонгук плачет, кричит, просит разъярённого Донука не подходить к нему; мечется в жалких попытках найти укромный угол, где альфа его не достанет; пощёчина; снова слёзы. Его бы обнять, укрыть собой и подставить спину для ударов.
Горло сжимается. Глаза предательски начинает жечь. Сморгнув набежавшую тоску, Чимин сглатывает. Поздно думать об ошибках и сердце. Всё равно оно ему до встречи с Чонгуком особо не было нужно. Проживёт и без него.
— Возможно чуточку, — снова вырывает из размышлений веселящийся Чонгук, неожиданно хватая его под руку, и тянет на мигающий зелёный. Приходится перехватить букет покрепче, чтобы не потерять на дороге.
Бредя вдоль озера, они всё так же идут плечом к плечу, но Чонгук увы уже не держит под руку. Задрав голову, он с восхищением любуется цветущей вишней, а Чимин, сжимая подаренные пионы в руке, украдкой — им. В воскресный вечер в парке немноголюдно, но оттого уютно. Свет фонарей, путаясь в розовых кронах деревьев, освещает усыпанный лепестками путь. На противоположной стороне озера мерцают небоскрёбы и розовый замок. Неплохо было бы прогуляться с Чонгуком в парке развлечений.
— У тебя что, язык проколот? — вырывает из раздумий предмет его грёз. Переведя на него задумчивый взгляд, Чимин замечает куда с интересом устремлены глаза и, поняв, что по привычке катал шарик пирсинга по губам, ухмыляется.
— Ага, — и демонстрирует прокол, высовывая язык.
— Такой длинный, — удивлённо выдыхает Чонгук, очаровательно хлопая пушистыми ресницами. Оленёнок.
— Поверь, Бэмби, это не единственное, что у меня длинное, — Чимин не сдерживается и, пошло поиграв бровями, мягко толкает его локтём.
— Хм-м, — щурится Чонгук, — судя по нарядам, в которых я тебя видел, сомневаюсь, что там, — стреляет взглядом в область паха и, дерзко ухмыльнувшись, устанавливает зрительный контакт с Чимином, — у тебя что-то впечатляющее.
— Что?! — возмущается он. — На слабо берёшь? Да я могу хоть сейчас тебя впечатлить, — перехватив букет под руку, Чимин демонстративно расстегивает на джинсах пуговицу и не успевает притронуться к молнии ширинки, как его хватают за запястье.
— Только попробуй, и я уйду!
— Тогда не вякай, — сквозь нахальную ухмылку шипит Чимин и, пока Чонгук не успел отпустить его руку, резко тянет на себя. Их носы почти сталкиваются. Залившись краской, Чонгук отшатывается от него как от прокаженного и разворачивается, чтобы уйти, но Чимин, приобняв за талию, возвращает его обратно. И прижавшись поближе, выдыхает на ухо: — Я стриптизёр, милый. В моих же интересах укладывать член так, чтобы альфы не пугались. И разве в последнюю нашу встречу я не дал тебе ощутить его размер, м?
Его горячий шёпот обжигает ухо и, рассыпавшись по плечам мурашками, простреливает всё тело дрожью. Перед глазами, как наяву, предстаёт полуобнажённый Чимин, танцующий развратный танец на коленях, его внушительный стояк и сладкий малиновый аромат. Воздух застревает в горле. Мурашки добираются до бёдер, и внизу живота начинает мягко тянуть. Воспоминание разрезает звонкий смех Чимина.
— Ах, что это? Пионы в моей руке стали пахнуть внезапно сильнее, — шутит он, утыкаясь в букет лицом, — или… — поднимает глаза к пристыжённому Чонгуку, — кое-кто подумал о моём члене?
— Мы можем прекратить говорить о твоих гениталиях?! — выпаливает Чонгук и, с силой оттолкнув прилипалу, уходит вперёд. Чимину ни капли не обидно. Он продолжает улыбаться и, поравнявшись с ним, пихает в бок.
— Бэмби, ты что обиделся? — в ответ тишина. Чонгук чуть ли не пыхтит от возмущения-смущения. — Ладно-ладно, — сдаётся Чимин, — давай обговорим всё на берегу. Какие темы допустимы? Например, ты бы не хотел знать, для чего я проколол язык? — интерес Чонгук выдает беглый взгляд.
— Нет. Не хочу.
— Зря. Но думаю, ты догадался и сам. Хорошо, а хочешь обсудим другой пирсинг? Мне показалось, мои проколотые соски могли заинтересовать тебя, когда я тёрся о твой стояк.
Глаза Чонгука готовы вывалиться из орбит. Щёки обжигает раскалённо алым. Затормозив, он давится воздухом, пытаясь произнести хоть какие-то слова оправдания.
— Ч-чимин, я ударю тебя, если не заткнёшься!
— Ладно. Всё! Не напоминаю. Извини.
— Почему тебе так нравится издеваться надо мной? — вздыхает он, возводя глаза к синему, утыканному редкими точками звёзд небу.
— Но я не издеваюсь. Скорее… смущаю? Ты очаровательно выглядишь, когда краснеешь.
Приятно. Чимину Чонгук кажется милым, когда смущается — мысль, которая разлетается бабочками в животе. На губах расцветает робкая улыбка. Решив не комментировать комплимент, Чонгук переводит тему:
— Почему твой повседневный стиль так отличается?
— А что? Ожидал, что я приду в стрипах и нижнем белье? Я могу, но для этого нам понадобится более уединённое место.
— Нет, не в стрипах, конечно, — снова пропускает мимо ушей Чонгук. — Но не в драных скинни и олл-старсах, которым на вид лет пять.
— Семь.
— Что?
— Им семь лет, — повторяет с улыбкой Чимин.
— Охренеть… Семь лет? У тебя нет денег на новые? — в голосе Чонгука сквозит неприкрытое сочувствие. Поджав дрожащие губы, Чимин старается не рассмеяться.
— Сам ответь на свой вопрос. Среди стриптизёров клуба я любимчик твоего мужа, — выпаливает он прежде, чем успевает подумать. И Чонгук, опустив глаза под ноги, поникает. Чёрт, Чимин идиот. — Эй… Ну ты чего? Не дуйся. Я случайно. Он придурок. Ты смотри, зато я на его деньги угостил тебя выпивкой, а ещё подарил цветы. Правда ты их разодрал в клочья. Но я подарю тебе ещё, только не грусти, — толкает локтём Чимин. И Чонгук не сдерживает смешка.
— Выходит, я тоже купил тебе цветы на его деньги.
Опустив голову, Чимин заливается смехом и через мгновение затихает, погружаясь в размышления.
— О чём задумался?
— М. Да в голову лезет всякое…
— Что?
— Не, я обещал не пошлить, — уходит от ответа.
— Ну нет! Говори давай, — Чонгук дёргает его за куртку и, забывшись, берёт под руку. Сглотнув, Чимин делает вид, что не замечает. — Мне интересно теперь. Ну, Чимин, скажи.
— Обещай, что не будешь бить и не уйдёшь.
— Клянусь, — и прижавшись теснее, подставляет ухо. Чёрт. Чимин не железный, но ведь сам Чонгук указывает, куда ему следует поведать о своих грязных фантазиях. Затормозив, он поворачивает голову и выдыхает на ухо:
— Я подумал, если бы мы были любовниками, — его горячее дыхание охватывает жаром лёгкие и здравый рассудок. — То бельё, в котором мы фотографировались, тоже оплатил твой муж. И…
— Фу! Прекрати! — отшатывается Чонгук и уходит вперёд.
— Серьёзно? — выгибает бровь Чимин. — Ты правда считаешь, что мы выглядели «фу» тогда вместе? — он нагоняет и с довольной ухмылкой пытается заглянуть в глаза. Судя по аромату феромонов, Чонгук точно не считает их «фу».
— Считать, что мы привлекательные и хорошо смотримся в красивом белье, и представлять, что мы любовники — не одно и то же.
— Так тебе противно представлять наш секс? — неосознанно прощупывает почву Чимин и мысленно чертыхается. Но Чонгук отвечает молчанием, явно задумавшись над вопросом.
— Хм. Не знаю. Вроде не противно. Но всё же, разве можно считать секс между омегами за секс? У меня это ассоциируется скорее со… взаимопомощью?
Обогнав его, Чимин останавливается напротив и недоуменно вглядывается в его глаза, пытаясь сообразить, верно ли всё понял. Если отвращения как такового нет, то для него это зелёный свет.
— Взаимопомощь? — повторяет он и, дождавшись кивка, продолжает атаку. — Выходит, если тебе нужен будет секс… и до развода ты не можешь спать с альфами, а Донук тебе противен, то условно я могу предложить свою руку-помощи тебе?
— Эм, — Чонгук чувствует, что его загнали в угол, но ведь условно, — условно я… не знаю. Наверное? Для меня это взаимопомощь. Как мастурбация, понимаешь?
— Конечно-конечно. Понимаю, — воодушевлённо отвечает Чимин, сокращая между ними расстояние. — Так выходит, что всё, включающее в себя понятие «омежий секс», является для тебя взаимопомощью, да?
Чонгука явно склоняют к чему-то, но он искренен в своих словах и логике.
— Да. Это взаимопомощь для меня — не секс.
— Хорошо. С рукой разобрались, — Чимин снова ровняется с ним и, взяв под руку, тянет вперёд, безмолвно предлагая продолжить путь. — Мы — омеги. Половая связь между нами воспринимается тобой как нечто несерьёзное. Верно?
Любого другого гея подобная информация огорчила бы, но не Чимина. Для него это прямой шанс затащить Чонгука в постель: вылизать его задницу до визга, трахнуть до звёзд перед глазами. В своих способностях Чимин уверен. Если ему удастся склонить невинного Чонгука к «тест-драйву» омежьего секса, то Чимин сделает всё, чтобы его первый опыт не был последним — чтобы он вернулся за добавкой. Чимин — не альфа: он, как никто, знает, отчего омеги сходят с ума.
— Верно.
— Тогда что ты скажешь, если я предложу тебе свой член-помощи? Или язык-помощи?
В мозгу перемыкает. По тыльной стороне шеи рассыпаются мурашки от лёгкого порыва ветра и тяжёлого намёка на интимную близость с Чимином. Распахнув в недоумении свои огромные глаза, Чонгук открывает рот, но из него не вылетает ни звука. Рядом проходит шумная компания подростков — и Чимин, чтобы не быть услышанным, резко притягивает за шею и, бесстыдно прислонившись губами к его огненной ушной раковине, выдыхает:
— И как насчёт моего лица-помощи, омега?
У Чонгука остановка сердца. По обонятельным рецепторам бьёт малиновый аромат феромонов. Взор застилает выступившая внезапным возбуждением влага. Мир начинает плыть и смазываться. Что за реакция? Что с его телом? Испуганно оттолкнув Чимина, он заглядывает в его глаза, а там, как у наркомана, зрачки затапливают голубую радужку.
Чимин смотрит пристально, неотрывно, не моргая, пронзая кипучим взглядом. Сам завёлся, во всех красках представив задницу Чонгука на своём лице. Его щёки и кончик носа возгораются и покрываются возбуждённым румянцем. И если быть до конца честным — он уже мокрый.
— Зачем ты делаешь это? — возмущённо-обиженно спрашивает Чонгук, надломив точёные брови.
Кончик проколотого языка медленно обводит контур губ. Чимин задумывается — Чонгук-самоубийца цепляется за это движение.
— Делаю что? — наконец подаёт голос Чимин, наступая. — Уточняю?
Чонгук пятится назад.
— Надеюсь, ты не клеишься ко мне?
Замерев, Чимин дарит ухмылку и, качнув головой, бросает:
— Надейся, — и уходит.
— Стой! Ты куда? — нагоняет его Чонгук. — Что значит «надейся»? Алло!
— Нц, забей, — Чимин закатывает глаза и спускается по лестнице в Лотте Молл. Чонгук, даже не замечая, куда они идут, семенит следом и повторяет «Чимин-Чимин-Чимин-Чимин». А тот, поджав дрожащие губы, ведёт их к кассе и пытается не рассмеяться.
— Да что, Чонгук?
— Скажи.
— Что именно: правду или ложь? Я запутался. Ты затыкаешь меня, когда я говорю правду, но потом, когда замолкаю, догоняешь и требуешь сказать тебе что-то. Чего ты хочешь?
Чимин забирает распечатанные билеты — Чонгук требует:
— Правду.
— Правда в том, Бэмби, — оборачивается он, — что если тебе будет невмоготу терпеть, то знай: у тебя имеется вип-абонемент на руку, член, язык, задницу и лицо-помощи Пак Чимина, — с нахальной ухмылкой чеканит он.
— Ч-что?
— Я хочу тебя, Чонгук. Только не говори, что это для тебя новость, — решает выложить все карты на стол Чимин и, подмигнув, уходит к турникетам. — Что встал? Идём!
— Куда? — Чонгук оглядывается по сторонам и натыкается на надпись «Lotte World» над его головой.
— Давай живее! — поторапливает Чимин, демонстративно прикладывая билет к сканеру — загорается зелёный свет, и Чонгуку ничего не остаётся, кроме как послушно пройти через вход.
Внутри тепло и шумно. Вокруг семенят люди, работают аттракционы, играет музыка, звучит смех. Чонгук в непонимании хмурится. Как они сюда попали? Кажется, Чимин не обращает на него никакого внимания, находя окружающую обстановку более занимательной. Но так только кажется. Дав паузу на «подумать», он ведёт их к эскалатору.
В Чонгуке настоящий хаос. Он пытается его унять, разобрать свалившийся поток мыслей по полочкам, навести порядок, но выходит плохо. Розовые пионы на плече Чимина не спасают положение. Всё выглядит так, как в клишированной дораме, где у главных героев, как по шаблону, проходит первое свидание: цветы, флирт, бар, флирт, прогулка вдоль цветущего озера, флирт, парк развлечений. Столько неконтролируемого сексуального напряжения Чонгук не ощущал с незапамятных времен.
И почему парк развлечений? Они что, школьники? Стоило Чонгуку отвлечься, а его втянули в сомнительную авантюру.
Это определенно не свидание.
Не может быть им. Чонгук не гей, даже если ему приятно внимание со стороны. Любому бы польстило понравиться такому омеге, как Пак Чимин: сексуальному, сильному, дерзкому, доброму, независимому, гоняющему на байке, танцующему на пилоне. От него так и веет шлейфом здоровой уверенности без тени высокомерия. Если бы Донук узнал, что омега, на которую он пускает слюни в стрип-клубе, мокнет по Чонгуку, то сошёл бы с ума от зависти.
На губах, наконец, расцветает улыбка, и расстояние между ними сокращается. На улице, чтобы не потеряться в толпе, он незаметно цепляется за рукав его куртки, а Чимин, не поворачивая головы, подставляет локоть, чтобы было удобно схватиться. И Чонгук безмолвно принимает предложение, ведь в этом жесте абсолютно точно нет романтического подтекста.
— Уже поздно. Наверное, скоро закроются. Хочешь покататься на чём-то в первую очередь? — оглядывается Чимин, незаметно прижимая локтем его руку к своему торсу. Сердце начинает быстрее стучать. Не подавая вида, Чонгук косится на башню свободного падения и уверенно отвечает:
— Нет. Я никогда не катался на таком. Так что, пожалуй, воздержусь.
Резкое падение на аттракционе, визг посетителей и возглас Чимина заставляют содрогнуться.
— Никогда?! — его голубые глаза широко распахиваются и впиваются в удивлённого Чонгука. — Ты что, серьёзно? Тогда точно нужно сходить хотя бы на один! — и перехватив его за запястье, Чимин тянет их в сторону самой длинной очереди: как раз к той самой башне.
— Что? Нет-нет! Чимин, я не смогу! Пойдём просто погуляем, — пытается вырваться Чонгук, но всё тщетно.
— Да брось быть такой неженкой! Смотри, здесь даже школьники, — смеется Чимин. На них оглядываются подростки, и Чонгук, смутившись, перестаёт пререкаться.
— А цветы? — предпринимает последнюю попытку.
— Там есть место, где можно оставить вещи, — вклинивается в их разговор впереди стоящий мальчишка и, встретив осуждающий взгляд Чонгука, не сдерживает смешок.
— Спасибо, мальчик, — ласково улыбается Чимин и обращает всё своё внимание на раздражённого Чонгука. Тот, скрестив руки на груди, смотрит в другую сторону. — Видишь, не о чем волноваться. Я довезу цветы домой в целости и сохранности. Давай, не куксись, принцесса, — внезапно он мягко щипает Чонгука за щёку и, поймав его растерянный взгляд, шире улыбается. — Обещаю, на сегодня только один аттракцион и я отстану. М?
— Ладно, — сдаётся Чонгук и, расслабив напряжённые плечи, запускает руки в карманы пальто.
— Умница. Ты такой смелый, Чонгуки, — воркует Чимин, прижимаясь к его плечу. К щекам снова начинает липнуть жар. Тело невольно напрягается. Но хмурый Чонгук стоит как истукан и… больше ничего не делает: делает вид, что не обращает внимание; не отталкивает, не притягивает, не смотрит на Чимина. А тот, чтобы его отвлечь, предлагает: — Давай пока ждём, расскажу тебе о кедах, — Чонгук не сразу понимает о чём речь, но кивает. — Они счастливые. Я ношу их редко, но если обуваю, то каждый раз меня настигает удача, — бросив на них скептический взгляд, Чонгук поднимает глаза и, выгнув бровь, смотрит на Чимина, мол, ты в своём уме? — Да-да-да, — деловито заявляет тот. — Я не вру. Обычно, это рядовые мелочи, но всё равно приятно. Они на самом деле выглядят как новенькие, просто в последний раз я надевал их в конце февраля. Была слякоть, так что…
— Ты не стирал их с февраля? — перебивает Чонгук.
— Ну да. Я закинул их в шкаф и забыл. А когда сегодня искал что бы обуть полегче, вывалились они.
— Другой обуви не было? — уточняет Чонгук, чтобы рассеять догадки.
— Была, конечно.
— Тогда зачем тебе нужна сегодня удача, что ты решил пойти в них? — щурится он, думая, что поймал Чимина за хвост. А тот никуда не собирался убегать, чтобы его ловили. Полные губы растягиваются в привычной ухмылке. И Чонгук бросает на них настороженный взгляд.
— Чтобы ты меня не избил цветами опять, — он играет бровями и, когда Чонгук закатывает глаза, облизывается.
— Я близок к этому, — с усталой улыбкой вздыхает тот. Чимин заливается смехом. — И что за удача настигла тебя в последний раз, когда ты надевал их? — интересуется Чонгук и, поймав загадочный взгляд, уводит свой. — Ладно, лучше молчи. Опять что-то пошлое. Не хочу знать.
— Нет-нет, не пошлое, — сквозь смех спешит заверить Чимин и, когда Чонгук отворачивается, дёргает за рукав пальто, пытаясь вернуть его внимание. От улыбки сводит щёки. Для Чонгука большая неожиданность, что Чимин, весь из себя такой секси-мачо с томным взглядом, на деле игривый как ребёнок. — Ну-у-у! Честно. На самом деле в последний раз я подумал, что они начали работать в обратную сторону, поэтому и забросил их куда подальше.
— И что же случилось? — оборачивается Чонгук.
— Ты.
Ответ… удивляет. Заставляет смутиться, а ещё зардеться и потупить взор от гулкого толчка сердца. Чонгуку, как в сёдзе манге, хочется поднять на Чимина свои блестящие глаза и невинно спросить «я?». Но, подавив один порыв, Чонгук не подавляет следующий:
— Значит я неудача? — и стреляет в него взглядом из-под пушистых ресниц. Атмосфера накаляется. Игривость Чимина сменяется чем-то тяжелым, горячим и неосязаемым, но Чонгук, чувствуя её на себе, усугубляет положение: не разрывая зрительного контакта, медленно облизывается и закусывает губу. Глаза Чимина опускаются на неё.
— Ещё какая.
— Вот как? — наклоняет голову Чонгук. — Тогда зачем ты надел их сегодня?
Играть с огнём опасно, но ощутив силу над Чимином, он не может удержаться, расплываясь в игривой улыбке. Он видит, как его адамово яблоко поднимается и опускается; как расширяются зрачки; как едва уловимый ягодный аромат сгущается, становясь насыщенным. Очередь двигается — на них оборачиваются. И Чимин, взяв себя в руки, отводит взгляд.
— Ты считаешь меня привлекательным? — внезапно спрашивает он. Не поспевая за чужим ходом мыслей, Чонгук вскидывает брови.
— Что?
— Ты сказал, что мы привлекательные и хорошо смотримся в красивом белье. Так вот я спрашиваю, — не поворачивая к нему лица, разъясняет Чимин, — для тебя я привлекательный?
— Боже… Как ты можешь так перепрыгивать с темы на тему? — устало возмущается Чонгук.
— Они разные для тебя, но не для меня. Не уходи от ответа.
— Отвали, — выходит немного грубее, чем он того хотел.
— Ммм… — понимающе кивает Чимин. — А Джисон привлекательный омега?
— Ну да, он красивый, — пожимает плечами Чонгук. Вот так просто: Джисон — привлекательный; Чимин — отвали.
— Ясно, — внезапная сухость и раздражение в обычно мягком тоне заставляет напрячься. Скосив на него глаза, Чонгук замечает, что улыбка на лице Чимина уже пропала, словно её там никогда и не было.
— Ты чего? — растерянно выдыхает он и слышит грубое:
— Отвали.
Глаза округляются. Меж лопаток пробегает холодок. На задворках сознания Чонгук пытается понять, где оступился, перебирая различные варианты. Не могло же Чимина обидеть нежелание отвечать на поставленный вопрос? Или его задело, что Чонгук без промедления ответил насчёт привлекательности Джисона?
— Забей, — заметив его панику, вклинивается Чимин. — Это моё. Тебе не нужно анализировать, почему моё настроение испортилось. Я сейчас отойду.
— Но я не хотел портить тебе настроение. Меня смутил твой вопрос, потому что… Если я отвечу правду, то ты можешь приписать ему… — Чонгук задумывается над верным словом и, не найдя его, взмахивает неопределённо рукой, — всякое.
— Не нужно стараться предугадывать мои чувства и мысли заранее. Позволь мне самому отвечать за них, — твёрдо, но не грубо просит Чимин. Чонгук соглашается, наклоняясь к его уху, чтобы не быть услышанным посторонними:
— Считаю. Я считаю тебя очень привлекательным, Чимин. Но… — он запинается, унюхав усилившийся сладкий аромат малины.
Во рту внезапно выделяется слюна. Запаховая железа Чимина слишком близка к носу. Перед глазами всё смазывается, как в тот раз, когда они впервые почувствовали друг друга. И всё, что происходит дальше теряет контроль. Прижавшись к Чимину непозволительно близко, Чонгук без зазрения совести, прикрыв глаза, втягивает его аромат с шеи. По спине рассыпаются мурашки. Следом — простреливает дрожь. Внизу живота сладко тянет, а Чимин начинает пахнуть как любимое вино Чонгука: пряно, сладко, терпко. Колени, став ватными, не слушаются, так и норовя уронить вес тела. В груди становится слишком горячо, словно Чонгук выпил залпом, и Чимин внезапно отталкивает.
Пока Чонгук приходит в себя, он отворачивается и, перехватив букет под руку, застёгивает куртку, прикрывая пах. Эрекция не перестаёт расти. Пальцы бьёт мелкая дрожь, а разомлевший Чонгук стоит и, лениво хлопая ресницами, ловит звёзды. Голова всё ещё идёт кругом. Тело расслабленно. Здравый рассудок не слушается. Хочется подойти к Чимину и, обняв его со спины, уткнуться носом в его шею. Просто постоять так — ничего особенного. У Чимина по-настоящему крышесносный аромат. Никогда прежде Чонгук не ощущал подобного ни с кем. Сложно назвать это сексуальным возбуждением, но отчего-то хочется прилипнуть к Чимину и больше никогда не отходить.
Хорошо, что позади них никто не стоит. Видимо, парк всё же скоро закрывается. Народ редеет, а их очередь уже подходит ко входу на аттракцион. Схватив под руку, Чимин тянет его, сокращая пропасть между ними и компании подростков.
— Чёрт, Чонгук. Ты что творишь? — шипит Чимин.
— Что? — вяло тянет тот, не понимая, из-за чего паника.
— Ничего, — успокаивается он и, поправив козырек, нервно чешет кончик носа. Лучше не заострять на этом внимание, ведь окажись они наедине, Чимин бы не только шею дал обнюхать. — Что ты там говорил? Я привлекательный, но?
— М-м-м, — задумывается Чонгук и зависает, пытаясь восстановить утерянную нить повествования. — А! — в его глазах, наконец, появляется ясность. — Но не сочти это за комплимент, — да, уж… После произошедшего даже Чонгук хочет бросить на себя такой же насмешливый взгляд, как это делает Чимин сквозь сдержанную ухмылку. — Я имею в виду, что… Чёрт. Ты танцуешь на коленях Донука, понимаешь? Я видел собственными глазами, с каким восхищением на тебя смотрит мой альфа. Думаешь, мне приятно в лицо тебе говорить то, каким привлекательным я тебя считаю? Это унизительно. Унизительно, что я для мужа недостаточно хорош, чтобы ему хватало только меня.
Совесть иглой вонзается в притихшее сердце. Чимин идиот. В который раз за вечер напоминает Чонгуку о том, что Донук на него пускает слюни. Преследуя свои цели, он не подумал о чужих чувствах.
А Чонгук, несмотря на вспыльчивость и резкую смену настроений, даже когда грустный, безумно очарователен. Его кукольные, обрамлённые густыми ресницами, глаза; аккуратный нос с крохотной родинкой на переносице и капризный изгиб губ, в которые хочется жадно впиться — отзываются щемящим трепетом в груди и низу живота.
— Не сравнивай себя с кем-то. Та грязь, которую делает Донук за твоей спиной, не имеет к тебе отношения. Ни за что не поверю, что он не видит, насколько ты красив, — подаёт голос Чимин. Их взгляды вновь встречаются: влажный и твёрдый. Не разрывая зрительного контакта, он продолжает: — Люди мыслят не всегда одинаковыми категориями. Дело в том, что твой альфа может думать о внешней составляющей. А любовь и верность, да даже дружба — не про внешность. Неужели думаешь, что тебе изменили потому, что ты недостаточно красив? Или потому, что нашёлся кто-то симпатичнее тебя? Тогда в моем понимании, мою привлекательность нельзя даже сравнить с твоей. Ты красивее меня во всём.
— Чимин…
— Что?
— Не говори ерунды. Ты буквально центровая звезда элитного стрип-клуба. Твоя профессия — быть красивым, соблазнительным и сексуальным, но…
— Чонгук, — уже со смешком перебивает он, — но ведь я сказал, что в моём понимании ты красивее. В моём. И так с каждым человеком. Понятие красоты относительно, и если в твоих глазах я красив, то в чужих могу показаться тем ещё уродом. Но люди остаются верными своим избранникам не из-за их ослепительной красоты и сексуальности. А потому что уважают и ценят свой выбор. Потому что боятся потерять то, что имеют в отношениях со своими партнёрами. Пока ты пытаешься отыскать причину предательства в себе, перебирая по пунктам: красота, духовность, чувство юмора, — загибает пальцы Чимин, — предатель может мыслить совершенно иными категориями. Но что самое мерзкое: пока всё скрыто от чужих глаз, он даже не думает, что предаёт. А ты, Чонгук, должен помнить, что ты у себя один такой: очаровательный, красивый, сексуальный, добрый и, самое главное, заботливый. Заботливый по отношению к себе. «Возлюби ближнего своего, как себя самого», — слышал о таком? — спрашивает он и, дождавшись кивка, продолжает. — Сначала себя, затем ближнего. Если правильно понять эту заповедь, то она говорит о том, что ты обязан любить себя должным образом. Каждый человек смотрит на мир через призму своего восприятия. И если ты относишься плохо к себе, то будешь находить во внешнем мире лишь подтверждения тому, что ты плох. В своей жизни именно ты самый ценный человек. Ощути это. Наплюй на тех, кто так не считает. Почему тебя вообще должны волновать те, кому ты безразличен? В мире полно людей, и мы не можем все друг другу нравиться. Человеческая природа тщеславна — успех оценивается количеством: лайков на фото, воздыхателей, просмотров историй и прочей ерунды. Ты думаешь, это делает счастливым? Думаешь, я трясу голой задницей, чтобы почувствовать себя успешным?
Вопрос, как и тяжёлый взгляд Чимина, заставляет смутиться. Чонгук опускает глаза под ноги. Всё, что он делал с их первой встречи, завидовал ему: сексуальной подаче, пластичному телу, пышной заднице, миловидному лицу и тому, каким взглядом Донук на него смотрит — полной похоти взглядом. Чимин зарабатывает на жизнь, вертясь на пилоне, пока Чонгук бьёт дорогие элитные вина и пугает прислугу истериками, из-за того, что…
— О нет-нет, — Чимин цепляет пальцами его подбородок и поворачивает лицом к себе. — У тебя на лбу написано, что ты не о том думаешь, — глаза Чонгука широко распахиваются, когда Чимин делает вид, что стирает что-то с его лба. — Я вёл к тому, что твоё счастье не должно зависеть от чужой оценки твоей привлекательности. Не нужно стыдить себя или тем более жалеть меня. Я взрослый человек, и мой род деятельности — мой выбор. Я люблю себя и делаю всё, чтобы хорошо заботиться о себе.
У Чимина красивая улыбка: любая, но та, что мягкая и ласковая — особенно. А ещё у него ясный взгляд, когда глаза чисты от пелены вожделения. И от него вкусно пахнет. Как человек может быть таким жёстким и мягким одновременно? Таким похабным и нежным? С такой профессией и душой? В груди свербит непреодолимое желание его обнять, но Чимин уже отступает и, ухмыльнувшись тому, какими восхищёнными глазами Чонгук на него смотрит, в привычной манере продолжает:
— Запомни: в своей жизни ты царь и бог. Когда искренне поверишь в это, то удивишься, что жизнь находится под твоим контролем. И срать, если какой-то Донук или любой другой мудак будет считать иначе. Они уже не будут властны над твоим эмоциями. Все равно, что, гуляя в парке, увидеть собачье говно на дороге и начать сокрушаться над тем, что дерьмо существует в этом мире, когда можно обойти его, поднять голову и полюбоваться сакурой, которая цветет всего один раз в году.
Он кивает за свою спину, где на вишневых деревьях покачиваются в мягком порыве ветра нежно-розовые лепестки. Чонгук улыбается.
— Поверь, найдутся те, кто будет согласен с тем, что ты властен над своей жизнью, потому что ты сам себе бог.
Карий взгляд замирает, брови сходятся у переносицы. Царь и бог — не о высокомерии и надменности, а о власти над своей жизнью. Чонгук никогда не думал об этом с такой точки зрения.
— Более того, как минимум, — хлопает в грудь себя Чимин, — уже один такой человек нашёлся. Я считаю тебя таковым, и ты считай.
— Считаешь меня богом? — выгибает бровь Чонгук. В тоне и взгляде флирта больше, чем он хотел вложить. И Чимин моментально расцветает.
— Ммм. Богоподобным точно, — мурчит он, толкая бедром. Щёки Чонгука алеют. В глаза набегает радостный блеск. Чимин не отходит — остаётся стоять близко, касаясь своим плечом его. Лишь поворачивает голову к очереди, чтобы вздохнуть: — Думаю, мы следующие.
— Мгм, — утвердительно мычит Чонгук, даже не понимая, насколько мечтательным взглядом рассматривает его. Чимин вздыхает и, не в силах держать в себе, решает продолжить разговор. Ему хочется, чтобы Чонгук взглянул на себя его глазами и выбросил из головы сомнения, которые в нём посеял тот, кого он считает близким.
— Чонгук, ты правда нечто. Если бы у измены могла существовать причина, то твоя внешность была бы в предполагаемом списке на последнем месте. Ты самый красивый омега из всех, которых я встречал.
— Звучит, как признание в чувствах, — с неловкой улыбкой озвучивает свои мысли он.
— Не в чувствах, а в желаниях, — пошло ухмыляется Чимин.
— Желаниях? — переспрашивает Чонгук и выпаливает вопрос быстрее, чем успевает сообразить: — Хочешь трахнуть меня?
Своя же фраза оглушает взрывом бомбы. В покрасневших ушах поднимается звон. На них странно косится тот самый подросток, который вклинился в начало их разговора. Лицо Чонгука загорается — лицо Чимина вытягивается.
— Это предложение? — сморгнув ступор, уточняет он.
— Боже! Нет! Я… Блять! Это уточнение. Зачем ты переворачиваешь? Я имел в виду… что ты имел в виду, что желаешь меня в этом смысле?
Стыду Чонгука нет предела. Поняв, что за чушь ляпнул, он умывает лицо ладонями и, потерев пылающие веки, вспоминает о макияже. Хочет заорать. Неудачник. Чёртов идиот. А Чимин, прижавшись к его плечу, решает добить, выдыхая на ухо:
— Как считаешь, хотел бы я трахнуть того, кого назвал самым красивым омегой? — хорошо, что лицо Чонгука всё ещё спрятано в ладонях. Теперь оно не пунцовое, оно раскалённо алое. — Нет, — обжигает шёпотом Чимин. — Я бы хотел заставить его течь, посадил бы на своё лицо и испил до дна. Ах, — судорожный вздох бьёт по барабанным перепонкам, — я бы показал ему, что такое настоящий омежий секс.
Низ живота охватывает огненная вспышка. Чонгука накрывает паника: между ног становится влажно. Ощутив насыщенный цветочный аромат, Чимин роняет стон и голову — на его плечо. От шеи Чонгука так притягательно пахнет, что, окажись они наедине, удержаться было бы невозможно.
Если Чонгук уверен в своей гетеросексуальности, то всё его тело не говорит, а кричит о том, как ему небезразличны касания, шёпот и слова, которые Чимин вливает в его уши весь вечер. Он пока не готов признаться себе в этом. Но подаренная надежда воодушевляет. Чимин не упустит свой шанс. Розовый замок рушится тихим продрогшим голосом.
— Н-наша очередь, Чимин.
Отпрянув от его плеча, Чимин на ватных ногах проходит через ограждение, оставляет в корзине кепку, цветы и, упав на сиденье, пристёгивается, пока Чонгук, дрожа как ивовый лист на ветру, придумывает оправдания своему противоречивому поведению. Выходит плохо. К эмоциональному месиву вишенкой на торте добавить боязнь высоты, и Чонгук уже стучит зубами. Он понимает, насколько ведом, когда хочет понравиться человеку — человеку, которого, кажется, до сих пор мажет из-за выплеска его феромонов.
Чимин в прострации. Не может прийти в себя. Впервые его настолько ведёт от кого-то. Жажда кажется невыносимой настолько, что странник, пересёкший пустыню, не так бы желал глотка воды, как Чимин — феромоны Чонгука. Хочется зарыться пальцами в волосы, согнуть пополам и завыть от невозможности получить желаемое здесь и сейчас, но Чимин собирается: выпрямляет спину и смотрит в сторону, пока до него не долетает жалобное:
— Ненавижу тебя.
Повернув голову на источник звука, Чимин округляет глаза — Чонгука во всю бьёт озноб. Когда механизм медленно начинает движение вверх, он мёртвой хваткой цепляется за ручки крепления и зажмуривается. Очень страшно. Сколько раз за день у него сводило живот? И вот опять.
Сердце вздрагивает — его ледяные пальцы накрывает тёплая ладонь.
Открыв глаза, Чонгук неуверенно поворачивает голову, а там пепельные волосы Чимина ласкает порыв ветра. Они лезут в его голубые глаза, неряшливо спадают на лоб. С мягкой улыбкой он сжимает руку Чонгука сильнее и говорит:
— Давай, я буду держать тебя, когда будем падать?
Фраза отдает грузным ударом в рёбра. Разжав хватку, Чонгук доверчиво дает переплести их пальцы, но спрашивает:
— Зачем?
— Так тебе не будет страшно, — смеётся Чимин и, смахнув рассыпчатую чёлку со лба свободной рукой, облизывает свои плюшевые губы.
— Мне очень страшно, Чимин, — скулит Чонгук, когда перед ними открывается вид на ночной Сеул. Над ним уже ярко сияет полоса месяца убывающей луны.
— Не бойся. Я рядом. Держу тебя, видишь? — для достоверности он сжимает его руку ещё крепче, хотя, казалось, что крепче некуда: Чонгук вот-вот раздавит его крохотную ладонь.
Взглянув вниз, тот чертыхается. Опрометчиво. Голова начинает идти кругом. В висках — долбить пульс. Живот скручивает. И он снова закрывает глаза.
— Открой-открой! Все пропустишь, — смеется Чимин. — Не забудь кричать!
— З-зачем кричать? — всё так же не жмурясь, скулит Чонгук, но механизм останавливается, и глаза сами распахиваются и находят Чимина. Руки и ноги немеют. Сердце затихает. Они подозрительно долго стоят.
— Не забудь кричать, — одними губами говорит Чимин.
— Да зачем?
— Увидишь.
— Тогда не пялься на меня! Отвернись сейчас же! — истерит Чонгук.
И он, не сдержав немого смеха, послушно отворачивается. От мертвой хватки побелевшие пальцы покалывает, но Чимин, испытывая мазохистское удовольствие от того, что Чонгук крепко держит его руку, не противится — продолжает сам её сжимать. Когда ещё выдастся такая возможность: крепко сжать Чонгука?
— Обещай не смотреть! — раздается его капризный голос.
— Обещаю не смущать тебя своим взглядом, принцесса!
Раздаётся гулкий стук. Чимин успевает услышать глухое биение своего сердца, которое в следующую минуту разбивает вопль — вопль Чонгука. Кажется, все внутренности подскакивают к глотке. Душа вылетает из тела. И Чимин, сдержав своё обещание не смущать своим взглядом, смотрит на орущего Чонгука, на его взмывшие вверх кудри, на его улыбку и закрытые глаза. Падение длится всего несколько ничтожных секунд, которые для Чимина, как в кино, растягиваются в минуты. За ними он снова падает не вниз, а в Чонгука: в его растрепанные волосы, в его морщинки на носу, когда он улыбается; в его смех, когда они плавно приближаются к земле.
Как глупо. Сейчас они покинут аттракцион. Чонгук отпустит его руку. А Чимин продолжит кичиться перед всеми, что любовь его по счастливой случайности всю жизнь обходит стороной; что ему неизвестны муки безответных чувств; что он не страдает ночами от одиночества. Они с Чонгуком ещё не разошлись, а Чимину уже тоскливо без него.
Как глупо влюбиться в мужа клиента.
Как глупо проживать жизнь наперёд. Когда крепления поднимают, Чонгук спрыгивает, но руки их не расцепляет. И Чимин воодушевленно подрывается следом. Эмоции бьют мелкой дрожью. На румяных щеках Чонгука блестят слёзы, которые он не замечает. На душе — во всём теле нега. Кажется, что лёгкие наконец освободились от оков, и теперь можно вдохнуть полной грудью. Прижатый толпой к Чимину Чонгук даже не замечает, как роняет искреннее «спасибо» и сам теснится к его плечу ближе.
А тот светится точно лампочка, сжимая его ладонь. Он натягивает кепку, хватает букет, и только тогда Чонгук замечает их переплетенные пальцы. Смущается. Дергает рукой, но Чимин держит крепко, не даёт улизнуть. Ведёт их на выход и бросает лукавое:
— Да брось стесняться. Нормально же шли.
— Я не заметил, — шелестит Чонгук. Голова ещё кружится.
— Это шок, — сам оправдывает его Чимин. — Тебя мотает?
— Немного.
— Такой нежный, — воркует он, запуская замок их рук в карман своей куртки. — Мне придётся ещё подержать тебя. Чтобы не упал, — его ласковая улыбка и влажный взгляд говорят об абсурдности утверждения. Вряд ли карман спасет его от падения, но…
Чонгука уже не мотает.
А горячая ладонь Чимина посылает горячие импульсы по всему телу. Едва уловимо он поглаживает его пальцы. И плечи, грудь и низ живота охватывает огнём. Приятно. Чонгук немо соглашается. Пусть подержит. В рукопожатии нет сексуально подтекста, как и нет романтического. Они омеги. Друзья держатся за руки, обнимаются и иногда даже целуются — в щёки. А ещё на улице уже зябко, а в кармане Чимина тепло. Его ладони всегда такие горячие? К тому же они могут затеряться в редеющей толпе.
Улочки почти пусты. Сияют огни парка. Тёмное небо украшают бледный месяц и крошки тусклых звёзд. Ветер, путаясь в нежно-розовых кронах вишен, шелестит листвой. И домой совсем не хочется. Идя плечом к плечу, они вдыхают запах надвигающегося тепла и принюхиваются друг к другу. У Чимина в голове ни одной мысли, а у Чонгука целый рой вопросов, главный из которых «почему мне с ним так хорошо?».
Кажется, Чимин тот самый байкер из его розовых мечт. Но он омега. С него ростом, без широкой спины, с кукольными чертами лица, медовым голосом, сладким ароматом и маленькими ладонями. И именно к нему отчего-то тянется всё естество Чонгука. Так не было ни с одним альфой. Несправедливо.
— Почему тебе грустно? — как солнечный луч через грозовые тучи врывается в его грузные мысли тёплый голос.
— Не хочу домой, — отмахивается Чонгук. — Там пусто.
— Давай я заберу тебя к себе? — шутливо предлагает он и щекочет в кармане его ладонь. На лице Чонгука расцветает слишком широкая улыбка, которую он, поджав губы, старается скрыть. Чимин цепляется за его ямочку на щеке и торопливо отводит взгляд.
— Чтобы меня снова ударили? — не находит, что ответить Чонгук. На языке крутилось только глупое «давай».
— Ну-у, если я заберу тебя к себе, то Донук тебя больше не увидит.
— Он найдёт, — почему-то Чонгук в этом уверен.
— Тогда я буду драться с ним, — смеётся Чимин и снова переплетает их пальцы. — Не позволю тебя увидеть.
Несмотря на кичливость, Чимин наверняка не врёт. Не факт, что он смог бы уложить альфу на лопатки, но драться бы точно полез, если бы тот распустил руки. У Чимина сильное тело. Он мог бы придушить своими бёдрами. Зачем Чонгук думает о его бёдрах? Они должно быть упругие и гладкие, как и его ягодицы. Ещё у Чимина есть очаровательные ямочки на пояснице, которые он успел заметить ещё в клубе во время представления на сцене; и впадинка вдоль позвоночника. У него красивая спина и татуировки фаз лун наверняка выглядят сногсшибательно на его бледной коже. В мозгу перемыкает: перед глазами, как наяву, предстает образ голого, лежащего на простынях Чимина.
— Кхм. Не хочу прерывать тебя, но ты слишком очевиден. Я не против, но мы здесь не одни, — мягко врывается в его мысли Чимин. Чёрт. Как неловко.
— Извини, — опустив глаза, Чонгук заливается румянцем. — У меня скоро течка. Не могу контролировать свои феромоны.
— Всё хорошо. Мне нравится твой аромат. Если бы мы были одни, я бы не посмел прервать тебя, — тихий грудной тон его голоса не спасает положения. А рука, перебирающая его пальцы в кармане, только ухудшает. У Чонгука в груди пожар. — Что собираешься делать с течкой? Донук же…
— Возможно сниму номер в отеле или попрошусь к другу, — перебивает он.
— Ко мне?
— Ты не мой друг.
— Ауч! А кто же я? — Чимин шутливо толкает его плечом.
— Не знаю. Рано называть нас друзьями, разве нет?
— Не хочешь дружить со мной? — надув губы, скулит Чимин и пытается заглянуть в глаза. Чонгук смущается и, вынув руку, отступает. — А что хочешь?
— На что намекаешь? — выгибает бровь он. — У нас с тобой деловые отношения.
— Да? Деловые отношения? И что же я получу взамен за услугу помощи?
— Деньги?
— Я говорил, что мне не нужны твои деньги, зайка, — его взгляд меняется: становится томным. Он останавливается напротив и смотрит на губы Чонгука. Сердце заходится волнением.
— А что нужно? — почти шёпотом. На лице Чимина расцветает похабная ухмылка.
— Твоя задница.
Запрокинув голову, Чонгук капризно стонет. Чимин рядом раздается смехом и внезапно получает шлепок по плечу.
— Ау! Ты не туда бьешь, — он хватается за место ушиба и в шутку поворачивается спиной.
Наконец Чонгуку выпал шанс: удобный случай, чтобы дотронуться до причины гордости Чимина — его задницы. Ладонь огревает ягодицу. Успевает даже сжать. Упругая. Очень упругая. Сердце в груди подпрыгивает и совершает кульбит, когда Чимин оборачивается. На его лице смесь ярчайших эмоций: от восхищения до шока. Пухлые губы распахиваются, как и голубые глаза. Он не издает ни звука, лишь хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.
— Ты что… полапал мою задницу? — выдыхает наконец он. В его голосе слишком много восторга.
— Нет, — пытается скрыть рвущуюся наружу улыбку Чонгук. — Я шлёпнул.
— Ты… — взгляд Чимина хаотично носится по его довольному лицу. — Зачем врёшь? Я почувствовал.
— Я не вру, — отнекивается Чонгук.
— Врёшь! Ты шлёпнул и прихватил, — он демонстрирует движение, которое ощутил на себе.
— Ты вправе верить в любую свою фантазию, Чимин, — снисходительно подмечает Чонгук, пребывая в восторге и от своей проделки, и от задницы, которую, наконец, удалось потрогать почти незаметно. Судя по растерянному виду, Чимин начинает сомневаться в происходящем.
— Ты мог просто попросить… — снова начинает пререкаться он, но заметив, что Чонгук смотрит за его спину, замолкает и оборачивается. Проследив за его взглядом, обнаруживает тир с плюшевыми игрушками. — Ты что, хочешь утку?
— А? — отмирает Чонгук. — Не-не. Я подумал, что она похожа на… — и округлив глаза, он захлопывает рот. Как невежливо сравнивать стоящего перед собой человека с игрушкой. Голубые глаза подозрительно прищуриваются.
— Меня?
— Нет, — врёт Чонгук и для убедительности мотает головой.
Но Чимин не верит, пихает в его руки цветы и, развернувшись на пятках, уверенно направляется к тиру. Сдвигает козырёк кепки назад, говорит что-то работнику. Брови Чонгука в недоумении начинают ползти вверх, когда ему в руки дают пистолет.
— Эй! Что ты делаешь? — кричит он.
— Хочу выиграть тебе утку.
Челюсть Чонгука летит вниз и разбивается об асфальт.
— Что? Зачем мне утка? Чимин, если я смотрю на что-то, то не обязательно значит, что я это хочу! — но его никто не слушает. Приходится подойти. — Мы теперь вечность здесь будем торчать, пока ты не выиграешь эту дурацкую игрушку?
— С чего ты взял, что вечность? — наигранно оскорбляется Чимин. Чонгук дарит ему полный сарказма взгляд и возводит глаза к небу.
— Уверен, этих попыток будет не меньше сотни, — говорит он и скрещивает руки на груди, придавая себе более надменный вид.
— Хах. Спорим на пощёчину букетом, что я выиграю ее с первого захода? — сшибает его корону Чимин и раздается смехом, когда лицо Чонгука вытягивается.
— Ты адекватный? — тот, натурально оскорбившись, разворачивается, чтобы уйти, но его ловят и притягивают за талию.
— Ну куда же ты, Бэмби? Не капризничай. Ты же был уверен в том, что я проиграю. Так почему подумал, что букетом получишь ты, м? — его лицо слишком близко, но Чонгуку больше не хочется выворачиваться и убегать. Кажется, это становится привычным. — Давай так, — шепчет он, — если я не выигрываю с трех попыток, то получаю по щеке букетом, но если выигрываю, то получаю поцелуй, — глаза Чонгука широко распахиваются, а Чимин с лукавой улыбкой продолжает: — в щёку. Идёт?
Заманчиво. Чонгук не хочет показывать, что сдался без боя, словно ему и впрямь хочется поцеловать Чимина в щёку, и потому выдвигает свое предложение:
— Не хочу я бить тебя букетом. Думаешь мне это приносит удовольствие? Давай, если проиграешь, за мной останется желание. Любое.
— По рукам, милый.
Рука с талии исчезает. Тепло Чимина тоже. Развернувшись, он прицеливается, стреляет и… промахивается. Чонгук ликует, но брошенная ухмылка и хитрый прищур голубых глаз стирает веселье с его лица. Чимин намеренно дал ощутить запах победы. А теперь, подняв руку с пистолетом, прицеливается, нажимает на курок и попадает точно в цель, забирая и утку, и победу в споре.
— Чёрт! Ты обманул меня?
— В чём же? — довольно улыбается он, останавливаясь напротив. — Твоя утка, — он подает игрушку Чонгуку, — мои цветы, — забирает пионы и, подставив щёку, продолжает: — и мой выигрыш.
Вздохнув, Чонгук закатывает глаза и старается не мяться как маленький из-за безобидного поцелуя в щеку. Придвигается ближе, тянется к его щеке, и Чимин играет по-чёрному: поворачивает голову и целует сам. В губы. Быстрый, такой же невинный чмок, но в губы. У отшатнувшегося от него Чонгука случается остановка сердца. Дело не в том, что он не любитель поцелуев в губы, но он не ожидал такого предательства, подставы от Чимина. Щёки, шею, плечи, спину и грудь заливает жар.
— Ты специально!
— Да, — честно отвечает Чимин. Чонгук, так и не закрыв рот, снова ловит ступор. Что ещё сказать? — И тебе понравилось, — нахальной улыбкой забивает последний гвоздь в гроб Чонгука.
— Да пошёл ты! И твоя тупая утка мне нахрен не сдалась! — выпаливает он, пихая плюшевую игрушку в руки Иуды и собирается развернуться и уйти, но его останавливает Чимин.
Спокойно пожав плечами, он подходит к ближайшей скамейке, сажает на неё белоснежную уточку и уходит. Просто уходит. А Чонгук как идиот вертит головой от его удаляющейся фигуры до утки. Какого чёрта происходит?
— Зачем ты оставил её? — капризно спрашивает он.
— Ты же сказал, что тебе она не нужна, — встав, беззлобно бросает Чимин и оборачивается. — Пойдем. Парк закрывается.
— Ты что, оставишь её здесь? — скулит Чонгук, оглядываясь на уточку.
— Но мне тоже не нужна эта тупая утка. Я просто хотел порадовать тебя. Но раз она тебе радости не приносит, завтра наверняка найдется тот, кого она осчастливит.
«Бессердечный придурок» — про себя шипит Чонгук. Хватает игрушку и мимо Чимина под его тихий смех несётся к выходу. Утка не заслужила всего этого поганого отношения к себе. Она создана радовать и умилять. Уже в парке Чонгук успокаивается и любуется своим трофеем. А Чимин, как обычно — им.
— Дашь ей имя?
— Чимин.
— М? — отзывается он.
— Я назову её «Чимин», — выгибает бровь Чонгук и бросает на настоящего Чимина взгляд полный презрения. — Нужно же уравновесить баланс? На одного плохого Чимина — один хороший.
— И чем я плох?
— Ты лжец.
— Но я не врал тебе, — ласково улыбается он, приобнимая его за талию. — Я не говорил, что не буду целовать тебя.
— Ты своровал мой поцелуй.
— Получается, я вор, а не лжец. И тогда ты тоже плохой, потому что всё ещё не подарил мне обещанный поцелуй в щёку, — возмущению нет предела. Чонгук пронзает его недоуменным взглядом и не успевает разразиться, как Чимин продолжает: — Прежде, чем ты что-то скажешь, помни, что хорошие поступки совершаются чистым сердцем, а не меркантильными умыслами. Не столь важно, что я вор. Ты свою часть уговора ещё не выполнил.
— С тобой бесполезно спорить, — сдаётся Чонгук и, разорвав зрительный контакт, замечает, что его все ещё приобнимают за талию.
— Ты планируешь спать с Чимином? — тихий игривый тон голоса не скрывает того, что речь идёт не об утке. Он ждёт, что Чонгук снова смутится, но тот не пальцем деланный.
— Я подумаю, — кроет козырем и, стрельнув намеренно в него взглядом из-под ресниц, выбивает из лёгких воздух.
— Правда? — в голосе так много надежды, что даже жаль его расстраивать.
— Правда.
— Ты об утке, да?
— Конечно.
Вздох. Чимин уводит тоскливый взгляд вперёд, но продолжает приобнимать за талию, а Чонгук — с улыбкой делает вид, что не замечает его руки. В груди горит. Освещённый бледными фонарями парк пуст. Их силуэт единой тенью бежит впереди по усыпанной розовой лепестками дорожке. Ветер, шипя в густых кронах, ласкает разгорячённую от внутреннего жара кожу.
Чонгук не хочет признавать, что не может надышаться сладким ягодным ароматом, исходящим от Чимина. Чимин, склонив голову, признаёт, что ему не хватит жизни, чтобы надышаться ароматом, исходящим от Чонгука. Он будет спать сегодня с букетом — не меньше.
Когда до выхода из парка остаётся совсем немного, их уютное единение разбивает телефонный звонок.
— Извини. Муж, — смущённо бросает Чонгук и отходит в сторону, чтобы принять вызов.
А Чимин, сняв кепку, вертит в руках её и букет, бродит тоскливым взглядом за метаниями Чонгука и старается прогнать грусть. Судя по всему, разговор не самый приятный, но именно он огревает по голове осознанием — Чонгук не свободен. И ещё не раз Чимин станет участником похожей сцены: вот они вместе — а вот Чонгук уезжает к своему законному супругу, ложится с ним в одну постель, просыпается, оказывается в его объятиях. А Чимин… Чимин может только надеяться, что они встретятся ещё и не по делу, а чтобы провести время вместе.
Может только надеяться, а не требовать и ждать.
Они не любовники и даже не друзья. Встретились случайно и, скорее всего, когда Чимин ему поможет, разойдутся. Чонгук оправится, захочет строить новые отношения: на сей раз здоровые. Вряд ли ему будут интересны приставания Чимина вечно. Они из слишком разных миров, ведут разные образы жизней, по-разному трактуют понятия «счастье», «дружба», «привязанность», «любовь» — фундамент, без которого ни одни отношения не протянут, когда закончится сексуальное влечение.
Но пока…
Пока Чимин урвёт своё. Выжмет по полной, чтобы оставить и в своей жизни воспоминание под главой «первая влюблённость». Когда его спросят «было?», он, как преимущественное большинство, теперь сможет ответить «да».
Раздражённый Чонгук сбрасывает вызов и не успевает поднять головы, как новый поток ветра, сорвав лепестки с веток, поднимает их вихрем вверх. Их взгляды вновь сталкиваются, и ощущение каждый раз как в первый: в груди печёт, а на лицах появляются улыбки. Красиво: Чимин в лепестках сакуры красив, Чонгук — волшебно красив. Они не двигаются с места. Стоят с глупыми улыбками и смотрят друг на друга.
— Так и будем любоваться? — кричит уже весёлый Чимин.
Мотнув головой, Чонгук подбегает и, смело взяв его под руку, тянет на выход.
— Мне уже пора. Донук звонил, спрашивал, почему я так поздно не дома и с кем. Я почему-то растерялся, — запыхавшись, тараторит он.
— Да? А чего? — ухмыляется Чимин. — Сказал бы, что ты с Мини из Анхоли.
— Вижу ты и впрямь хочешь, чтобы я поселился у тебя, — смеется Чонгук.
— Ты только понял? Долго же до тебя доходит!
Их смех дробит ночную глухоту парка. Волнение и прохлада бросают в зябкую дрожь. Расставаться не хочется, особенно так: не зная, когда они смогут увидеться вновь. Нужен повод. И он есть. Идея проносится в голове Чонгука молниеносно, когда они наконец выходят к дороге, и, как учил Тэхён, он хватается за неё.
— Почему не на мотоцикле сегодня? — слышит себя словно со стороны. На губах Чимина расцветает привычная ухмылка.
— Знал, что без выпивки не обойдёмся. А что, хотел полюбоваться мной на байке?
— Хотел попросить меня подвезти, — неряшливо бросает Чонгук, открывая приложение, чтобы вызвать такси.
— М-м-м, — он не видит, как Чимин закусывает губы и обводит его влажным взглядом. — Напрашиваешься?
— Что? — удивлённо вскидывает голову Чонгук. — Напрашиваюсь?
— Ну да. Чтобы я покатал тебя? — подходит ближе Чимин. В нос ударяет пряный аромат его феромонов, но Чонгук, сохраняя достоинство, хмурится и отступает.
— Я не напрашивался.
— Тогда, — взгляд Чимина меняется: он то падает на поджатые губы Чонгука, то останавливается на его носу, то взмывает к волосам. Он смотрит куда угодно, но только не в глаза, когда Чонгук смотрит в его и ухмыляется. Но Чимин, взяв себя в руки, наконец устанавливает зрительный контакт, когда спрашивает: — Могу я пригласить тебя покататься в другой вечер?
— Можешь, — мягко отвечает Чонгук, не отводя взгляд.
— Завтра?
— Завтра деловой ужин, на котором мне нужно присутствовать, — поникает он. Вдруг Чимин подумает, что это отмазка?
— Послезавтра? Это вторник, — звучит в противовес его догадкам. И Чонгук расцветает.
— Да. Послезавтра будет отлично.
Чимин кивает. В руках Чонгука вибрирует телефон — такси подъехало. Обернувшись, он бросает взгляд на предполагаемую машину и возвращает на Чимина. А как… прощаться?
— Подъехало, — тихо говорит он, кивая за спину.
— Тогда до вторника?
Чонгук всеми силами старается сделать вид, что не расстраивается. Кивает и уже хочет развернуться, чтобы уйти, как Чимин делает шаг. Сердце пропускает удар. Лоб простреливает. Голова начинает идти кругом. У Чимина сверкают глаза, а на губах неизменная улыбка. Взгляд Чонгука невольно падает на его открытое горло, и его утягивают в объятия.
Душа вылетает за пределы тела. Лицо, совсем случайно оказавшись зарытым в стык плеча и шеи, обжигает сладко пахнущей кожей. Зрачки закатываются от удовольствия. Ресницы на прикрытых веках дрожат. Чонгук не успевает понять, что нужно обнять для приличия в ответ: он неприлично нюхает запаховую железу едва знакомого омеги, чувствуя, как земля утекает из-под ног.
Их объятие не длится долго, но Чимин держит крепко. Сам, забывшись, обнюхивает Чонгука, даже не замечая, что тот делает то же самое. Их прерывает сигнал такси. Сморгнув поплывший взгляд, Чонгук смотрит на Чимина и хлопает ресницами, не зная, что сказать.
— Спасибо за потрясающий вечер, — с мягкой улыбкой говорит Чимин. Он сам весь сейчас до безумия мягкий со своими пепельными растрёпанными волосами, в этой большой куртке и радостными глазами.
— Это тебе спасибо. Я всего лишь принёс цветы, — улыбается Чонгук, кивая на зажатый под рукой букет.
— И себя.
Чонгук сдерживает смешок, смущённо заправляет вьющуюся прядь волос за ухо, кивает и уходит к такси, но перед тем, как сесть на заднее сиденье, бросает на Чимина ещё один взгляд. Тот всё ещё стоит на месте, ждёт, машет рукой. И Чонгук, робко махнув в ответ, садится в машину.
Дорога до дома запоминается смазанным пятном проносящихся навстречу деревьев вишни, огней ресторанов, баров, жилых домов и небоскрёбов, встречных фар машин и ярких бликов светофоров. В руках Чонгука белая утка с розовыми щёчками и плюшевым клювом, которая всё же чем-то похожа на Чимина. А на плечах нежный аромат малины, оставленный невзначай.
Гоня грузные мысли о природе своих чувств, Чонгук улыбается, утопая в едва уловимом запахе Чимина. Он не ругается с Донуком по прибытии домой — обнимает его в ответ. Смывает макияж, мажется кремами и масками, переодевается в любимую пижаму и ныряет вместе с уткой под одеяло. Кладёт её между собой и мужем и на его удивлённый взгляд, говорит:
— Не хочу, чтобы ночью упала.
— Откуда она?
— Купил сегодня. Правда милая? — Чонгук гладит её по голове и поднимает на альфу сверкающий взгляд. Тот мягко улыбается, целует в лоб и отвечает:
— Правда. Не знал, что ты любишь мягкие игрушки.
— Я и не люблю. Просто увидел эту и влюбился с первого взгляда, — честно отвечает он. Донук кивает, и опьянённому радостью Чонгуку он кажется таким родным.
Телефон на прикроватной тумбе раздаётся вибрацией. И живот схватывает лёгкое волнение, а грудь — трепет, потому что только один человек может ему сейчас написать.
prk.jm
ты добрался до дома?
♡♡♡
Дует ветер. Он, шелестя бледно-розовыми ветвями вишен, задувает за ворот тонкого драпа пальто, рассыпая по шее стаи мурашек. Прохлада, волнение, страх, тревога изморозью носятся вдоль позвоночника. Поджав затёкшие от напряжения плечи, Чонгук неловко ютится на лавке — по глупой случайности той же самой, что была занята им в прошлый раз. Нога не перестаёт беспокойно трястись, и если её остановить, то через мгновение начнёт ходить ходуном другая. Дурная привычка. Бесит. Цепляя зубами сухую кожицу с губ, он косится на одиноко лежащий букет на другом конце скамьи и, делая вид, что цветы не его, а забытые ранее случайным прохожим, с тяжёлым вздохом отворачивается. Так глупо. В парке многолюдно. Ещё светло. Сумерки тают над городом дымно-лавандовым небом. Недавно закатившееся солнце бросает румяные отблески, путаясь в махровых облаках. Таких же розовых, как весь цветущий парк; как волосы Чимина; как малина. Шипит ветер, сбрасывая с крон лепестки, кружа их в воздухе словно снег. Они оседают на чёрных волосах — на плечах, коленях и щеках. Дёрнув головой, Чонгук скидывает их и, чувствуя себя идиотом из-за сиюминутного порыва, борется, чтобы не выбросить купленные цветы в урну. Совесть не позволяет загубить ещё один неповинный букет. Чимин точно засмеёт его. Будет дразнить, подкалывать и смущать — Чонгук уверен. Со вздохом, он отворачивается и впивается взглядом в рябь озера, будто пока пионы не мозолят глаза, их здесь нет. Из-за подозрительных взглядов Мёнсо на его нервные метания по дому пришлось выехать на час раньше положенного, иначе ещё немного и посыпались бы вопросы. Обречённо слоняясь по парку, Чонгук неосознанно пришёл к лавке, где ждал Чимина в прошлый раз. В голове не было ни одной чёткой мысли, но, желая всем сердцем исправить ошибку, заменив плохое воспоминание на новое хорошее, он сел на неё и принялся ждать. До встречи остаётся пять минут. Волнение не унимается. Скручивает живот. Давит лёгкие. Хочется согнуться пополам и застонать, но Чонгук из последних сил терпит, чтобы не улизнуть как чёртов трус. Хотя, он и есть трус. Ещё какой трус. До встречи всего две минуты. Две жалкие минуты, и Чимин, опоздав в прошлый раз, может вообще прийти позже, но Чонгук на грани. Нога, ходящая ходуном, ускоряется и трясётся как у перепуганного кролика. Влажные глаза мечутся от прохожих к озеру, от озера к деревьям, от деревьев к лодке. Он уйдёт. Он сейчас точно уйдёт. — Вот с-с-сука, — отодрав зубами кусок засохшей кожи с губ, шипит Чонгук и, закинув ногу на ногу, обнимает ладонями колено, цепляя пальцы в замок. Сердце не унимается: скачет по грудной клетке, суматошно ударяясь о рёбра. Отвлечься не получается. На часы лучше не смотреть — там точно время забежало за шесть. Выдохнув напряжение, Чонгук пытается расслабить плечи, занимая непринужденную позу. Дрожащими пальцами зачёсывает волосы назад и хочет провалиться под землю. Зачем он себя накрутил? Почему не мог подождать в кафе или заняться дома привычными делами? Собрался бы спокойно на встречу и приехал, как обычно опоздав. Сел же ещё на эту чёртову скамейку! Худший враг человека — он сам. Порыв ветра срывает бледные лепестки вишен и, закружив их в воздухе, осыпает на волосы и смущенно румяные щёки. Съежившись, он раздражённо смахивает их с лица и цепенеет, когда за спиной раздаётся до боли знакомый голос: — О, нет! Только не говори, что мы сегодня снова будем драться букетом! Напряжение, лопнув в груди, растекается по лёгким вязким пламенем. Обернувшись, Чонгук встречается с улыбкой Чимина. Сердце, зайдясь бешеным ритмом, разгоняет застывшую в жилах кровь. Горячо. Дыхание спирает — застревает в горле. Пальцы бьёт мелкая дрожь. Вспыхивают щёки. Предатели. Все они! Всё тело Чонгука. Он ждал так долго, но наконец дождавшись, не знает куда себя деть, что сказать, как себя вести. Ноги немеют. И если бы Чонгук не сидел, то вряд ли бы устоял. Чимин здесь. Улыбается так ярко, что его голубые глаза под козырьком бейсболки превращаются в ласковые полумесяцы. Такой другой… Снова одет непривычно: драные скинни и мешковатая хаки куртка. Кепка мешает разглядеть всё лицо, но видны мягкие розовые губы, растянутые в улыбку. Этот Чимин… не тот, что из стрип-клуба — от него защемляет в груди: где-то слева. — М-м-м, — мурчит он, огибая скамейку, чтобы остановиться перед Чонгуком во всей своей непонятной красоте. Улыбку скрыть получается чертовски плохо: Чимин безумно счастлив долгожданной встрече. — Я настолько впечатлил тебя, что ты язык проглотил? — дразнит он, хитро щуря глаза. Каждое его движение отдает странным импульсом внутри. Сморгнув ступор, Чонгук, еле шевеля языком, выдаёт лаконичное: — Привет… Рот Чимина снова лопается в улыбке. — Ну здравствуй! — со смешком говорит он. — Давно сидишь? Тебя тут слегка засыпало, — и шагнув к нему, смахивает лепестки с волос. Чонгук тянется, чтобы помочь. Их пальцы касаются лишь на ничтожную секунду, и вновь — разряд. Чимин сразу отступает, запуская руки в карманы. — Всё-всё. Я стряхнул. Хотя, тебе шло, — закусив губу, он ласково улыбается и стреляет глазами в букет. Проследив за его взглядом, Чонгук задерживает дыхание. Затем всё происходит слишком неловко: опомнившись, он хватает цветы, подрывается со скамьи и почти врезается в Чимина. Тот успевает отшатнуться и удивлённо вскинуть брови, когда ему почти в лицо утыкаются розовые бутоны… пионов. — Эм? Их взгляды сталкиваются. Щёки Чонгука начинают гореть раскалённо алым, а язык — заплетаться: — И-извини. Не хотел напугать, — он опускает цветы чуть ниже, и оказавшись под прицелом внимательных глаз, жалеет об этом. Как неловко. Вся заготовленная речь стирается из памяти. Мозг перемыкает. Не в силах разорвать зрительный контакт, Чонгук издаёт странный звук, похожий на скулёж щенка. Прикрыв на мгновение веки, чтобы не рассмеяться, Чимин поджимает дрожащие губы. Ему бы прийти на помощь забавному Чонгуку, но… Его тоже можно понять: омега, из-за которого сердце потеряло покой, припёрся на их встречу с цветами, дрожит как ивовый лист и смотрит своими невозможными глазами «Бэмби». — Прости… — почти шёпотом. — За что? — с готовностью выпаливает Чимин, пугая и так растерянного Чонгука. Похлопав пушистыми ресницами, он сглатывает и смущённо, но уверенно отвечает: — За моё хамство, грубые слова и те цветы… Зайка. Как его не простить? — Хорошо, — бросает Чимин и, выхватив букет, стреляет в него хитрым прищуром. — А это, так понимаю, компенсация? — дождавшись робкого кивка, он беззастенчиво зарывается в пионы лицом и шумно вдыхает, вгоняя и без того алого Чонгука в краску. Показательно хрипло стонет и, резко вскинув голову, ловит ошеломлённый взгляд. — Тобой пахнет, — добивает томным шёпотом. Поняв, что его намеренно пытаются смутить, Чонгук цокает, скрещивает руки на груди и отворачивает голову. — Знаешь, — мягко привлекает внимание Чимин, опуская глаза на букет, — мне впервые омега дарит цветы. — Что? — удивляется Чонгук, забывая об обиде. — Омеги никогда не дарили тебе цветы?! — М-м, — отрицательно мычит он. — Я обычно не хожу на свидания, так что это было бы не к месту. Глядя на Чимина, бережно держащего букет как хрупкий хрусталь, Чонгук затихает. В груди щемит из-за нежной улыбки. Кажется, Чимин немного выпал из реальности, с восхищением разглядывая каждый бутон. На душе становится тепло — хорошо, что Чонгук в смущении не выбросил цветы, как хотел. Оно точно того стоило: увидеть Чимина таким непривычно мягким, радостным, восторженным и довольным. Он по-странному красив. Мягкие, округлые черты лица контрастируют с волевым подбородком и острой челюстью. И губы… такие полные. Есть ли в них филлер? И эта едва заметная горбинка на аккуратном носу. Зависнув, Чонгук без зазрения совести разглядывает Чимина и, поймав его взгляд, старается смущённо не увести свой. Попался. — Значит… — раздаётся его сладкий голос. Боже, Чимин весь приторный, но в то же время до жути горький. В нос ударяет едва уловимый, теперь уже знакомый аромат малины, и глаза Чонгука становятся шире. Ох, его что, сейчас будут клеить? Дрожь простреливает позвоночник. — Ты решил подарить гею цветы, которые пахнут тобой? — на его губах рисуется лукавая ухмылка. Не в силах держать зрительный контакт, Чонгук смотрит вдаль и раскрывает рот, чтобы ответить, но его перебивают: — Хах. Тебе осталось угостить меня выпивкой, и мои ноги сами разъедутся перед тобой. Какой кошмар. Чимин шутит — а кончики ушей Чонгука загораются алым. — Так мало нужно, чтобы переспать с тобой? — выгнув бровь, спрашивает он. — Тебе — да. Тебе буквально ничего не нужно. Даже одежда. Скинь её и я твой, — игриво подмигивает Чимин, опуская букет. — Я не гей. Прошу, не забывай об этом. И к тому же, в такой роли я себя однозначно не вижу. — Ах! — театрально хватается за грудь он. — Я же пошутил. Прекращай каждый раз разбивать моё сердце! А если серьёзно, — внезапно веселье улетучивается, а Чимин подходит слишком близко и томно выдыхает на ухо: — обычно я сверху, омега. Становится горячо. Адски горячо. А ещё сладко пахнет, и если бы Чимин сразу не отступил, то… «То что, Чонгук?! Соберись блять!» — орёт внутренний голос. — Ты же только что сказал, что раздвинул бы ноги! — Чонгук отлично «умеет» собираться в стрессовых ситуациях. От его возмущённого вида Чимина сгибает пополам в приступе смеха. — Ох, детка. Давай сначала доберёмся до постели, а дальше всё будет, как пожелаешь, — играет бровями он. — Я могу быть и альфой, и омегой для тебя, — лучший вариант скрыть смущение: развернуться и уйти, но Чимин не даёт, хватая за рукав пальто. — Всё-всё! Я закончил. Ну куда ты собрался? Иди сюда, — он тянет, а у Чонгука начинается настоящаяj_jk
Да, а ты?)
prk.jm тоже *фото*j_jk
У тебя есть кошка? 😻
prk.jm ага) и не одна это набиj_jk
А остальных покажешь?
Чонгук открывает фронтальную камеру и, сфотографировав себя с мягкой игрушкой, отправляет снимок Чимину.j_jk
*фото*
prk.jm *фото* юна и геон
j_jk
какие красавицы! так и хочется затискать🥰
prk.jm это возможно организовать Чонгук закусывает губу. Внизу живота снова тянет из-за кричащего намёка на приглашение, возможно, в скором времени в гости. prk.jm ты все же решил спать с Чимином)))j_jk
Ну он же такой милый!
Как я мог отказаться спать с ним?
prk.jm мы об утке?j_jk
А ты считаешь себя милым?)
prk.jm я и есть милый это истинаj_jk
Твоей самоуверенности можно только позавидовать
prk.jm знаешь чему ещё можно позавидовать?j_jk
Удиви
prk.jm *фото* Лёгкие обжигает холод. Вздрогнув, Чонгук резко отворачивается спиной к читающему книгу Донуку, пытается остановить липнущий к щекам жар.j_jk
ТЫ НОРМ?
РЯДОМ ДОНУК
ОН МОГ УВИДЕТЬ
prk.jm разве ты с друзьями омегами не обмениваешься такими фотками? с джисоном например чтобы выбрать какая лучшеj_jk
Оу
Точно..
Удобно)
Прикрыв глаза, Чонгук мысленно бьёт себя по лбу. Что именно удобно? И что за паника из-за голой омежьей задницы? prk.jm ох, милый, в связях со мной сплошные плюсы 😏j_jk
Даже решил воспользоваться эмоджи
чтобы передать свою бесячую ухмылку)
prk.jm если так бесит сотри её с моего лица😏
j_jk
Это невозможно, я пытался
Ты, наверное, родился таким
prk.jm плохо пытался, значит 😏j_jk
Подскажешь способ?
prk.jm конечно 😏 тебе просто нужно сесть на него чтобы мои губы были заняты другим делом *фото* Вспыхнув спичкой, Чонгук пытается унять дрожь и огонь… везде, чтобы остаться незамеченным.j_jk
…
Ты неисправим (
prk.jm прости:(j_jk
🙄
prk.jm сладких снов, цветочек🌸j_jk
Доброй ночи
Чонгук блокирует телефон. Убирает на тумбу. Ложится на подушку. Снова берет телефон.j_jk
Ягодка
Мрак. Слишком неловко. Удаляет. prk.jm Я ВСЁ ВИДЕЛ НЕ УСПЕЛ как ты можешь быть таким милым? ((j_jk
Забудь!
Я просто подумал, что грубо попрощался
и ты мог расстроиться
prk.jm ох, ты заволновался обо мне?😭 я и правда расстроился но сейчас усну счастливым спасибо сладких снов еще раз ;)j_jk
Покаа
С улыбкой на губах Чонгук засыпает в обнимку с плюшевым Чимином.
