unholy

Будит стук в дверь. Нехотя разлепив глаза, Чонгук, лениво шелестя кучным ворохом пухового одеяла, поворачивается на спину и вздыхает. В комнате темно. Плотные шторы не дают прорваться солнечному свету. Стрелки часов на прикроватной тумбе показывают полдень. Снова полдень. Режим сбит окончательно. Но только от одной мысли, с чем связана причина позднего подъёма, сердце начинает трепетать. Он забывает, отчего проснулся. В смятении ищет Чимина на кровати и, не найдя, сбрасывает одеяло на пол. Какого чёрта? Он же был вчера здесь. Чонгук хмурится. Садится. Зачесав растрёпанные кудри, оглядывается — в комнату, так и не дождавшись его ответа, входит Мёнсо. На его губах улыбка, а в руках — поднос с ароматным завтраком. — Добрый день, Чонгук. Как спалось? Мягкий голос Мёнсо, его манера говорить, его добрый взгляд в обрамлении ласковых паутинок морщин — не могут не быть причиной улыбки. Он устанавливает поднос возле помятого сном Чонгука, отходит к окну и наконец впускает солнечный свет, распахивая шторы. Вот бы каждое утро было таким: лёгким, ароматным, тёплым и светлым. — Добрый, — тихо отвечает Чонгук, придвигаясь к завтраку. — Не понимаю, что со мной. Вроде вчера лёг не так поздно, а снова проспал всё утро… Пока он поправляет съехавшую рубашку, Мёнсо подходит к кровати и, сложив перед собой руки в замок, о чём-то задумывается. — Полагаю, что причины, связанные с сидячим образом жизни, физическим переутомлением и неправильным рационом, можно сразу исключить. Скорее всего дело в недавнем стрессе. Твой организм восполняет запас потраченных сил. Как ты себя чувствуешь? Вчера, как мне показалось, ты покинул дом раздраженным или нервным, а вернулся счастливым. Смотрящий на него всё это время Чонгук ласково улыбается и, опустив глаза на тарелку с завтраком, заправляет растрёпанную прядь чёлки за ухо. На подносе всё самое любимое: мятный чай, блинчики с малиновым сиропом и, видимо на случай очередного отказа от сладкого, нарезка сыра с вареным яйцом. Как приятно, что Мёнсо, стараясь порадовать, пытается предугадать Чонгука. И с едой, и со случайно брошенными высказываниями, и с настроением. Вернувшись вечером домой, Чонгук не обратил даже внимание на Мёнсо, пока тот отметил его жизнерадостный вид. Наверное, именно по этой причине, он подумал, что сегодня Чонгук не прочь полакомиться углеводами. И он прав. Нетерпеливо подцепив кусочек блина, Чонгук макает его в сироп и, с готовностью прикрыв глаза, отправляет в рот. Нежная мука тает на языке, переплетаясь с малиновой сладостью. Брови сдвигаются к переносице, образуя мимическую морщинку, и из груди вырывается стон. Следом рядом раздаётся смешок, пока Чонгук всеми силами старается не захлебнуться слюной. — Боже! Как же хорошо. Вот теперь я абсолютно счастлив, — распахнув глаза, говорит он. — За что ты так со мной? — скулит, накалывая на вилку новый кусочек. Мёнсо не отвечает. Лишь наклонив голову, ласково смотрит на него. — Мне нравится быть одной из причин вашей улыбки, — внезапно говорит он и, поймав удивлённо-смущённый взгляд Чонгука, опускает свой. — Она вам идёт больше, чем слёзы. — Снова «вы»? — выгибает бровь Чонгук и, отзеркалив мягкую улыбку Мёнсо, возвращается к завтраку. Тот, кивнув, складывает по привычке руки в замок и краем глаза замечает белое пятно на полу. — О? Что это? — он наклоняется, а Чонгук, узнав пропажу, на радостях выпаливает: — Чи… — и обрывается на полуслове, захлопывая рот. Но внимательный Мёнсо, протянув игрушку, переспрашивает: — Чи? — Мими, — поправляет себя Чонгук, розовея щеками. — Чимими? Услышав знакомое по звучанию имя, он старается не меняться в лице, забирает утку и, стряхнув с неё невидимую пыль, усаживает к себе на колени. В голове вихрем проносится вчерашний вечер, такой же розовый и сверкающий, как цветущий парк. Зовёт ли Чимина кто-то ласково? И если да, то как? Чимини? Захлопав ресницами, Чонгук отрывает глаза от игрушки и поднимает их, ничего не понимающих, на Мёнсо. Какой вопрос он задал? — Её имя Чимими? — повторяет тот, заметив на лице смятение. — А. Нет-нет. Мими. Купил себе вчера, когда гулял, — тараторит Чонгук и неосознанно тянется к телефону. Вдруг ему уже кто-то написал? Внизу так кстати раздаётся звонок домофона. — Ах, это морепродукты к ужину привезли. Я пойду. Заберу поднос позже. Отпив чай, Чонгук кивает и, опомнившись, окликает его уже на пороге: — Ой, подожди, пожалуйста! А смузи нет? — Смузи? — оборачивается Мёнсо. — Так тебе понравилось? — поджав губы, Чонгук робко улыбается и кивает. — Приготовить сейчас? — Да, если не сложно, — голос становится совсем мягким, слегка смущённым, особенно, когда он бросает вдогонку: — с мали– — Малины побольше. Я помню, — широко улыбается Мёнсо и закрывает за собой дверь, оставляя Чонгука наедине с вихрем противоречивых чувств. Вообще-то, он хотел сказать… Впрочем, именно это и хотел. К чему себя обманывать? Он убирает поднос, снимает с блокировки телефон и открывает инстаграм. От Чимина, как Чонгук и думал, уже висит одно сообщение, пришедшее семь минут назад. Уголки губ как за ниточки тянутся вверх. Сердце заходится неравномерным ритмом. Низ живота прошивает мимолетной вспышкой. Чонгук заходит в диалог, и его лицо мгновенно вытягивается от удивления. prk.jm готов объездить моего малыша?

j_jk

ЧТО ПРОСТИ?

prk.jm почему-то фото не прогрузилось *фото* только закончил приводить его в божеский вид а ты о чём подумал? Хлопнув себя по лбу, Чонгук прикрывает глаза и выдыхает. О чем он подумал: что Чимин начнет диалог с предложения объездить его член? Неловко. Пока в голове суматошно носятся варианты оправданий, Чимин обрубает пути отступления: prk.jm если ты про член, то я уже говорил у меня не малыш ;) Как он смеет быть таким… прямолинейным?!

j_jk

Вопрос

Почему мой день начинается

с обсуждения твоих гениталий?

prk.jm встречный вопрос почему твой день начинается с мыслей о моих гениталиях? 😏

j_jk

Чимин

prk.jm да?

j_jk

Иди в жопу.

prk.jm уже? кажется, наши отношения слишком стремительно развиваются я так не могу прости

j_jk

Ох, правда?)

prk.jm нет это наглая ложь могу конечно 😏 пиши время и место Прикрыв ладонью рот, Чонгук давит смешок и, рдея щеками, зависает над диалогом. Не придумав ничего остроумного, бросает телефон на кровать и уходит в ванную. День едва начался, а уже хочется, чтобы скорее закончился. И тот, как по заказу, пролетает невозможно быстро за перепиской. Чимин не перестаёт пошлить, а Чонгук начинает робко отвечать на флирт: просить фото его котов, намёками напрашиваясь в гости. Но Чимин не сдаётся: шлёт снимки, домой не зовёт. Кажется, это превращается в своеобразную игру — кто первый сломается. И ломается Чонгук, когда получает видео. Танец на пилоне в исполнении Пак Чимина, такого нежного, хрупкого и невозможно сильного. На нём нет привычных стрипов, нет похабных нарядов, но есть спадающая с плеча безразмерная футболка, в которой он, прикрывая голые ноги до середины бедра, почти не скрывает своего подтянутого тела за светлой, полупрозрачной тканью. Глаза Чонгука замирают. Сердце затихает. И следом грузно бьёт в ребра, когда Чимин, подпрыгнув, подтягивается на шесте и, зажав его голенью, крутится, оголяя крепкие бёдра. Дьявол. На нём чертовски короткие шорты. Перехватив пилон двумя руками, он раздвигает ноги в стороны лишь на мгновенье, и Чонгук, не отдавая себе отчета, нажимает на паузу. И медленно выдыхает, чувствуя себя вором. Вуайеристом. Но продолжает пялиться на не скрытые задравшейся тканью шорт ягодицы. Сложно описать то, что творится у Чонгука внутри. Мозг перемыкает. Грудную клетку охватывает жар. Перед глазами всё смазывается, и он не гей — не был им, — но Чимин вызывает недвусмысленные тянущие ощущения внизу живота. Желание увидеть танец вживую ещё хотя бы раз грызёт — сжирает изнутри, но просить Чимина стыдно. Все это слишком… Заблокировав телефон, Чонгук умывает пылающее лицо ладонями и, уперев локти в колени, прикрывает рот сцепленным из пальцев замком. Пора признать: Чимин его интересует. Интересует не в том же смысле как Джисон или Тэхён. От них сердце не ускоряет и не замедляет ритм. Чонгук не старается принюхаться к ним, не задаётся даже вопросом, на что похожи их феромоны. Не представляет, какими они могут быть, а аромат Чимина… в него хочется окунуться, а затем — утонуть. Но Чонгук не гей. Абсолютно точно не может быть им, ведь ему всегда нравились альфы. Взять в пример Тэхёна. Он красив. Им невозможно не любоваться, как и не слушать его приятный бархатистый голос, которым он в нерасторопной манере делится своими мыслями, что так близки Чонгуку. Тэхён восхищает, но не вызывает желания. За всю их встречу не проскользнуло ни одной фантазии, где они бы самозабвенно целовались или чего хуже… занимались сексом. Нахмурив брови, Чонгук закрывает глаза в попытке представить поцелуй с Тэхёном, но ничего необычного с его организмом не происходит. Выдохнув, он проделывает то же самое с Чимином: его мягкие пышные губы, его язык со штангой, его резкие движения и сбитое дыхание. По шее пробегается жар и, стремительно поднявшись вверх, охватывает щёки. А Чимин запускает пальцы в его волосы, сжимает и, наклонив голову, углубляет поцелуй. В груди становится тесно, как и в штанах. Надломив брови и вздернув подбородок, Чонгук откидывается на спинку дивана и хватает воздух распахнутым ртом как выброшенная на берег рыба. А Чимин обнимает, прижимает к себе, проталкивает язык глубже и тяжело дышит. Его рука уже на горле. Не сильно давит, но доступ к кислороду всё равно перекрывается — движением тёплого языка. Чёрт. В нос забивается фантомный аромат феромонов. Спирает лёгкие. В паху становится туго. Между ног — влажно. Зачесав отросшую чёлку, Чонгук сжимает её у корней и представляет, что это не его рука, не его касания, не его тихий стон, который невольно слетает с распахнутых губ и разбивает глухую тишину светлой гостиной. Фантазию так сложно остановить, но, что самое главное, не хочется. Всё тело прошивает дикое желание подняться наверх и без зазрения совести запереться в ванной наедине с воображаемым Чимином. С его мягкими губами, горячим языком и тяжёлым дыханием. Возбуждение крепнет и давит на ширинку. Чонгуку лучше убраться отсюда, но в мечтах Чимин седлает его колени и… — О чём задумался? — раздаётся рядом с ухом. Душа ухает в пятки. Голос мужа охватывает тело леденящей дрожью. Обрушивается на голову, плечи, грудь мерзкой изморозью и скручивает холодом кости. Распахнув глаза, Чонгук пытается сморгнуть ступор, пошевелиться, но всё тщетно. Оцепенение не отпускает, а Донук прижимается сухими губами к его виску и, глубоко вдохнув, шепчет: — Так соскучился по твоему аромату, — его рука скользит по груди, ладонь укладывается туда, где суматошно бьётся сердце. Чонгук вжимается в спинку дивана и слышит хриплое: — Я напугал тебя? — Н-нет. Я не ожидал… — У нас час до прихода Кима. Пойдём наверх? — его тон, его напористые поцелуи, его резкий аромат вызывают дикий ужас. Никогда Чонгук не боялся мужа. Никогда тот не был ему противен. Он буквально спал с ним в одной постели ночью, но сейчас, после мягкого образа Чимина, яркий контраст обрушивается на голову наковальней. Перед глазами мир уносится в круговорот, от которого тошнит. Мутит. А Донук, обогнув диван, садится рядом и утягивает в поцелуй. Чонгук по привычке отвечает, но, не в силах сдерживать эмоции, кривится и не остаётся незамеченным. Отпрянув, Донук всматривается в его зажмуренные глаза, в его сморщенный нос, нахмуренные брови и сглатывает. Чонгук боязно поднимает на него взгляд. — Я делаю что-то не так? — тихо спрашивает он. Он — красивый. В белой рубашке, с огромными глазами. Такой взрослый и серьёзный. С ниспадающими тёмными прядями волос на лоб; с точёными, сведёнными у переносицы бровями, с аккуратным небольшим носом и поджатыми в недовольстве губами. Красивый. Но Чонгука от него тошнит. — Нет, — тихо врёт он. — Что нет? Я чувствую. Чонгуку так тяжело скрывать эмоции, особенно после вчерашнего, особенно после короткой двойной вибрации, обозначающей, что Чимин ему что-то снова написал. В том, что это именно он, у Чонгука нет сомнений. — Мне… Я, — он растерян. Донук застал Чонгука врасплох. Он не успел нацепить маску, а карие, когда-то родные глаза прожигают в нём дыру, сканируют точно рентген. И Чонгук понимает: любые оправдания сейчас сыграют против него. Он отвечает честно: — Мне всё ещё неприятна близость с тобой, — глаза Донука широко распахиваются, и Чонгук бьёт напоминанием наотмашь: — После пощечины. Взгляд Донука тускнеет. Его руки пропадают с плеч. Он отсаживается, давая необходимое пространство Чонгуку, и, уперев локти в колени, тяжело вздыхает. Его глаза замирают на персидском ковре, и ледяное сердце вновь отмирает. Оно ударяет в рёбра, но Чонгук, наученный горьким опытом, блокирует удар. Он уже умеет справляться с этим. Встаёт, одергивает блузу и, расправив плечи, собирается уйти наверх, но его хватают за руку. — Подожди… — и останавливают надеждой в голосе. Чонгук оборачивается. Донук похож на щенка со своими огромными блестящими глазами. — Что? — Ты же вчера поцеловал меня. — Да. И ты не склонял меня к сексу, — Чонгук сух и скуп на эмоции. Сейчас ему не противно, не мерзко, не жаль — никак. — Звёздочка… — пробует ещё Донук и тянет на себя, — я же попросил прощения. Просил не один раз. Скажи, что мне сделать, чтобы ты забыл об этом? — отчаяние в его голосе заставляет подавить смешок. Чонгук жесток, но и с ним никто не нянчился, когда он размазывал сопли по лицу из-за очередного ножа в спину. — Почему ты… — Донук не успевает закончить. — Потому что меня никто никогда не бил, — режет Чонгук. — Никто, — с нажимом говорит он и сам подходит ближе. — Несмотря на строгость воспитания, ни папа, ни отец даже не шлёпали меня. Они наказывали словами или действиями. Никто не смел прибегать к физическому насилию, — тон его голоса ровен и тих, не соскальзывает ни на октаву, но каждое предложение хлещет пощечиной притихшего Донука. Чонгука и правда не били, не лупили, даже не орали на него. С ним действовали иначе: молча игнорировали, запирали в комнате, не разрешали общаться со сверстниками и играть. Учёба. Учёба, которая оказалась совершенно бесполезной, потому что сейчас Чонгук живёт как комнатное растение. Он умён, образован, эрудирован, легко считывает чужие эмоции, чтобы не попасть впросак, хорошо сосёт, отлично трахается, не пилит, не предъявляет. Потрясающий набор для элитной содержанки, не так ли? Хичхоль — папа Чонгука — воспитал отличную подстилку для Донука. Конечно же он не желал сыну зла. Просто он сам такой же. Но с мужем ему повезло больше, насколько знает Чонгук. И сам Чонгук старается не уходить в обвинения, ведь каждый родитель воспитывает так, как воспитывали его. Хичхоль даже старался — читал книжки по детской психологии, не повышал голос и не лупил, чтобы у Чонгука формировалась здоровая психика. Хочешь быть услышанным — говори тише. Так он и разговаривал. И те слова, те мысли, что наполняли юный разум Чонгука, сформировали его таким, каков он есть: безвольным и глухим — не способным сквозь людской гул услышать собственный голос. Возможно, заглушаемый с детства он и вовсе атрофирован. Вместо него Чонгук набатом слышит голос папы. Ему он, ребёнком, не смел противостоять. Чонгук слышал: «так будет лучше для тебя», «ты ещё мал и не понимаешь, поэтому слушайся папу», «потом ты обязательно скажешь мне спасибо», — и верил. В нём с малого возраста воспитывалась покорность, гасилось бунтарство, вдалбливалось чувство вины и взращивалось манипуляциями то, чего он никогда не хотел, но желал хороший родитель: богатый супруг, место в высшем обществе, состояние и зависть других омег. Каждый раз, когда Чонгук добивался одной из поставленных не им целей, он чувствовал фантомное поглаживание по голове и трепетное «моя умница, моя гордость Чонгуки». И вот, Чонгуки как обычно молчит, руку не вырывает, но чувствует, что хочет. Донук тоже не нарушает тишину. Обдумывает сказанное и кивает. Подавив вздох облегчения, Чонгук поощряет его поступок ласковой улыбкой, чтобы в будущем альфа знал, как следует себя вести. Большой палец того нежно оглаживает тыльную сторону ладони. Глаза поднимаются на Чонгука. Донук склоняет голову и целует — мягко и трепетно прислоняется губами к его руке и, прикрыв глаза, вдыхает ничтожные остатки его природного аромата. О чём думал Чонгук, пока его не было дома? — Я люблю тебя, — рядовая привычная фраза, которыми были наполнены их семейные будни, заставляет сердце затихнуть. Меж лопаток пробегает холодок и вновь охватывает грудь. От прямого зрительного контакта Чонгуку неловко, а Донук моляще, словно прося поверить в правдивость его слов, повторяет: — Я люблю тебя, Чонгук, — его взгляд тяжелеет. Становится суровым, безжалостным, будто он понимает, что душа Чонгука теперь тоже не чиста. — Знаю, что я не идеален. Но существуют ли идеальные люди? — сердце набирает обороты, поднимается по трахее к самому горлу и, готовясь выпрыгнуть наружу, ухает резко вниз, когда Донук с нажимом спрашивает: — Ты знаешь? Чонгук ни черта не знает об идеальности людей, но у него за пазухой есть пара примеров, к которым ему бы хотелось стремиться. А вот Донук, судя по взгляду, что-то знает. Знает или чувствует. Но, ощутив напряжение, смягчается, сглаживается, стачивается, стёсывается: в глазах появляется знакомое тепло, а на губах — едва уловимая улыбка. И она лишь маска, чтобы Чонгук, которого тянут в нежеланные объятия, поверил. Донук упирается лбом в его живот, прижимает к себе и едва слышно заклинает: — Я люблю тебя. Люблю, моя звёздочка. И заклятье срабатывает. Пальцы Чонгука мягко зарывают в его волосы. Лёгкие стягивает тоской, горло — жалостью. Впервые Чонгук, ощутив ноты отчаяния в осипшем голосе своего супруга, чувствует по отношению к нему жалость. Он гладит его по голове как маленького, заплутавшего ребёнка и приказывает себе не ослаблять хватку. Не было бы так сложно, если бы чувства можно было выключить. Вырвать из себя с прогнившим корнем. Чонгук ненавидит Донука за предательство, за боль, за слабость, но любит его за всё остальное. Любит болезненно и ядовито. Хочет вырвать его волосы, но ласково гладит. Хочет отойти, но остаётся на месте, ощущая исходящее от него тепло. В груди ноет. А в голове одно: «ты сделал это с нами — не я». Донук один виноват в их разрушенном счастье. Это его вина. Судорожно вздохнув, Донук продолжает рушить стены, которые Чонгук старательно возводил: — Хочу быть другим. Лучше. Тем, кто заслуживает тебя, — он поднимает застеленные влагой глаза. И жалость уже не давит, а душит, сжимая горло в стальные тиски. — У меня не получается. — Не получается, — выдыхает Чонгук. На его лице боль и строгость. Не ясно: к Донуку или к себе. — Я не видел себя замужним человеком. Мой образ жизни был так далек от семейного. Но всё изменилось, когда я впервые увидел тебя, — его взгляд, его феромоны, его родное лицо, которое Чонгук обнимает ладонью, и слова: — Звёздочка, я помню тебя в тот день, — срывают с ресниц притихшего Чонгука одинокую слезу. Он тоже помнит. — Ты был так юн. Тебе же не было ещё двадцати? Не было. Чонгуку было девятнадцать. Стояла августовская жара, было душно. Их взгляды встретились совершенно случайно на одном из благотворительных вечеров. Донук был одним из меценатов — Чонгук трепался с одним из омег. Он смущённо опустил глаза, когда заметил внимание Донука на себе, а тот, в свою очередь, глаз отвести не смог. Переполненный восторгом и восхищением он следил за Чонгуком весь вечер. Держался рядом, вслушивался в его голос и смех, старался поймать взгляд. Он был чертовски юн для него и, возможно, сосватан. — Господин Чон, — раздалось рядом с ним и вырвало из грез. Обернувшись, Донук улыбнулся, узнав знакомого. — Я обещал познакомить вас со своим сыном. Ему было не до чьих-то сыновей. У него весь мир сошёлся на одном омеге, чьи глаза мерцали ярче самого большого скопления звёзд. Стрельнув в Чонгука взглядом, он перевёл их на улыбающегося Хичхоля. — Конечно, — ответил он. И сердце замерло, когда омега средних лет подозвал того самого. — Когда твой папа представил нас, — продолжает Донук, вырывая и Чонгука из тёплых воспоминаний. Кругом испаряются образы людей, исчезает Хичхоль и вечер, уступая место бледному дню в холодных стенах особняка. Чонгук опускает мокрые глаза на Донука и хочет ударить — влепить пощёчину за то, что смеет взывать к жалости; за то, что играет грязно; за то, что делает больно: — Даже когда он оставил нас наедине. Помнишь, я так старался поговорить с тобой, а ты смущённо улыбался и морщил нос, пока я не рассмешил тебя? Помнит. Чонгук помнит. У Донука тонкое чувство юмора, им он и застал Чонгука врасплох, впервые сорвав привычную маску сдержанности с его лица. После Донук поймал его взгляд и не дал увести. — Я увидел в твоих глазах что-то, что изменило моё привычное «хочу его в постель» на «хочу провести с ним остаток жизни», — Донук ласково улыбается, когда лицо Чонгука трескается по швам. Надломив брови, поджав губы, сморщив нос, он не сдерживает рваного вздоха. Пытается выбраться из захвата и рычит: — Зачем ты говоришь мне это?! — Я люблю тебя, Чонгук. И я стану другим, обещаю, — попытки удрать на него не действуют, а Чонгук, услышав привычную сталь в голосе, затихает. Опускает глаза на Донука и всхлипывает. — Я чувствую, что тебе плохо. — Тогда зачем ты делаешь мне плохо?! Донук, отпусти меня, — Чонгук принимает ещё одну вялую попытку, но следующие слова пришивают к земле: — Нет. Я никогда не отпущу тебя, Чонгук. Он… понял? Даже если нет, то по широко распахнутым глазам теперь точно знает, что попал в цель. — Что ты… — с замиранием сердца спрашивает Чонгук. Ему наконец дают отойти — отшатнуться назад. Не дав закончить, Донук перебивает резко, словно не хочет, чтобы вопрос о возможном расставании повис в воздухе. Хотеть уйти и решить уйти — разные вещи. Порой семьи сохраняются не из-за смелости, осознанности или силы воли, а благодаря трусости — страху сказать вслух о своем решении поставить точку. — Что ты чувствуешь, когда я смотрю на тебя? Я имею в виду то, что тебя обмануть не может, — закинув ногу на ногу, Донук вальяжно облокачивается о спинку дивана, укладывает руку на подлокотник и поднимает внимательный взгляд на Чонгука — на Чонгука, который ощущает себя провинившимся ребёнком, неловко переминаясь с ноги на ногу. Мерзкая поза для переговоров. А Донук, поймав его растерянный взгляд, указывает пальцем на нос и повторяет: — Что ты чувствуешь, Чонгук? Опиши мне то, о чём говорят каждый раз мои феромоны, когда я целую, обнимаю, касаюсь или вижу тебя. Глаза Чонгука медленно поднимаются и упираются в окно. За ним светит солнце, шелестит листва цветущих крон деревьев. А от Донука исходит привычный, уже родной аромат, который не вызывает тошноту. В нём нет похоти. И всегда, когда Донук смотрит на него, обнимает его, целует; бережно укрывает, когда уходит на работу; прижимает к себе, когда возвращается с неё; всегда в его запахе ощущается тепло, забота, восхищение и… любовь? Возможно, неправильная, кривая, косая, приносящая боль и страдания. Но каждый любит по мере своих возможностей. Вот и Донук любит. Ему не нужен ответ, потому что он читает элементарные эмоции Чонгука как раскрытую книгу. Чувствует шок, сомнения, недоумение. Мысли ему недоступны, а недавний скандал не даёт увидеть первопричину отстраненности — его измену. — Я верю, что мы всё наладим, — мягко говорит он. — А теперь ступай. Скоро приедет господин Ким. Кивнув, Чонгук, как послушная марионетка, уходит на ватных ногах наверх. Зерно сомнения посеяно. Донук не врёт о любви — он просто нормально любить не умеет. Каблук чеканит мрамор ступеней. Стук, эхом отлетая от высоких стен, бьёт по голове. Чонгук скорее чувствует, чем слышит его через шум крови в ушах и суматошный стук сердца. Пальцы дрожат. Они открывают дверь спальни. Перед смазанным взором всё плывёт: и светлые стены с лепниной, и прикроватный оливковый пуф, и кровать, аккуратно застеленная бархатным покрывалом. А сознание, расколовшись на две части, кричит: — Феромоны не врут! Он любит меня! Он хочет измениться! — Заткнись! Повёлся на сладостные речи? Не путай желание обладать с любовью! Внутренний спор прерывается звоном. Тэхён прибыл. Воздуха не хватает. Чонгук мечется по комнате загнанным зверем в клетке, и ничто не может унять бурю в его душе. Баланс, так сложно найденный, так трудно удерживаемый, нарушен сопливой историей их первой с Донуком встречи. Его взгляд, полный восхищения; его аккуратное желание разговорить; его шутка, сумевшая рассмешить Чонгука, и его улыбка кажутся такими… нефальшивыми. Стараясь не вспоминать светлое прошлое, не перебирать в памяти тёплые моменты, Чонгук топит в себе призрачные надежды на то, что всё можно исправить. Пальцы бьёт мелкая дрожь. Он не понимает, как заходит в диалог с Чимином — от него пришло новое сообщение, — не обращая на него внимание, прежде чем успеет передумать, Чонгук нажимает на вызов. Гудки. Сердце затихает и больно ударяется о рёбра, когда в динамике раздаётся его мягкий и сладкий как мёд голос: — Итак, наш первый телефонный разговор, — Чимин на том конце явно улыбается, и подорвавшийся с места Чонгук, представляя его улыбку, несётся в ванну, чтобы закрыться в ней на замок. — Привет, — едва слышно выдыхает он и, присев на бортик, даже не замечает, как начинает улыбаться сам. — Здравствуй, мой райский цветок. Ты в порядке? — видимо, волнение в голосе у Чонгука не получилось скрыть, но Чимин даже через телефон способен его унять. Заботой и лаской — в голосе и вопросе. Сердце затихает. Мягко окутывает тепло. — Кажется, да… — улыбнувшись, отвечает Чонгук. Странным выбором было позвонить именно Чимину — той самой причине, с которой в семейной жизни начался кавардак. Но Чонгук на Чимина не зол, он пришёл к нему за успокоением. — Кажется, значит, — даже по голосу ярко представляется выражение его лица: расслабленный вид, улыбка на полных губах и, будь они рядом, точно был бы прямой пронзительный взгляд. Возможно, Чонгук преувеличивает свои способности. Он так мало видел Чимина, чтобы знать наверняка, как тот выглядит сейчас. — Хочу скорее завтра, — вырывается искреннее прежде, чем он успевает подумать. Но Чимин подхватывает заговорщицким шёпотом: — Хочешь, я заберу тебя сейчас? — Сейчас? — распахнув широко глаза, переспрашивает Чонгук и оглядывается на дверь. Вообще-то хочет — очень. — Да. Я могу. Могу украсть тебя из-под носа твоего мужа, если хочешь, — нет даже сомнений в правдивости его слов. Чимин настроен серьёзно — Чонгук тихо смеется и отвечает честно: — Хочу, но… — Но? — Но здесь Тэхён. А его я не хочу обижать. — Ты такой… — судя по нескрываемому восторгу в голосе, сейчас Чимин широко улыбается. В динамике раздается шелест, вздох и следом шаги. У Чонгука, обратившегося в слух, замирает дыхание. Перед глазами домашний Чимин, наверняка вставший с постели и пошедший, судя по звукам… курить? Звяк. Чирк. Вдох. — Куришь? — Да, — улыбается Чимин. — Ты внимательный. — Ну да… Чёрт. Чонгук не хочет, чтобы их разговор не о чём закончился. Он судорожно думает над тем, как его продолжить, но, выдохнув дым, Чимин делает это за него тихим и интимным тоном: — Хочешь, я украду тебя в другой день? По плечам рассыпаются мурашки. Те охватывают и шею, и щёки, и голову. Прикрыв глаза, Чонгук тихо выдыхает в попытке успокоиться, но продолжает быть честным: — Хочу. — Это будет уже завтра. — Я знаю. Знал бы Чимин, как сильно Чонгук ждёт этого завтра. Завтра, которое могло бы быть и сегодня, если бы не деловой ужин. Чимин не знает — он сам отсчитывает часы до их встречи. Затягивается, медленно выдыхает дым — Чонгук слушает. — Тебе лучше? — ласково спрашивает он. — Да. — Я рад. Ты можешь звонить мне, если будет плохо, — без напора предлагает Чимин. — Спасибо, но мне обычно не плохо днём… — Звони ночью. Устрою тебе секс по телефону, — шутит он. И вчерашний Чонгук бы ответил что-то вроде «эй!», но не сегодняшний. — Мне плохо в то время, когда ты на работе, — без укора признается он, ведь в рабочее время Чимина Донук в стрип-клубе. — Всё равно набирай. Если что, я перезвоню тебе после выступления. Вот так просто. Чонгук сказал — Чимин понял и не обиделся. — Спасибо. Почему хотя бы один альфа не может быть таким, как Чимин? Чонгук размечтался. Зачем ему такой же? Он уже есть, и он вполне мог бы стать близким другом. На флирт Тэхёна Чонгук уже не обращал внимания во время второй встречи. Чужая гомосексуальность не мешает духовной связи, и наверняка завтра с Чимином будет так же: легко, хорошо, спокойно. — Думаю, мне пора идти, — тихо, словно не желая быть услышанным, говорит Чонгук. — Иди. Сегодня выходной, я дома. Пиши, если будет скучно. — Думаю, так и сделаю, — на губах расцветает мягкая улыбка. Заправив вьющуюся прядь за ухо, Чонгук прижимает трубку, вслушиваясь в шорохи. Он не знает, как выглядит квартира Чимина. Судя по шагам, она небольшая. Наверняка уютная. И Чимин, возможно, ходит весь такой растрёпанный, ненакрашенный, со светлыми рассыпчатыми волосами, в той спадающей с хрупкого плеча футболке с видео. Внезапно охватившее желание проверить достоверность заставляет прикусить язык, чтобы не задать вопрос напрямую. А Чимин тем временем со вздохом валится на кровать. Кажется, он сам не хочет прощаться и ждёт, когда это сделает Чонгук — Чонгук, который нагло подслушивает. Нормально хотеть оказаться дома у едва знакомого человека? Будто услышав его мысли, Чимин ухмыляется. — Что? — Подумал, что ты мог бы так же сидеть за столом: ухо у телефона. — Представляю, если бы Донук услышал твой голос, — ухмыляется Чонгук, поднимаясь на ноги. — Я бы молчал. Да и не думаю, что он помнит мой голос. Я же мало говорю. Ещё делаю его более высоким. — О? Покажи! — Чонгук выходит из ванной и оглядывается. Следует переодеться. А Чимин не отнекивается — делает голос высоким, интонацию слегка писклявой и игривой: — М-м-м, господин Чон, о чём вы просите меня? — Как сладко, — усмехнувшись, комментирует Чонгук, сбрасывая рубашку. — Разве не ты любишь сладкое? — уже в своей, но не менее игривой манере спрашивает Чимин. — Я. Мне нравится вообще-то, — придерживая телефон у уха, он одевается в заготовленные вещи. А в динамике повисает тишина. Что ж, если Чимину нравится смущать, то Чонгуку — не меньше. Забавно наблюдать как вся уверенность самоуверенного человека испаряется по щелчку пальцев. — Алло? — Нравится сладкое, значит. Ты флиртуешь со мной? — Пф. Нет, ты же знаешь, что я люблю сладкое. — Голос тоже? — Да. — И внешний вид? — Ну, мне нравится милый внешний вид, да, — зажав телефон плечом, Чонгук застегивает пуговицы и улыбается. Он уже понимает, к чему клонит Чимин, а Чимин, не понимая, как трактовать ответы «абсолютного» гетеро, каждый раз замолкает как поломанный спутник, потерявший сигнал с космосом. — Правда? — он… — Ты расстроился? — не скрывая веселья, уточняет Чонгук. — Немного. Я ж брутальный мужик. — Ну сладким ты тоже умеешь быть, так что не грусти. Мне пора, кстати. Ещё раз спасибо за разговор, — хлопнув дверью, он спешит к лестнице и, сбегая по ступеням, не даёт вставить слова: — мне значительно лучше. Тогда напишу. Пока! И бросает трубку. На губах глумливая улыбка. А в руках вибрирует телефон. Там — сообщение от Чимина, но Чонгук убирает его в карман с мечтательным видом. Пусть подождёт. Настроение взмывает до отметки ста из десяти. Не скрывая его, Чонгук светится как лампочка — улыбается, поправляет на ходу кудри и, расправив плечи, плавной поступью, словно и не было болезненного диалога с мужем, направляется туда, откуда доносятся ароматы ужина. Мёнсо колдует у плиты. Встретившись с ним взглядом, Чонгук дарит улыбку, скользя пальцами по глади мраморного острова. Он выбрал путь через кухонную зону из-за неосознанного желания и увидеть Мёнсо, и попасться ему на глаза — показать, что с ним всё в порядке. Тэхён и Донук уже в столовой, предназначенной для приема гостей — в той самой, где расположен шкаф с элитными коллекционными винами, которые Чонгук так любит пить и бить в отсутствие своего супруга. Уютная комната из тёмного дерева освещена двумя хрустальными люстрами, висящими над столом из светлого мрамора. Заметив его, Тэхен с улыбкой поднимается с золотого дизайнерского стула и разводит руки в стороны. — Ох, выглядишь умопомрачительно, — не скрывает своего восхищения он и мягко приобнимает Чонгука. Тот мерцает ярче звёзд в своих глазах от подаренного комплимента. — Спасибо, — робко отвечает он. Донук ухаживает: заботливо отодвигает стул и помогает сесть. Наливает вина и, положив ладонь на его ногу, одаривает восторженным, полным любви и восхищения взглядом. Его глаза тоже светятся, а природный аромат феромонов окутывает незримым облаком и обнимает за плечи. Чонгук отпивает из бокала. Им любуется не только муж. Сложив руки в замок и подперев им подбородок, Тэхён не скрывает своих заинтересованных взглядов. Донук улыбается. — Вижу, вам удалось подружиться с моим супругом, господин Ким? — Конечно, — нехотя оторвав от Чонгука глаза, отвечает он. — Думаю, это не секрет, что я очарован Чонгуком с первой встречи, — как ни в чём не бывало заявляет Тэхён и накладывает в тарелку морепродукты с центрального блюда. — А когда я кем-то очаровываюсь, сближение для меня — вопрос времени. Позавчера мы были на шоппинге, а после прекрасно провели время в одном ресторане, — он стреляет в улыбающегося Донука хитрым взглядом и продолжает: — признаться, мне было сложно расставаться с ним. Я не мог дождаться сегодняшнего вечера. Алея щеками, Чонгук не смеет шелохнуться. Горячая ладонь ласково гладит его под столом. Повернув к нему голову, Донук вздыхает. Его глаза не перестают сиять. — Как я вас понимаю, господин Ким. Чонгук настоящее сокровище. От него сложно оторвать и взгляд, и себя, — он возвращает своё внимание Тэхёну. Ухмыляется и, скользнув ладонью выше, мягко сминает бедро в непосредственной близости от паха. Чонгук не сдерживает тихого вздоха, на который обращают внимание. Тэхён бросает на него беглый взгляд и возвращает уже внимательный на Донука. Он читает их. Кажется, что Тэхён способен заметить каждый шорох, каждый шелест, каждый писк, точно хищная кошка на охоте. Становится неловко, но Чонгук не осмеливается скинуть руку мужа, а тот продолжает: — Так и я когда-то попал в его сети. Возможно ли его не захотеть? Полагаю, нет. — Ревнуете? — уточняет Тэхён. Уперев локоть в подлокотник стула, он потирает указательным пальцем нижнюю губу и ухмыляется одними глазами. — Что вы, нет. Скорее горжусь, что он выбрал из всех именно меня. — Ох, вы считаете себя одним из самых достойных, верно? — Верно, — Донук уверен в себе. Да и Чонгук, положа руку на сердце, считал и считает Донука таковым. Он красив, умен, богат, интересен. В нём есть одно лишь «но», которое жирно перечеркивает все достоинства. Чонгук не терпит измен. А Тэхён, бросив на него хитрый взгляд, заставляет замереть. — Как считаете, моя кандидатура могла бы претендовать на сердце вашего супруга? Донук по-доброму улыбается и, убрав руку с бедра Чонгука, расслабленно откидывается на спинку стула. — Не мне решать, достойны вы или нет. — Нет-нет! Что вы, — Тэхён напротив, сложив руки на столе, облокачивается на него и смотрит то на Чонгука, то на его мужа. — Ни в коем случае не хотел, чтобы показалось, что мнение Чонгука мной не учитывается. Но я спрашиваю конкретно вас, господин Чон. Вы считаете себя достойным. Если судить по тем же критериям меня, то я бы мог надеяться на симпатию со стороны Чонгука, как думаете? Чонгук затихает. Судя по поведению, по тону, по заискивающим взглядам, Тэхён ловко подводит разговор к чему-то. Но к чему и зачем? — Обещаю не обижаться, — улыбается он Донуку. — Это просто интерес. — Что ж, вы пообещали, господин Ким, — мягко отвечает тот и, дождавшись кивка, продолжает: — думаю, не могли бы, — ни один мускул на лице Тэхёна не дрогает. Не сменяются эмоции, не исчезает дружелюбная улыбка, которая Чонгуку внезапно начинает казаться снисходительной. Он смотрит на Донука как на несмышленого ребенка, пока тот заканчивает свою мысль. — Хотя бы по одной причине. — Какой же? — с готовностью спрашивает он. Чонгук залпом осушает половину бокала. — Он не гей. И тогда Тэхён, как чеширский кот, расплывается в широкой, белозубой улыбке. Вскинув брови, он понимающе кивает и занимает ту же позу, что и Донук. Расслабленно откидывается на спинку стула, укладывает руки на подлокотники и, наклонив голову вбок, дарит многообещающий взгляд скучающему негею-Чонгуку. Негею, который считает секунды до момента, когда на него перестанут обращать внимание и позволят уже попереписываться с Чимином. Чонгук ещё не знает, что речь Тэхёна сегодня не просто запомнится ему на всю жизнь — она развяжет руки. Даст наконец подсказку на вопрос, заданный самому себе: «что происходит со мной в последнее время?». Чонгук устало вздыхает. Нагло достаёт телефон и, положив его рядом с приборами, бегло проверяет оповещения. От Чимина уже висит парочка сообщений, которые, если не разблокировать телефон, невозможно прочитать. Перед сном Чонгук поменял данную функцию в настройках на всякий случай. — Интересный ответ, господин Чон. Понимаю, что на ориентацию в нашей консервативной стране принято смотреть через черно-белую призму: либо гей, либо «нормальный», — на последнем слове Тэхён сгибает два пальца в воздухе, подчёркивая своё саркастическое отношение к подобному высказыванию. Медленно подняв на него заинтересованный взгляд, Чонгук обращается в слух. — Но знали ли вы, что гомосексуальная ориентация вторая по распространенности после гетеросексуальной? А всего видов сексуальных ориентаций насчитывается около тридцати, если я не ошибаюсь. И гомосексуал — чаще всего стопроцентный гей, который испытывает влечение только к своему полу. Но не все то гомо, что не гетеро, — ухмыляется Тэхён, стрельнув в Чонгука хищным взглядом. Тот замирает. Не смущается своего нескрытого интереса. — Не буду перегружать вас терминологией, но хочу выделить одно: ориентация — спектр. Поэтому человек, даже будучи гетеросексуалом, вполне может влюбиться и в представителя своего пола, если его гетеросексуальность не равна ста процентам. — Спектр? — уточняет Донук. — Как соотношение? — Верно, господин Чон, — кивает Тэхён. С его губ не сползает самоуверенная ухмылка. — Представьте себе шкалу, где единица — стопроцентный гетеросексуал, семёрка — абсолютный гомосексуал, а четвёрка — в равной степени гомо и гетеро, то есть — бисексуал. Соответственно, всё, что между этими значениями, так же имеет место быть. Например, Чонгук может оказаться гетеросексуалом, но изредка его может влечь и к представителям своего пола. Например, он мог бы быть на семьдесят процентов гетеро, но на тридцать процентов гомо. Быть может, просто не встретился тот омега, который привлёк его внимание настолько, чтобы он ощутил это притяжение? Широко распахнув глаза, Чонгук не замечает, как его лицо вытягивается. Сжав подлокотники, он сглатывает и хочет вклиниться в разговор. Накинуться на Тэхёна с расспросами, но его отрезвляет муж своей снисходительной улыбкой. Чонгук берёт себя в руки, стирая острый интерес с лица, а Тэхён продолжает проникать бархатом в сознание голыми фактами: — Существует американское исследование, в котором говорится, что среди омег и альф, которые идентифицируют себя как абсолютно гетеросексуалов, около тринадцати процентов омег и трёх процентов альф вступали в однополые сексуальные контакты. Штаты — толерантная страна в данном вопросе. Думаю, что в консервативных странах этот процент был бы намного больше. Ведь в гетеро нормативном мире гомосексуалов принуждают к этому социальные установки, и лишь после подобных контактов многие окончательно понимают истинную природу своей сексуальности, — заканчивает он, переводя взгляд на Донука. — Я никогда не задумывался о таком, — кивает тот и отпивает из бокала. — Должен согласиться, что в Корее принято смотреть на ориентацию в чёрно-белом спектре. Я не считаю себя гомофобом, но прежде не интересовался подобными вопросами. До вашего разъяснения, признаться, я смотрел на это скорее, как… — он задумывается, подбирая верные слова, — не как на что-то чёрно-белое, но полагал, что существуют гомо, би и гетеросексуалы. То есть, у меня не возникало сомнений, что человек сразу в курсе своих сексуальных предпочтений. — Что вы, — качает головой Тэхён. — К сожалению, это не так из-за социальных установок. Не секрет, что общество порицает всю ту ориентацию, что считается не гетеросексуальной. Поэтому человек, — он устанавливает зрительный контакт с Чонгуком, — загнанный в социальные рамки, может не прислушиваться к себе до определённого момента, пока не столкнётся с кем-то, кто заставит его задуматься; с кем-то, кто пробудит в нём сексуальный интерес. У Чонгука внизу живота вспыхивает огнём. Жар поднимается по спине, облизывает голодными языками и грудь. Та высоко и часто вздымается. Духота спирает лёгкие. Загорается сердце — и глаза. К нему обращается муж, вырывая из гудящего потока мыслей: — А ты что думаешь, Чонгук? — в его тоне нет подтекста, как и нет издёвки или насмешки. Донук привычно интересуется его мнением, и Чонгук, сморгнув ступор, прочищает горло. — Я… Честно говоря, не знал, что ориентацию принято оценивать по шкале. Всё, что ты рассказал, абсолютно ново для меня. Когда Тэхён смотрит на него, в его глазах нет ехидства. Он становится мягким и чутким. Как заботливый родитель понимающе кивает. Быть может, чтобы Чонгук не боялся и не смущался задумываться, задавать вопросы не просто кому-то, а прежде всего себе. Донук говорит: — Думаю, мы с Чонгуком не задумывались об этом прежде, потому что не ставили под сомнения степень своего влечения к противоположному полу, — и возвращается к еде. Дальше они едят и общаются о делах. Позабыв о мире, Чонгук наконец-то переписывается с Чимином. Летят часы. Диалог — следом, превращаясь в километровую переписку, где они обсуждают, во сколько встретиться и что надеть. Чонгук потягивает вино — Чимин там тоже у себя пьёт и ест. Правда, судя по присланной фотографии, не королевские креветки и дорогущее вино. Чонгук бы с радостью променял пафосный ужин с морепродуктами на пиццу и… хотя бы сидр. Всё же пиво, даже зажатое между крепких, гладких, голых, аппетитных бёдер Чимина он не стал бы пить. Чуть дольше положенного залипнув на снимке, Чонгук вглядывается в размытые очертания тёмной гостиной. На фоне смазанным бликом кажется горит телевизор, и за острыми коленками, меж которых Чимин зажал бутылку пива, почти ничего не видно. Но и чего греха таить? Это ничуть не огорчает. Его бёдра кажутся на ощупь бархатными, невозможно гладкими и упругими. Вздохнув, Чонгук блокирует телефон и, когда ловит внимательный взгляд Тэхёна, замирает. — Покурим? — спрашивает он. — Не курю, — отвечает Чонгук, поднимаясь из-за стола. — Но с тобой схожу. Задний двор встречает их влажной прохладой и умиротворяющей гладью воды фонтанов, ярусом ниже. Они не спускаются. Садятся в плетеные кресла и, накинув пледы на плечи, вздыхают. Тэхён поджигает сигарету, затягивается и выдыхает дым. А Чонгук, забывшись, лезет ответить Чимину. — У тебя кто-то появился? — задает вопрос в лоб Тэхён. Меж лопаток пробегает холодок. Заблокировав телефон, Чонгук поднимает на него глаза и хмурится. — Что? — Ты весь вечер с кем-то общаешься. Улыбаешься загадочно, — меж его пальцев красным тлеет сигарета. Тонкой струйкой поднимается сизый дым. Не сводя с него внимательного взгляда, Тэхён стряхивает пепел и, ухмыльнувшись, затягивается. — А, — улыбается Чонгук. — Это просто друг, — и едва успевает закончить, как Тэхён с готовностью спрашивает: — Омега? — и тон его не обыденный и рядовой, а полный интима и понимания. — Да. Тэхён кивает. Медленно курит. Двор погружается в тишину. Ветер, путаясь в кронах туй и кустарников, шипит листвой. В воздухе витают ароматы надвигающегося лета, и Чонгук, прикрыв глаза и подставив лицо ласковой прохладе, вдыхает их полной грудью. Завтра в это время он будет не здесь, а гонять с Чимином где-то на байке. От одной лишь мысли по бокам рассыпаются мурашки. Грудь и живот приятно греет алкоголь. Не открывая глаз, Чонгук почти шёпотом задает интересующий вопрос: — Как понять, что человек не стопроцентный гетеро? Он не видит лёгкую улыбку Тэхёна. — Чисто гипотетически? — уточняет тот. — Да. — Думаю, так же как поступали все те гетеросексуалы из американского исследования: проверить на собственном опыте, вступив в сексуальный контакт со своим полом. Распахнув глаза, Чонгук резко поворачивает к нему голову. Тэхён делает затяжку. — Поцелуй тоже сойдет, — заключает он. — Ясно, — выдыхает Чонгук и, подняв ноги на сиденье, прижимает их к себе. — Почему интересуешься? — Просто в моем окружении уже два гея. Мне интересно вас понять. Чонгуку и впрямь интересно. Запрокинув голову, он смотрит на ночное небо и думает о многом. Мысли безустанно гудят в его голове, но завтра… Поток прерывает бархатный голос Тэхёна: — Узнавая других, порой мы и в себе открываем нечто новое. Возможно, завтра Чонгук откроет и в себе это «нечто».