unholy

Рёв мотора. Он, отскочив от каменных стен высокого забора, дребезжащим рокотом несётся вдоль узкой улочки вслед за летящим Харлеем. Тот сверкает точно наполированный меч самурая в свете ярких солнечных лучей — Чимин постарался, чтобы его верный конь тоже был сегодня на высоте, как и он сам. Затормозив за два дома после нужного, он паркуется в подворотне и, заглушив двигатель, достаёт из косухи телефон. Отправляет геолокацию Чонгуку — тот просит подождать десять минут. Десять минут — ничто, по сравнению со всей жизнью. Апрельский ветер, путаясь в нежно-зелёной листве кустарников, ласкает увитый лианами плюща забор. Свесив руки с руля, Чимин закусывает нижнюю губу и гасит нарастающее волнение. То щекочет желудок и, достигнув груди, сдавливает лёгкие. Терзает любопытство. Есть два варианта: смиренно ждать Чонгука на месте или пройтись и хотя бы одним глазком взглянуть на дворец, в котором живёт он и его злобный король. Голос разума нашёптывает, что делать этого не стоит, но внутренний бес подстёгивает — кричит: — Иди! Иди! Глянь, с чем имеешь дело, Чимин-щи. И Чимин-щи, цокнув, слетает с байка, срывает шлем и, оставив его болтаться на руле, хрустит мелким гравием вдоль асфальтированной дороги. Зачёсывает пепельные волосы назад, достаёт из косухи мятую пачку вишнёвых сигарет, звякает крышкой зажигалки, чиркает, поджигает. Вдох. Алый огонёк разгорается на сигарете, а в Чимине разгорается пожар. Лёгкие наполняет ароматный дым. Он идёт. Проклинает себя. Нервно курит. Идея дурная. Даже тупая, не несущая в себе ни грамма здравого смысла. Ну увидит дом. Что дальше? Подобьёт крылья своего раздутого эго. Над головой сияет бездонный небосвод синего цвета. Поют птицы. Греет золотыми лучами солнце, путаясь в рассыпчатых, выжженных пергидролем волосах. Сердце разгоняет кровь, ускоряет ритм с каждым твёрдым шагом, приближающим к цели. Забор высок. Слишком высок, чтобы что-то разглядеть. Втянув щёки, Чимин делает глубокую затяжку и отходит на противоположную сторону улицы, чтобы, привстав на носочки, увидеть лишь крышу особняка. — Нц… Цокает. Озирается по сторонам — никого нет. Возвращается к забору. — Зря ты… Зря ты это делаешь, — бормочет себе под нос и, вздохнув, прогоняет панику. Чувствует себя вором, заглядывая в тонкую щель кованых ворот. Хотя он и есть вор. Он же собирается украсть кое-кого сегодня. А изо рта тем временем выскальзывает вздох. Поражённый. Шокированный. Недоуменный. Глаза расширяются, тлеющая сигарета жалит пальцы, и Чимин, не обращая внимания на боль, швыряет её в сторону, всем телом прилипая к кованым дверям. — Твою же мать… Донук, что, наркобарон? — шипит себе под нос. А за толстым кирпичным забором не особняк, а дворец. Огромный, каменный, светлый, с античными колоннами, арочными сводами и множеством окон, за которыми наверняка скрывается такое же множество комнат. И в каждой из них умопомрачительно богатый Донук трахает, натягивает на свой толстый узел красивого, нежного, хрупкого, как цветок, Чонгука. Тошнит. Желчь, подкатив к горлу, никак не хочет опускаться вниз. У Чимина в ушах набатом играет одна из симфоний Бетховена, а перед глазами несутся образы: Чонгука целуют, обнимают, вылизывают, ласкают и любят — и каждое действие не имеет никакого отношения к нищему стриптизёру Чимину. И он не нищий, но в сравнении с роскошным убранством, с раскинувшимся перед домом садом, с припаркованными возле молочного фасада иномарками с-класса, именно таковым себя и ощущает. Смешно. И кого красть собрался Чимин? А главное куда: в свою крохотную съёмную квартирку? Таким, как Чонгук, там не место. Он задохнётся, как только переступит порог, или словит паническую атаку от клаустрофобии. По губам ползёт ядовитая ухмылка. Ну ничего. Трахнуть его можно и в другом месте. Чимин отлипает от забора. Пинает щебень и, отстукивая пяткой гладкий асфальт, несётся к мотоциклу. Лицо покалывает. Щёки заливает алым. Злость — мерзкое чувство. Ещё более отвратительное — чувство собственной никчёмности, бессилия, жалости к себе. Чимин завидует. А главное, он не хочет просто трахнуть Чонгука. У него дребезжат кости только от одного мимолётного упоминания нежного образа Чонгука. Райский цветок… Он, будучи достойным носителем своего природного аромата, даже выглядит под стать ему — нежный белый пион. Едва распустившийся, с воздушными лепестками и ласковым ароматом. Чимин, как наркоман, не отлипал от подаренных им цветов последние пару дней и вместо белых дорог нюхал розовые бутоны, закатывая глаза и мыча от удовольствия. Опустим подробности того, что ещё он делал, пока утопал в их аромате. Они не заслуживают этой грязи. — Вот сука… — шипит Чимин и, зачесав обеими руками волосы назад, останавливается. Его голубые глаза сверкают холодом, мечутся по асфальту, забору и мотоциклу, где позади на сидушке прицеплен дополнительный шлем — шлем, который предназначен Чонгуку. У Чимина явный недотрах. Никогда прежде он не впадал в отчаяние из-за невозможности заполучить желаемое. Присев возле байка на корточки, он достаёт телефон и принимается нервно искать нужный диалог. В упругие бёдра врезается нить драных джинсов, футболка глубоким вырезом свисает, открывает вид на острый разлёт ключиц и молочную грудь. Чимин не завистник. Ему это чувство чуждо. И оно пугает накалом. На душе — погано. Чимин не из бедной семьи: у его родителей двухэтажный дом недалеко от моря, две иномарки и небольшой двор с вишнёвым садом. Но что всё это в сравнении с владениями Донука, у которого Чимин, тряся полуголой задницей, выуживает регулярно деньги? Он на них пьёт, ест, живёт, оплачивает аренду, кормит котов, покупает Чонгуку цветочки… И заправляет байк, чтобы его покатать. Донук имеет всё, о чём можно мечтать: шикарный особняк, престижную работу, статус, деньги, машины и Чонгука — самого потрясного, умопомрачительного, сногсшибательного омегу в мире. Чимин искренен в своём убеждении. Нужно лишь единожды заглянуть в чёрные сверкающие глаза, увидеть очаровательную улыбку с милыми ямочками на щеках, вдохнуть пленительный аромат пионов и понять неоспоримую истину: Чонгук идеален. И у Донука есть возможность дышать им, обнимать его, сонного и горячего по утрам; целовать капризный изгиб мягких губ, гладить бархатные щёки. Трахать в каждой комнате своего треклятого дворца. Прикрыв глаза, Чимин выдыхает напряжение и тушит зародившийся огонь негодования в груди. Не стоило ходить к дому Чонгука. Увиденное заставляет чувствовать себя жалким и беспомощным. Та лёгкость, с которой Чимин размеренно преодолевает свой путь, которой гордится, сужается до точки и кажется никчёмно незначительной. У него счастливая жизнь, лишённая тягостных забот — и это полностью его осознанный выбор, к которому он шёл, спотыкаясь, поднимаясь и отряхиваясь — обретая ценный опыт. Сравнивай свои достижения только со своими. Не примеряй чужие шкуры, если не готов поменяться местами полностью, забрав с удачей и невзгоды, с которыми сталкивается каждый живущий на земле человек. Чимин не святой. Просто не понаслышке знает, что кроется за той, наполированной, блестящей стороной монеты, которой принято козырять. Грязь. Она есть у каждого. Падения, несчастья, горечи, потери, травмы — то, чему обычно не завидуют. Люди смотрят на лицевую сторону и судачат: «Ай, ему повезло. Родился в обеспеченной семье и не знает настоящих забот. Хотел бы я быть на его месте». Чимин бы каждому ответил: «Да забирай», — и сбросил бы как с барского плеча толстую шкуру тяжести, которая незримым шлейфом и гнилым послевкусием отдаёт и по сей день. Сбросил бы на них — завистников. «Я тебе завидую», — фраза, которая отрезает и отбрасывает Чимина наотмашь. Сколько раз он слышал её? То в прошлом. Теперь Чимину вряд ли позавидует хоть кто-то из старых знакомых, но зато отныне он действительно счастлив, даже будучи в нечестивом статусе стриптизёра. Эскортник. Ну и пусть. Он давно уяснил, что общественное мнение — социальная мораль — всего лишь механизм, упрощающий контроль власти над тупым населением. Он омега. У него никогда не будет детей. Не будет и мужа. Не будет альфы и достойной, в типичном понимании, работы. Не будет семьи. А вместе с тем — всех вытекающих проблем: рутины, болезненной привязанности, апатии и социальных установок, которым принято следовать, которые он, Чимин, ненавидит. «Тебе скоро тридцать. Когда родишь?» «Да никогда. Я педик». Так Чимин и живёт — свободно. Но сейчас его пожирает червь зависти и злость. Он бы многое отдал, чтобы поменяться с Донуком местами. Хотя, как человека, Чимин его совсем не знает. Никто не знает, кроме самого Донука. Все судачат о нём, но он всего лишь один из тех, кто ловко прячет за семью замками ту самую тёмную сторону. Кто знает, что у него на душе? Может, он в шаге от того, чтобы покончить с собой? Чимин даже не думает о нём, как о настоящем человеке со своими чувствами, травмами и мыслями. Он — помеха. Помеха, с которой Чимин себя сравнивает: «Что я могу предложить Чонгуку, если у него есть буквально всё? Все блага мира: роскошь, деньги, статус, шмотки, тачки, наверняка и сундук с драгоценностями. Секс? Секс ему любой может предложить. Да, у меня есть в арсенале развратные наряды, танцы на шесте и бесценный багаж секс-техник, которыми я, безусловно, возведу его до небес. Но что дальше: что будет после тех самых сокрушительных, головокружительных оргазмов? Жизнь в однушке, три кота и я. Просто я. Стриптизёр-педик, презирающий альф, живущий как сорняк: куда не брось — везде пущу корни». И хоть Чимин может вылизывать Чонгуку задницу сто часов кряду, отсасывать как первоклассная проститутка, даже лечь под него, но всё это — ничто в сравнении с тем, чего этот райский цветочек заслуживает: достойного себя человека. Ох, нет. Чимин не считает себя плохим или стоящим на уровень ниже. Он всего лишь реалист и понимает, что Чонгуку для той самой клишированной счастливой жизни нужен партнёр из его вселенной, а не параллельной, откуда вылез Чимин. Господи, да они бы даже никогда не встретились, если бы не Донук и… Он поднимает глаза. Перед ними пролетает вторая их встреча: примерочная бутика. Когда Чимин увидел Чонгука, мир застыл. Куда-то испарилась усталость после рабочей смены, исчезли тягостные мысли, забылись проблемы. Он увидел его, крутящимся возле огромного зеркала, одетого в откровенный сексуальный наряд, и замер, позабыв, как дышать. На удивление, даже будучи одетым в пикантный комплект белья, Чонгук казался очаровательным и милым. Чимин бы точно подошёл к нему — в любой из вселенных вообще-то. Даже если бы повстречал впервые. Он бы придумал способ узнать его имя, снова найти в социальных сетях, смог бы выманить номер, да что угодно. У Чимина язык без костей и полное отсутствие комплексов. Он знает себе цену. Противоречиво? А какой человек живёт без противоречий? Чимин не страдает от самоуничижения. Просто он понимает, что они с Чонгуком в том самом смысле друг другу не подходят. Понимает и ждёт его, листая телефонную книгу, сидя на корточках. Ему нужно сбросить сексуальное напряжение и очистить мысли, чтобы не пороть горячку и не домогаться до Чонгука столь откровенно. А справиться с поставленной задачей может помочь так кстати вернувшийся любовник. В романтическом смысле Чимин не знаком с любовью. Не был — прежде. Безусловно, он когда-то считал иначе: когда был помоложе; когда в пубертат гормоны били по юному разуму и телу так, что подменяли понятия «желание потрахаться» с «влюблённостью». Но, приобретя богатый сексуальный опыт, Чимин научился чётко давать своему желанию верное определение. И всё, что происходит с ним сейчас, не идёт в сравнение с тем, что было. Чонгука не хочется просто трахнуть. И это пугает. А Юно — тот самый любовник — так вовремя предложил сегодня встретиться. yun.o ну что?

prk.jm

пока занят, малыш (

но ночью буду весь твой

yun.o так жду, чимини… уже мокрый только от одной мысли о нашей встрече безумно соскучился

prk.jm

буду часов в 10-11

и позабочусь о тебе

надень что-нибудь вкусное ;)

yun.o я как раз кое-что подготовил специально для тебя

prk.jm

покажешь?

yun.o конечно только выйду из ванной

prk.jm

можешь не выходить

жду селфи

yun.o ты неисправим но без белья увидишь меня только когда приедешь ;) Переведя задумчивый взгляд на время, Чимин клянётся себе, что Чонгука домогаться не будет. Он воздержится от любого вида флирта и выпустит пар уже после их встречи. Тяжело вздохнув, он блокирует телефон как раз в тот момент, когда мимо проносится до боли знакомый силуэт. — Вас подвезти?! — кричит он. И все обещания канули в небытие. Потому что Чонгук тормозит и, повернув к нему голову, расплывается в той самой нежной, очаровательной улыбке. Чимин вторит ей как зомбированный. Мир застывает. И двигается лишь один Чонгук — как в замедленной съёмке, паря над землёй, плавной поступью направляется к нему. Сердце разгоняет ритм. Вау. Чимин заворожен. Его взгляд скользит снизу вверх и замирает на глазах. Они горят. Как по щелчку пальцев вихрь тучных мыслей испаряется, за ним остаётся лишь пустота и дуновение ласкового ветерка, который треплет кудри Чонгука. Лёгкие сжимаются. Или это сердце? Он встаёт. Не моргает. Смотрит на Чонгука, не в силах скрыть улыбку. Она трескается на поджатых губах и дрожит. — Смахиваешь на бандита, — смущённо улыбается Чонгук и заправляет кудрявую прядь за ухо. Чимин сокращает расстояние между ними и переспрашивает почти шёпотом: — Да? Сам Чонгук выглядит до жути непривычно: без лоска, укладки, дорогих украшений и брендовых шмоток. Он в простых просторных чёрных джинсах, такого же цвета футболке и тонком тёмно-синем бомбере. Удивительно, как человек, обожающий тотал-блэк, может поддерживать образ святого ангела — глазами, улыбкой, воздушными кудрями и тихим вкрадчивым голосом. Чимин в своих грёзах уже хватает его за шею и целует. Господь, если ты и впрямь существуешь, спаси. — Да… — а Чонгук не отступает, когда Чимин подходит близко-близко и вдыхает едва уловимый аромат пионов. «А ты смахиваешь на Рай» — отвечает он мысленно, а вслух говорит: — Чем? — Не знаю, — рдеет Чонгук и, нервно погладив переносицу, морщит нос. — Наверное тем, как сидел на корточках возле байка. Ещё эти драные джинсы и косуха… — его перебивают: — Тебе нравится? Глаза Чонгука широко распахиваются, удивлённо впиваются в улыбающегося Чимина. — Ты слишком откровенен. — Прости, Бэмби. Мне так сложно удержаться… И, кажется, не только у Чимина спирает дыхание от сказанных слов. Он смотрит на призывно распахнутые губы и продолжает: — А ещё я приехал украсть тебя, помнишь? — Точно бандит, — тихо отвечает Чонгук и, опустив взгляд, отходит. — Можешь сбавить обороты? Мне неловко. — Обещаю постараться, — ухмыляется Чимин и отмирает, оборачиваясь на байк. — Но пойми меня правильно, это сложно, — возвращает внимание Чонгуку, — когда ты выглядишь так. — Как? — Как Чон Чонгук. Возможно, к вечеру у них потрескаются рты и будут болеть щёки от жалких попыток скрыть улыбки. От Чонгука веет пионами. От Чимина несёт малиной. Влюблён. — Так, ладно, — хлопнув в ладони, говорит он, отступая на несколько шагов назад. — Тогда краткий инструктаж? — Чонгук кивает. — Катался когда-нибудь? — Чонгук качает головой. — Хорошо. Значит, я буду первым? И в голосе явно скрытый намёк, а во взгляде Чонгука наигранное осуждение. Обещал же. — Всё-всё. Смотри, — сдаётся Чимин, подходя к Харлею. — Когда мы едем и я наклоняю мотоцикл на поворотах, ты наклоняешься со мной, а не в другую сторону. Если нужно что-то сказать, не кричишь, а стучишь по плечу. Я остановлюсь, как представится возможность, и только тогда ты скажешь… — Чонгук кивает, с интересом разглядывая мотоцикл. Знал бы он, как часто теперь будет гонять на нём за спиной Чимина. — Это всё? — наклонив голову, мягко спрашивает он. — Нет, принцесса. Теперь мы садимся, и я покажу дальше. Чиминово «принцесса» звучит без издёвки. Так ласково, сладко и словно… покровительственно? А Чонгуку уже не терпится сесть скорее за него. Отцепив крючок багажной сетки, Чимин достаёт заготовленный для своей принцессы шлем и, не сводя с неё взгляда, отдаёт. На кисти Чонгука мелькает татуировка. Удастся ли увидеть её узор полностью? Нацепив шлем, Чимин седлает байк и указывает на подножку для пассажира: — Ногу ставишь сюда. Рукой держись за моё плечо и запрыгивай, — он хлопает себя по руке, и Чонгук, краснея как невинная невеста, выполняет указание. Замирает сердце. Наверное, они впервые настолько близко друг к другу. Хотя нет. Чимин же танцевал на его коленях, но сейчас всё ощущается иначе. Тепло, исходящее от тела, неловкость и смущение — Чимин тоже всё это ощущает чуть ли не впервые. Он не из робкого десятка и, вздохнув, пытается унять волнение. — Кхм, во время движения не убирай ноги с подножек, — обнаглев, он проводит по голеням Чонгука, убеждаясь в том, что они стоят на нужном месте. Внезапно в нос ударяет насыщенный цветочный аромат. Голова идёт кругом. Чимин вдыхает. — И держись за меня здесь, — и схватив Чонгука за руки, укладывает себе на живот. Прикрывает глаза и размякает. — Чимин? — Да-да. Всё, погнали. Просто ты обнимаешь меня впервые, — с дерзкой ухмылкой поднимается он. — Разве позавчера мы не обнялись на прощание? — уточняет Чонгук, придвигаясь ближе. О нет, Чимин на грани катастрофы. — Нет. Это я тебя обнял, — отвечает он и заводит байк. — Да? Мне показалось, я тоже, — обыденным тоном бросает Чонгук и прижимается к довольно ухмыляющемуся Чимину. Рык. Треск мотора раздаётся по узкой улочке вслед за летящим Харлеем. Рокот ударяется об увитые плющом стены каменного забора, за которым прячутся огромные дворцы со злыми богачами. Теперь Чимину до них нет дела. Позади него краденая принцесса — сокровище, самый красивый омега в мире — льнёт к его не самой широкой спине. И Чонгук чувствует, что она в силах укрыть его от всех невзгод мира. Над головой — бескрайнее синее небо. На нём, как и на душе, ни облачка. Ярко светит солнце. В лицо бьют ароматы тёплого города и цветущей весны. В груди тоже цветёт, распускается и крепнет. Чувства. А мимо несутся сверкающие дома, машины, трассы и мосты. Время замедляет ход и летит неумолимо. Сердце грузно ударяется о рёбра, и если Чонгук поднимет сложенные на животе ладони чуть выше, то точно ощутит его стук. Поймёт, к кому оно так рвётся. Но у Чонгука самого сердце не в порядке. Он жмётся к Чимину и гадает, чувствует ли тот спиной его удары. В лёгких печёт. И чувство свободного полёта уносит в круговорот бегущего мимо города. Повернув голову, Чонгук без стыда и совести шумно вдыхает сладковатый аромат Чимина с его плеча. Но рокот мотора и шум шоссе оставляют в секрете столь интимный жест. Прикрыв глаза, Чонгук неосознанно всё же поднимает руки чуть выше — не держится, а обнимает его — человека, который обрушил невзгоды на их тихую семейную с мужем жизнь. Поджав губы, Чимин сдерживает улыбку-предательницу, сдерживает и крик, который, распирая грудную клетку, рвётся наружу. Хочется затормозить, бросить байк на обочине и вжать Чонгука в себя. Вжать и поцеловать. Чимин на грани. Никогда в жизни ему не хотелось так сильно кого-то поцеловать. Любовь с первого взгляда — то, во что он до встречи с Чонгуком не верил. И как бы он хотел взаимности. Кто знает, может, в одной из параллельных вселенных они также петляют кругами, но, возможно, тот Чонгук сразу влюбился в того Чимина. Быть может, где-то они ненавидели друг друга; где-то были друзьями детства или встретились во время учёбы? В одной из вселенных они могли родиться альфой и омегой, и тогда ничто не помешало бы им оказаться в объятиях друг друга. Не столь важно, с чего всё началось. Чимин уверен, что в каждом из миров в конечном итоге они будут вместе, как верит и сейчас. Незримые преграды, которые он строил из неуверенности в ответных чувствах, рушатся в объятиях Чонгука. Силясь не прикрыть слезящиеся от радости и встречного потока ветра глаза, Чимин уже открыто улыбается и подаёт газ. Он заметил: чем быстрее несётся байк, тем крепче его обнимает Чонгук. Чимин горячий. Его огонь греет даже через плотную кожу куртки. Спина крепкая, за ней кроется то самое чувство безопасности, к которому Чонгук несётся сломя голову. Ни с родителями, ни с альфами он не испытывал подобного. Рядом с Чимином все проблемы кажутся незначительными. Ему не нужно бросаться обещаниями, клятвами и словами, чтобы быть уверенным: в беде он не оставит. Не потому что святой, а потому что Чонгук для него особенный. Это читается в его взгляде, в его манере говорить, в его тоне голоса, в его природном аромате. Тепло. Он как малиновый джем Мёнсо — до одури сладкий и горячий. «Я ж брутальный мужик». «Но и сладким ты быть умеешь». Сладкий Чимин в жёсткой обёртке. Какая тупость — проверять свои чувства поцелуем. Он и не нужен, чтобы понять неоспоримую истину: Чонгук тонет в нём. Правда, сам себе отчёта не отдаёт. Он дышит полной грудью впервые не просто за последние пару месяцев, а за всю жизнь. Рядом с Чимином нет рамок и установок. А негей-Чонгук действительно не гей. Он тот самый гетеросексуал, склонный к гомосексуальной симпатии. Вот и встретился тот омега, который, вскружив ему голову, заставил забыть обо всех альфах мира. И ни на одного другого омегу Чонгук так не смотрел, как на него. В свою очередь, Чимин тоже не смотрел так ни на кого, как на Чонгука. На Чонгука вообще так никто не смотрел — даже Донук. «Ты мой, Чон Чонгук. Просто сам ещё не понял этого», — с ухмылкой на губах мысленно повторяет себе Чимин. Чимин ещё не знает, что Чонгук за ночь просветился на всю жизнь вперёд. Штудировал сайты, статьи, мониторил видео, объясняющие природу его тяги. Чимин не знает и уверен, что будет тем, кто откроет ему правду. И после… после он непременно заберёт его себе. Как паук, расставит сети, окутает заботой, лаской, лучшим сексом и сожрёт без остатка. Час летит незаметно. У Чонгука с непривычки болит спина, но он молчит. В нежелании заканчивать их прогулку он судорожно перебирает в голове причины, способные помочь ему её продолжить. Румяное солнце катится к горизонту, путаясь лучами в редком слое набежавших перьевых облаков. Они розовые, а небо бездонно бирюзовое, с повисшим на нём бледным месяцем луны. Чонгук озаряется идеей. Как учил строгий учитель, он стучит его по плечу. Кивнув, Чимин сбрасывает скорость, перестраиваясь в соседний ряд, и вскоре тормозит у обочины. — Устала спина? — предполагает он. — Нет, — врёт Чонгук, — хотел предложить. Может, в Намсан? — Намсан? Зачем? — в его голосе, в его движениях нет подвоха, но вот он встряхивает руки, болезненно стонет и со вздохом опускает их на колени Чонгука. Тот ухмыляется. Делает вид, что не обращает внимания. И тогда Чимин оседает, облокачиваясь на его грудь. А Чонгук всё ещё держит сцепленные в замок из пальцев ладони на его животе. — Ну… Солнце садится. Мы могли бы… — Хочешь посмотреть на закат со мной? — догадывается Чимин. — Просто хочу посмотреть на закат. — Так тебя закинуть в Намсан? — ехидно уточняет он. — Я могу. Могу даже подождать тебя, чтобы потом отвезти домой, — Чонгук мягко щипает его за живот. Ткань футболки чертовски тонкая, а пресс тугой. Получается смять небольшой участок кожи. — Щ-щ-щ. Что ты делаешь? — Чимин… — осуждающе. — М? — Поехали посмотрим на закат? — Погнали, Бэмби, — вздохнув, с довольной ухмылкой сдаётся он и поднимается с груди. Заводит мотор. Они вновь несутся через редеющий поток машин в охоте на розовый закат. Чонгук жмётся к Чимину, про себя оправдываясь: скорость высокая, спина устала. Да и он тоже устал: думать над каждым шагом, считаться с чужим мнением, быть удобным. Лучше жалеть о содеянном, ведь худшая ошибка, которую можно совершить, — бояться её совершить. Чонгук не хочет всю жизнь гадать: «а что, если бы». «Что, если бы я ощутил вкус мягких губ Чимина?» — мысль взрывается фейерверком в голове, груди и низу живота. Забывшись, Чонгук с глупой улыбкой обнимает Чимина покрепче и вжимается своим шлемом в его. Тот кусает губы, давит газ и — щемящее чувство в груди. А оно горит — горит точно рыжее солнце, слепящее влажные от ветра глаза. В них, словно засыпанный глиттером, сверкает золотыми блёстками проносящийся мимо город. Вскоре каменные джунгли сменяются густыми кронами кривых сосновых деревьев. Нахмурив брови, доверчивый Чонгук не узнаёт местности и молчит. Возможно, они сокращают путь до Намсан, но вот двигатель гаснет. Наступает тишина. А Чимин хлопает его по колену и снимает свой шлем. — Приехали, милый. Слезай. И Чонгук, не убирая сцепленные в замок пальцы с его живота, спрашивает: — Зачем? — оглядывается. Кажется, они на парковке в каком-то лесу. — Хмм… — задумывается Чимин и, схватив Чонгука за руки, снова облокачивается на его грудь, нагло кутаясь в тёплые объятия. — Хорошо, детка, я не против пообжиматься. — Эй! — отпихивает тот его от себя и слезает с байка. Сняв шлем, Чонгук зарывается в растрёпанные кудри и зачёсывает назад. У Чимина, вставшего столбом напротив, замирает сердце. Он забирает шлем и, не отрывая от Чонгука глаз, цепляет к байку. Их взгляды встречаются. Наконец никто из них свой не отводит. — Ну что, идём? — игриво ухмыляется Чимин. — Куда? — Куда? Зачем? — передразнивает его и не сдерживает глумливого смешка, а затем становится серьёзным. — Как думаешь, зачем обычно везут в горы омег? — Что? Какие ещё горы? Это не Намсан! — Молодец, Шерлок. Это не Намсан, — он хватает растерянного Чонгука за руку и тянет за собой. — Идём. Позже полюбуешься кустами. — Чимин, мне всё это не нравится! — надломив брови, куксится тот. — Не нравится что? Сумерки? Кусты? Гора? — Чимин оглядывается и дарит зловещую улыбку. — Или то, что здесь нет никого кроме озабоченного гея и умопомрачительной омеги? — и, встретив натурально взволнованный взгляд чёрных глаз, снова раздаётся смехом. — Не смешно! — выдёргивает руку Чонгук. — А с тобой никто и не шутит. И правда. Что из перечисленного ложь? — Чимин, если ты не прекратишь придуриваться, я никуда не пойду, — звучит обиженно. И Чимин с усталой улыбкой вздыхает и сдаётся. — Я привёз нас на закат. Это не Намсан с кучей туристов. Место намного круче. И нам лучше идти сейчас, иначе мы не поймаем закат, а подниматься минут сорок. Глаза Чонгука широко распахиваются, и он ещё больше начинает походить на вылетевшего на ночное шоссе оленя, остолбеневшего в ярком свете фар. — Сколько?! — его голос надламывается и соскальзывает на несколько октав вверх. «Вот же капризная принцесса», — закатив глаза, думает Чимин, а затем разворачивается и уходит в сторону нужной тропы. — Ты издеваешься? — нагоняет Чонгук. — Сорок минут! В гору! Я никогда в жизни не дойду! — Ничего страшного, — ухмыляется Чимин. — Как устанешь, я понесу тебя. Только скажи. — Я уже устал! Не хочу столько подниматься. В Намсане подъёмники! — А у тебя — сильное тело! Ни за что не поверю, что ты не любишь физическую активность. — Я её ненавижу! — Ничего, — лукаво ухмыльнувшись, Чимин окидывает его томным взглядом и продолжает: — со мной полюбишь. Звучит интимно. И рдеющий до самых кончиков ушей Чонгук надувается, скрещивает руки на груди и делает вид, что не понял намёка. — Так что, — подначивают его, — хочешь уже залезть на меня? — и толкают локтём в бок. — Как я мог сомневаться, что ты гей? — закатывает глаза Чонгук. — Чёрт. Надеялся, что у тебя остались сомнения. Я бы тогда пустил в ход тяжёлую артиллерию. — Какую же? Вместо ответа Чимин ловит его взгляд и, высунув длинный проколотый язык, обводит острым кончиком верхнюю губу. Похабно играет бровями и подмигивает, а Чонгук вместо привычных капризов внезапно молча отворачивается. — Что не так? Обиделся? — Нет. — А что? — Когда шутку повторяют постоянно, она перестаёт быть смешной. — Но я не шучу! И Чонгук знает, что не шутит. Именно поэтому его охватывает мандраж. Может, не сегодня? Пожалуй, день не лучший для всяких «проверок». Живот стягивает волнением и сводит, а это значит, что Чонгук попросту не готов. И вообще лучше не готовиться. Может быть, это произойдет в другой раз по случайности? Да. Сегодня прогулка без всяких тест-драйвов — решено. За молчанием проносится половина пути. Всё это время Чонгук украдкой любуется Чимином. Удивляется, как его волевой подбородок и тяжёлый взгляд сочетаются с мягкими, почти кукольными чертами лица. А небрежно растрёпанные волосы, ниспадающие на высокий лоб, делают его нежным, почти неземным созданием. Чонгук кривится от сопливого сравнения. Чимин красив. И вот он поднимает взгляд, устремляет его, тяжёлый, перед собой и меняется в лице. Теперь он, несмотря на едва уловимую сладость аромата, похож на альфу. Альфу, который бы доводил тягуче медленным темпом до исступления и шептал бы: — Моей омеге хорошо? Ток прошибает вены. Глаза испуганно расширяются — в них заглядывает Чимин и заботливо спрашивает: — Всё нормально? — Да. Просто устал немного, — отмахивается Чонгук. Ничего нормального. Никогда в жизни он не представлял омег на себе или под собой. И с Чимином он теряется. — Моё предложение в силе, — расплывается в хищной улыбке тот, хлопая по плечу. — Не настолько. Ветер, путаясь в их волосах, шипит в кустах и деревьях — сдувает с песчаной тропы редкие лепестки вишен. Здесь её деревьев, по сравнению с парками, совсем немного. Вечернее солнце, прячась за высокими кронами, мягко освещает их путь. — Как знаешь, — сдаётся без боя Чимин и достаёт пачку из кармана косухи. Чонгук хмурится. — Будешь курить? — Ты против? — не глядя в его сторону, спрашивает он и цепляет губами сигарету. — Да. — Да-а? — с хитрым прищуром тянет Чимин и, опустив взгляд, непослушно поджигает. Затягивается — выдыхает дым и продолжает: — Почему? Целоваться со мной собрался? Цокнув, Чонгук закатывает глаза и, сложив руки на груди, тяжело вздыхает, продолжая идти рядом. В нос ударяет сладковатый аромат. — Похоже, тебе нравится, — довольно подмечает Чимин, заметив, как Чонгук принюхивается. — Не нравится. Скорее, не противно. — Ну да, — стряхнув пепел, кивает он. — Ты же любитель сладкого. — Что это? — кивает на сигарету Чонгук. — Не малина. Так что не важно, — шутит Чимин. Шутит ли? Или он до смешного ревнив. — Брось. Скажи мне, — Чонгук улыбается, толкает его плечом и пытается заглянуть в глаза, но их намеренно уводят в сторону, а сигарету — за спину. — А какие ароматы нравятся тебе? — внезапно выпаливает Чонгук и сам тушуется от вопроса. Зато теперь Чимин дарит многообещающий взгляд. — Твой. Очевидный ответ. Розовея щеками, Чонгук пытается скрыть своё смущение, продолжая атаковать вопросами: — Это вишня, да? — Да. Нравится вишня? — спрашивает Чимин и берёт его на прицел. — Очень. Я люблю все ягоды, вообще-то, — тряхнув головой и подняв подбородок, отвечает Чонгук. — Ай, я уже было понадеялся, что являюсь особенным для тебя. Чонгук поворачивает к нему голову, раскрывает рот и захлопывает его, потому что Чимин глумливо улыбается. Почти поймал? — Прости, но нет, — вредничает. — Ну и пожалуйста, — не верит. Затягивается, а Чонгук идёт с ним плечом к плечу и без зазрения совести принюхивается. — Я не дам тебе попробовать, — предупреждает Чимин. Хмыкнув, Чонгук отлипает от него и хочет ответить: «Ну и пожалуйста», — но спрашивает: — Почему? — Вредная привычка. Тебе же ещё рожать и всякое такое, — с напускным безразличием бросает он, взмахивая рукой. — А тебе? — Мне — нет. — Почему? — Я гей. — Геи не могут иметь детей? — В нашей стране нет. Да и я не хочу, — с доброй улыбкой отвечает Чимин, а Чонгук смотрит на него с сожалением и грустью. И прежде чем успевает прилететь очередное «почему», Чимин идёт на опережение: — Не люблю маленьких детей. Не знаю, что с ними делать. Ещё и этот огромный живот. А главное, как сильно во время беременности изнашивается организм. Это буквально насилие над телом. Оно того стоит? Как по мне, нет. Да и как я буду танцевать с дряблой кожей? Вдруг мои гены сыграют злую шутку со мной, и я останусь с растяжками. Вряд ли альфам понравится тигровый окрас на моём животе или того хуже, — он указывает на грудь и, подцепив ворот, тянет вниз, — здесь. Чонгук хлопает ресницами. Разве омега может не хотеть детей? Ладно, возможно, не сейчас. Но однажды? Говорят, это самое прекрасное чувство из всех — взять на руки своё дитя. Увидеть его после долгих месяцев ожидания, вдохнуть молочный аромат и бережно прижать к себе, а главное… каким бы красивым был ребёнок Чимина? Возможно, у Чонгука шалят гормоны в предтечку или он слишком чувствителен к данной теме, но настроение меняется как по щелчку пальцев. Ему мгновенно становится жаль нерождённых детей Чимина, от которых он так бездушно отказывается из-за какой-то фигуры. — Убедил, — выпаливает он и протягивает открытую ладонь, — тоже не буду рожать. Давай сигарету. И Чимин, хлопнув по протянутой руке, внезапно переплетает их пальцы. Заставляет вспыхнуть. Его ладонь меньше Чонгука. Нежная и горячая. — Ни за что, — как сквозь толщу воды доносится мягкий голос. Чонгук бросает робкий взгляд на его губы, и тех касается слабая улыбка. — Тебе пойдёт, Бэмби. — Когда Чимин улыбается, его глаза превращаются в ласковые полумесяцы и, поглотив небесно-дымный цвет неба, сверкают, словно из них вот-вот сорвётся влага. И, возможно, дело не в улыбке, а в том, что он смотрит на Чонгука и поясняет: — Быть беременным. Носить ребёнка под сердцем. Заметив удивление на его лице, Чимин смеётся и отпускает руку прежде, чем Чонгук успеет сделать это первым. Не даёт опомниться. — Ты странный, — выдыхает Чонгук. — Скоро мы? Колени уже гудят. Чимин бросает сигарету, тушит подошвой кеда и, обогнав Чонгука, присаживается перед ним. — Ваше высочество, карета подана, — хлопает себя по плечу, заставляя подавить смешок. — Ты серьёзно назвал себя каретой? — Чонгук-щи, не цепляйтесь к словам. Я назвал вас вашим высочеством, так что запрыгивайте. Вздохнув, Чонгук недоверчиво хмурит брови, но подходит к Чимину, залезает на спину и обнимает за шею. Тот, схватив под коленями, легко, будто Чонгук ничего не весит, встаёт и продолжает их путь. — Ох, ты сильный? — удивляется Чонгук, широко распахнув глаза. — Очень сильный, Чонгук-щи. Я мог бы носить вас всю жизнь на руках. — На спине, — поправляет он. — Нет, Чонгук. На руках. Спину жжёт. Плечи, грудь, щёки и нос, уткнувшийся в спрятанное за слоем кожанки плечо, — тоже. Намёк понят — смущённый Чонгук молчит. Дышит. Прикрыв глаза, надеется быть незамеченным и втягивает носом природный аромат Чимина. Такой тёплый. Горячий. Его пальцы сжимают бёдра под коленями, а от запаховой железы тянет ярче. Вдох — голова идёт кругом. Чонгуку уже не страшно быть замеченным — он опьянён. Зачарованный моментом Чимин молится, чтобы путь их никогда не заканчивался. Как змей искуситель манит, незаметно наклонив голову, подставляет шею, а Чонгук льнёт к ней как слепой котёнок — тычется прохладным кончиком носа. Судорожный вздох застревает в лёгких. Кости крутит. У Чимина колоссальная выдержка. В его руках Чонгук, а он, поджав губы, смотрит вперёд и идет. Медленно. Зрачки расширяются с каждым горячим вдохом и, когда Чимин старается сбить наваждение, сужаются. Но вот новый вдох — и он тонет в огне. Сколько в постели Чимина не было омег, никто не дышал им так, как Чонгук. Он заклинает себя: «Терпение. Танцуя с дьяволом — сосредоточься на ритме шагов. Не спеши. Не спеши», — и уверенно идёт дальше. Выше, пока их путь не подходит к концу, и Чонгук не спрыгивает с его спины. Его восторженный вздох и смех заставляют сердце провалиться куда-то в желудок, потому что Чонгук, не обращая внимания на коряги и камни, летит к обрыву скалы, как глупый ребёнок. Широко распахнув глаза, Чимин кричит: — Стой! Смотри под ноги! — и, перепрыгнув вросший в землю сук, летит за ним. А Чонгук не слушает. Заливается смехом и, развернувшись, впечатывается в Чимина сверкающим, полным счастья взглядом, словно никогда прежде не видел ни города, ни заката. В его глазах зажигаются мириады звёзд. — Чимин, смотри! Словно не он привёл их сюда. Подбежав, Чимин хватает за руку — Чонгук вздрагивает и оглядывается. — Ты в себе? У меня душа тело покинула, — сжав ладонь, Чимин пронзает его строгим взглядом. — Боишься, что умру? — с хитрой усмешкой спрашивает Чонгук и шутливо дёргается в сторону, но его с силой тянут к себе. — Не смешно. Оу. Чимину не смешно, а Чонгук, поджав губы, очень старается не заржать и избавить себя от сдерживающих оков в виде замка из их рук. Не получается. Держат крепко. — Хватит вырываться! Сложно на уступку пойти? — хмурится Чимин. У него на лице натуральное непонимание происходящего: Чонгук намеренно его дразнит, чтобы быть взятым силой. — Сложно, — не моргая, смотрит в голубые глаза тот. — Боишься превратиться в гея, подержав меня за руку? Цокнув, Чонгук закатывает глаза и вздыхает. Если бы этим можно было заразиться, то это произошло минут двадцать назад. Или десять, когда Чимин нёс его. Может, Чонгук немного заразился гейством, когда Чимин танцевал на его коленях в клубе? Не столь важно. Чонгук замолкает и соглашается. В любом случае это именно то, чего хочет его сердце: переплести пальцы и идти к обрыву вместе. Сесть близко-близко на нагретый солнцем камень и, вздохнув с усталой улыбкой, взглянуть с высоты птичьего полёта на раскинувшийся перед ними город, которому не видно ни конца ни края. Он тонет в пурпурной дымке. Горит малиновыми лучами катящегося к горизонту солнца. Мерцает далёкими точками звёзд окон небоскрёбов, одноэтажек и высоток. Светится золотым отливом мостов, пролегающих через реку Хан. Захватывает дух. Оглянувшись, Чонгук ожидает увидеть восторг в глазах Чимина, но улыбка соскальзывает с лица, потому что Чимин смотрит не в ту же сторону, что и он, а в свой телефон. И на экране горит то, что Чонгуку видеть совсем не хочется: полуобнажённая фотография омеги в чёрном кружевном белье. Желудок жалит. Дурно. Вспыхнув обидой, Чонгук отворачивается и почти с комом в горле смотрит на город, но, ощутив волнение в его аромате, Чимин подсаживается ближе и толкает плечом. — Ты чего? — мягко мурчит он. В голосе ласковая улыбка. — Ничего. Смотрю, — отрезает Чонгук. — И как тебе? «А тебе как? Может, ещё член достанешь и подрочишь на фотку своего любовничка?!» — кричит собственный голос в голове, но Чонгук, стараясь его подавить, плюёт безразличное: — Красиво. И теряется. Он груб. Что если Чимин обидится, плюнет на него и поедет к тому, кто доступнее, откровеннее, легче на подъём? Смущение, злость и обида, скрутившись вихрем торнадо в груди, вспыхивают огненным шаром и прошибают нервные клетки. Прикрыв глаза, Чонгук медленно выдыхает — тушит пламя. А на обратной стороне век Чимин заканчивает вечер с другим. Улыбается, целует, обнимает… — Тогда что с тобой? — вырывает из грузных мыслей его ласковый голос. У Чонгука проблема: его бесы мешают ему жить здесь и сейчас. — Ничего, — тихо отвечает он и, скользнув беглым взглядом по острым гладким коленям Чимина, торчащим из рваных дыр джинсов, переводит на город. Ютясь в объятьях сумерек, тот, заволочённый сиреневой дымкой, греется в последнем отблеске розовых лучей. Солнце плывёт к горизонту, набрасывая пунцовые пятна на перья пушистых облаков. В небе парят стаи птиц, и Чонгуку хочется стать одной из них, чтобы, не зная забот, улететь подальше от терзающих сердце чувств; от шёпота гнетущих мыслей. К нему прислоняется его плечо. — Тогда почему тебе плохо? — Чимин говорит тихо и вкрадчиво, почти мурча своим грудным мягким голосом, но заглушает рой жужжащих мыслей тёмной стороны Чонгука, которая так любит унижать его. — Мне не плохо. Почти нет. Всё начало проходить, когда Чимин заговорил и прижался к нему. Чонгук смотрит в его ярко-голубые глаза и замирает. Вдруг волнение охватывает живот и лёгкие. Сердце начинает быстрее стучать. — Зачем врёшь? — улыбается Чимин и указывает на свой нос. Он почувствовал вспышку Чонгука. «Сейчас», — даже не мысль, а команда. И Чонгук, не смея ослушаться, не разрывая зрительного контакта, выпаливает быстрее, чем успевает одуматься: — Ориентация — это спектр. Глушит тишина. Её разбивает лишь далёкий крик птиц и шелест ветра. Брови Чимина ползут вверх. Паника, рухнув на тело мелкой дрожью, охватывает и кости. Или, быть может, Чонгук замёрз. Но щёки вспыхивают раскалённо алым. Жар ползёт до самых ушей и даже охватывает шею и кончик носа. Остаётся только надеяться, что пунцовое солнце заметёт следы учинённой Чонгуком катастрофы. «Что дальше?! Не молчи! Продолжай!» — вопит внутреннее я, но Чонгук забывает все слова и проглатывает язык, а Чимин спрашивает его, как маленького: — Да? — Да, — глупо повторяет Чонгук и кивает. Чимин моргает, смотрит сквозь него, пытаясь уловить логику или хотя бы её цепочку, чтобы понять, к чему его ведут или из-за чего вообще начался подобный разговор. И внезапно Чонгук оживает и, отвернувшись к горизонту, пытается спасти своё положение продрогшим голосом. — Вчера Тэхён провёл нам с Донуком целую лекцию по поводу сексуальной ориентации. — И ты решил просветить меня? — Нет, это запоздалый ответ на вопрос «боишься превратиться в гея?» — поясняет Чонгук и возгорается весь. Становится душно, жарко, нечем дышать. Хочется снять куртку, встать, походить, оправдать себя, сказав: «Ну, я тут вот узнал. Не такой уж и тупой, как ты думал». Хмыкнув, Чимин подтягивает к себе колени и, свесив с них руки, тоже переводит взгляд на город. — А почему Тэхён решил рассказать вам это? — Он гей. Судя по тому, как Чимин резко повернул к нему голову, ответ его удивил. — Гей? — Ну да, — с напускным безразличием пожимает плечами Чонгук. — Так Тэхён-гей рассказал вам с мужем, что ориентация — это спектр. Тот самый Тэхён, который, как ты писал, с недавних пор твой друг? — пытается сложить пазл Чимин. Друг — пока громко сказано. Но Чонгук искренне считает, что со временем они станут друзьями. Кажется, именно с Тэхёном Чонгук смог бы поделиться тем, что за вихрь поднимается у него внутри рядом с Чимином. Он кивает. А Чимин, поджав губы, уводит от него взгляд и хмурится. Ещё позавчера Чонгук сказал ему «ты не мой друг» и на вопрос «не хочешь дружить со мной?» ответил «у нас с тобой деловые отношения», а тут взялся какой-то Тэхён, которого Чонгук видел всего пару-тройку раз, и он уже друг. Друг-гей-Тэхён. Возможно, Чимин совершенно испорчен; возможно, нет повода быть недовольным; возможно, в нём проснулась ещё одна неизведанная эмоция — ревность, — но она неприятно жалит сердце. Почесав подбородок, Чимин, стараясь скрыть сталь в голосе, спрашивает: — А дальше что было? — Ничего. Дальше я переписывался с тобой. — Да, а потом резко пожелал спокойной ночи и ушёл, — сталь может скрыть и получается, но не собственнические нотки. И ведь Чонгук даже не его, чтобы вести себя подобным образом. — Тэхён налетел на меня с расспросами, когда я вышел с ним во двор, чтобы он покурил. Чёрт. Слова совсем не хотят складываться в предложения. Чонгук виляет, петляет, потому что нервничает, а Чимин, вновь прожигая в нём дыру, это замечает и думает совершенно не о том. «То есть Тэхён может курить рядом с тобой, а я нет?» — мысленно спрашивает он, но вслух выпаливает: — Вы были наедине? — Ну… Да? — бросив на него взгляд, теряется Чонгук. — А что? И на губах Чимина рисуется недобрая усмешка, а в голове — образы, как какой-то гей-Тэхён, сидя наедине с Чонгуком в интимной обстановке вечернего сада, отвлекает его от их переписки, отчего Чимина послали спать, пожелав доброй ночи. — И как? Клеился к тебе? — теперь Чимину хочется ударить себя по лбу. Его натурально несёт. Горят щёки, а в аромате его феромонов, судя по тому, как Чонгук кривит нос, сладость сменилась горечью. — Какая разница? Ох. Вот он — лучший ответ. «Какая разница» говорит порой громче «да». Фраза, несущая в себе пренебрежительные нотки, осаживающие, указывающие на место. Поджав губы, Чимин мелко кивает. Ясно. А какое право он имеет на ревность? Чимин буквально договорился потрахаться с Юно после встречи с Чонгуком. И пусть он и понимал, что вряд ли это произойдёт, потому что ни о ком кроме Чонгука он не в состоянии думать вот уже месяца полтора, но всё же он сделал это. Хорошо, что он не успел отменить их встречу, как хотел минутами ранее. Чимину пора проветрить мозги, вытрахать из себя всю ревность, потому что, не ведая, что творит, он продолжает давить, не узнавая себя: — Значит, клеился, — лупит он. — И как? Зачитал лекцию по ориентации, а во дворе наедине предложил пососаться чисто ради эксперимента, чтобы узнать, насколько процентов ты не гей? — выплевывает свои предположения как на духу и, судя по удивлённому взгляду Чонгука и его тихому «откуда ты знаешь?», Чимин попадает точно в цель. — Блять, серьёзно? Так ещё кто-то делает? — Ч-что? — не понимает Чонгук. — Откуда ты знаешь? — Знакомый фокус. Ну и как? Проверил? — Чимин нервно ковыряет заусенец и пялится на вытянутые на коленях руки. Не замечает, что от злости топает и ногой, сжимает челюсти, не обращает внимания на недоумение Чонгука. Тот, широко распахнув глаза, хлопает своими длинными ресницами и пялится на него. — Ты так… ты уже так делал с кем-то? — Я так трахнул не одну омегу, милый, — плюёт ядом Чимин и мысленно бьёт себя по щекам. А Чонгук тускнеет. Вот и он — очередной омега. Уголки его губ опускаются, как и плечи, и голова. И, несмотря на желчь в обычно ласковом голосе Чимина, он всё ещё чувствует желание. Он огорчается от того, что теперь всё не к месту. Его намёки перевернули ровно на сто восемьдесят градусов и, дав пинка, оттолкнули. Чимин спрашивает: — Так ты проверил? — Нет. — Почему? Так уверен в себе? — Нет. Тэхён предложил мне сделать это не с ним. Я сам его спросил, как проверить, если сомневаешься, — не моргая, выдыхает Чонгук. Уже плевать. Будь что будет. Но вот после сказанных слов повисает тишина, и в животе опять нарастает паника. Взгляд Чимина внимательно сканирует его лицо, и, когда пазл в его голове наконец складывается, он замирает всем телом, всем организмом: от мозга до костей. — Ты… Сам спросил, как проверить? — сипло уточняет он. — Да. — А до этого переписывался со мной? Чонгук медленно выдыхает. Сейчас Чимин либо посмеётся над ним, либо… — Да. И сердце Чимина, пропустив удар, со всей силы впечатывается в рёбра в жалкой попытке прорваться к смущённому своим откровением Чонгуку. Щёки жалит жаром. Пульс ускоряет ритм и, отбивая марш в висках, поднимает шум в ушах. Кончики пальцев покалывает и пробирает мелкой дрожью. Простое «да» разрушает, разбивает, разбирает Чимина на части. Не в силах поверить своим ушам, он хочет переспросить «я верно понял?», но насыщенно яркий и густой аромат пионов, осев на корне языка, пробирается и в лёгкие. За Чонгука Чимину отвечает всё его естество: он верно понял. А тот взволнован и смущён. Не знает, куда деть себя. Его сердце вообще бьётся где-то за пределами грудной клетки — там же, где болтается и отделённая от онемевшего тела душа. Чонгук боится шелохнуться. Впивается расфокусировано мазанным взглядом в багровое, в цвет его щёк, солнце, которое, достигнув предела, тонет в городском горизонте. Замедлив свой ход, время, как нагретая жарким зноем жвачка, растягивается бесконечностью, в которую Чонгук по неосторожности вляпывается и не знает, как выбраться. Ожидание — невыносимо. Как и молчание. На деле между ними проносится не больше тридцати секунд. Но Чимину их хватает, чтобы увидеть, как перед смертью, всю жизнь перед глазами. К нему поворачивается Чонгук и жалобно, нерешительно, продрогшим голосом спрашивает: — Почему ты молчишь? — и нервно заправляет кудрявую прядь за ухо. «Потому что ты — всё, о чём я даже не смел мечтать. И, встретив тебя, я не могу поверить в то, что ты не плод моего воображения», — мысленно отвечает Чимин, опустив взгляд на его губы. Представлять и целовать Чонгука — не одно и то же. Сколько сценариев он не проигрывал в своей голове, ни в одном из них не было Чонгука, уклончиво просящего его поцеловать. И хоть Чимин нервничает, он не идиот, чтобы отказываться от него — самых желанных на свете губ. Наверное, в прошлой жизни он спас галактику от катастрофы — не меньше. Иначе как объяснить то, как Чонгук, заметив на себе расфокусированный взгляд, облизывается? Алое солнце тонет за небосклоном и, бросив последние отблески румяного света, тухнет, окуная город в дымный сумрак. Чонгука знобит от прохлады или всё же тому виной эмоции, которые он никогда в жизни не испытывал. Пробирает дрожь. Ему хочется вскочить и самым быстрым способом спуститься с горы: спрыгнуть, — потому что лицо Чимина приближается как в замедленной съёмке, а в голове взрывается мысль: «сейчас моя жизнь разобьётся на до и после» — об эти чёртовы губы, на которые сил смотреть нет. Кончики ресниц подрагивают и опускаются вслед за горящими веками, когда лицо опаляет тёплое дыхание Чимина. Чонгук делает вздох. И всё. Губы Чимина невозможные: невозможно мягкие, невозможно пылкие, невозможно сладкие, как и его аромат, как и он сам. Голову уносит в круговорот — в ней взрываются фейерверки. Отмерев, сердце заходится лихорадкой и, прыгая по грудной клетке, гонит по венам бурлящую кровь. Огонь, охватив лёгкие, сжигает и превращает их в пепел за считанные миллисекунды, потому что от Чимина пахнет вином: терпким, пряным, вкусным, сладким. Тем самым, которое Чонгук смаковал в вечер их последней потасовки; которое разбил вдребезги из-за ревности и злости. Сейчас Чонгук, забыв своё имя, наклоняет голову, позволяя Чимину скользнуть по нёбу в жар его рта и слизать тихий всхлип с языка. Он часто дышит, но надышаться не может. Феромоны Чимина, как сладкий яд, пьянят и жалят — всё тело. Его язык, его клацнувшая о зубы штанга, его пыл, его малиновый аромат кренят тело в сторону и сводят с ума — с тихим позорным стоном. Подумав, что перегнул с напором, Чимин едва успевает отстраниться, как его хватают за ворот косухи и впечатывают в губы — в зубы — в нос. Глотают вздох. Широко распахнув глаза, Чимин скашивает их, удивлённые, на Чонгука, а тот точно безумец, даже не замечает заминки. Льнёт и пьёт Чимина, как изнывающий жаждой странник, до дна. В груди нарастает жар и, достигнув апогея, вспыхивает сверхновой — Чимин отпускает себя. Схватив за шею Чонгука, целует наверняка совсем не красиво, быстро, напористо, широко распахнув рот, сминая жадно губы, о которых судорожно грезил не пару месяцев. Всю грёбанную жизнь, даже не подозревая, что они существуют, что они принадлежат конкретному человеку, что конкретный человек будет упоённо дарить их ему, Чимину. Перед глазами — тьма. Непроглядная. Кажется, что время, схлопнувшись, скачком переносит их в ночь, и на обратной стороне век лопаются звёзды, разлетаясь горячими искрами по затуманенному наслаждением рассудку. Чонгук тоже обнимает со всей силы. Тяжело дышит. Зарывается в пепельные волосы и напирает. Закатив глаза, Чимин прижимает его за спину к себе и, уступив, даёт вылизать свой безвольно распахнутый рот. Чонгук — голодный зверь. Он дорвался. Они текут — оба. Когда Чимин чувствует аромат омежьего сока, он болезненно стонет. Надломив брови, силится не упасть на спину и скулит, сжимая запястья Чонгука, держась за них, как за спасательный круг. Но тело словно бросает в печь. Захлопывают створку. Не дают спастись. Сжигают дотла. А кости топят — топят в пучине наслаждения. Теперь, даже если вспомнит, никто останки Чимина не найдёт в бездонном океане под именем Чон Чонгук. Насыщенно-душистый, сладкий, но вместе с тем нежный запах пиона накрывает волной. А Чонгук целует, не позволяя очнуться и вспомнить себя. Топит в своём аромате. Берёт в плен. «Я умру после этого», — смиренно думает Чимин. Вкусив сладость губ человека, в которого до беспамятства влюблён, он не страшится смерти. И когда его настигнет внезапный конец, Чимин уверен, что перед ним он увидит их — упоённо целующихся на обрыве скалы, где он всегда проводил время один, гоня тоску по дому и близким, которых у Чимина нет. Сейчас он дома. Страшно представить, как ощущается с Чонгуком всё другое, если один поцелуй кажется ярче тысячи оргазмов. Глупое сравнение, даже рядом не стоящее. Поцелуй с Чонгуком — это трепет; это первая поездка на байке за спиной старшего брата; это бабочки в животе; это упавшая звезда на ночном небосводе. От него летят искры. От него летят и стрелы — бьют в замершее сердце раскалённым наконечником, пронзая плоть насквозь. Разрывая её в клочья, на куски и ошмётки. Когда Чимину было девять, он из-за навеянной юностью романтики загадал упавшей звезде желание и с возрастом о нём позабыл. Но небесное тело, трепетно храня его в памяти, решило наконец исполнить — встретить любовь. Чимину в этом мире не посчастливилось. Он не родился альфой, не любит их. В мире гетеросексуальных норм, рамок, установок ему так сложно найти свою любовь, что проще было смириться и довольствоваться тем, что есть: связями на ночь. Он хороший любовник, но никогда никого не любил. А Чонгук, ощутив прилив сладости его феромонов, напирает с новой силой так, что Чимин, отпустив его шею, отставляет руку назад, чтобы не потерять равновесие. И тогда его бёдра седлают. Так быстро и ловко, что Чимин не успевает сообразить и даже вздохнуть, потому что его снова утягивают в поцелуй. Он только сгибает по инерции колени, чтобы прижать тяжело дышащего Чонгука к себе. Скользнуть под слой его одежды к огненной коже, сжать его невыносимо узкую талию и заскулить. Не помня себя, Чонгук рассыпается мурашками и скорее неосознанно ёрзает на потерянном Чимине. Сжимает его раскалённо-алые щёки, врывается в жар его рта, ведёт себя так, как ему совершенно не свойственно: голодно, дико, грязно. Только опьянённый Чимин совсем не против. Даже если Чонгук захочет потрахаться здесь, он лишь поможет избавиться ему от одежды. Это плохо. Никто об этом не задумывается. Жадно дыша через нос, Чимин в сосредоточенном удовольствии хмурит брови и втягивает истерзанные поцелуем губы Чонгука — мягко прикусывает, не отпускает из плена зубов и языка. Царапает нежную кожу спины короткими ногтями и давит на поясницу, заставляя вжаться в себя всем телом. Обняв его голову, Чонгук только и успевает ронять тихие вздохи и стоны, натягивая каждым влажным звуком Чимина, точно струну. А тот добивает последние крупицы разума, наполняя лёгкие цветочным ароматом, распустившихся пионов. Каждый вдох, расщепляя трахею и бронхи, жалит грудь сладким ядом. Мало. Чимину даже этого ничтожно мало. Он, как безумный, разорвав поцелуй, только и успевает мазнуть по разомлевшему в ласке Чонгуку диким взглядом и, расстегнув его куртку, распахнув рубашку, почти сняв весь верхний слой одежды, стянуть ворот футболки и раскрасневшимся лицом вжаться в стык плеча и шеи. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Как же благоухает Чонгук — Райский цветок. Чимин стонет, Чимин лижет, Чимин прикусывает, Чимин не ведает, что творит, и Чонгук, запрокинув голову, затерявшись в наслаждении, — тоже не ведает. Зарывшись пальцами во влажные от внутреннего жара пепельные волосы, он вжимает лицо Чимина в себя. Хнычет, как настоящая принцесса, когда тот царапает зубами вдоль запаховой железы; когда шарик штанги скользит по острой ключице; когда горячий рот втягивает тонкую кожу, но успевает отпустить до появления следов, но не до разбитого стона Чонгука. Бёдра, словно живя отдельной от рассудка жизнью, подаются вперёд, и вот — мозг перемыкает, а пах прошивает острой вспышкой. Надломив брови, Чимин тоже стонет и жмурится. Вылизывает от плеча до шеи вдоль запаховой железы, поглощая аромат Чонгука, впитывая в себя, смакуя на языке. А тот, разбитый и возбуждённый, безвольно отдаёт себя на растерзание и, запрокинув голову, открывает глаза, чтобы увидеть безмолвно нависший над ними месяц луны среди ярких звёзд на иссиня-чёрном небосводе. Сколько они целовались? Который час? Мысли, мелькнувшие в голове мимолётным звоном, снова уносятся прочь. Чонгук поднимает лицо Чимина к себе, гладит его красные щёки, смотрит с восхищением на багровые опухшие губы и облизывается. — Чимин, ты… А Чимин, нехотя разлепив глаза, впивается в него ничего не понимающим взглядом расширенных, как у наркомана, зрачков и гулко сглатывает. Исступлённый вид не говорит, а кричит, что Чимин далёк от фазы адекватности. — Я не могу, — шепчет он, отталкивая руки Чонгука от себя, чтобы снова зарыться лицом в шею. Он трётся об неё, пытаясь впитать цветочные феромоны в кожу, желая оставить на себе след, и мычит: — Не могу. Не могу. И, обняв Чонгука за талию, шумно втягивает его возбуждённый аромат. Раздаётся треск — утробный тихий рокот. И Чонгук от него разбивается на части, рассыпается мурашками, раздаётся скулящим стоном и растекается лужей в его руках. Все грани в голове стираются. Нет альфы. Нет омеги. Есть Чимин. Больше никого. Прикрыв глаза, Чонгук с наслаждённым вздохом окунается в это чувство. Отдаётся в его горячие, мягкие, сладостные объятия. А Чимин тем временем прячет лицо в его крепкой груди, вжимается и тяжело дышит, пытаясь привести себя в порядок. Глупо делать это, топя себя в цветочном запахе Чонгука. Полный беспорядок. Отрезвляет звонок. Бьёт по разомлевшим телам дрожью вибрации. Установив зрительный контакт, Чимин смотрит на него потемневшим взглядом и тяжело дышит. Чонгук не хочет отвечать на звонок — рушить момент, ведь неизвестно, кто там на обратном конце провода невольно захотел прервать их. Да и с коленей Чимина вставать не хочется. Тот опускает застеленный возбуждённой влагой взгляд на его губы и облизывается. — Ответишь? — хрипит он. — Д-да, — так же сипло отвечает Чонгук и, прокашлявшись, лезет в карман куртки, чтобы достать телефон. Чимин, подумав, что он сейчас встанет, убирает руки и округляет глаза, когда Чонгук принимает вызов: — Да? — не скрывая волнения в голосе, отвечает он, даже позабыв посмотреть, кто звонит. Руки Чимина нерешительно возвращаются обратно: сначала на мешающий слой одежды, затем под неё. На улице уже зябко, а Чонгук горячий как печка. Заставляет Чимина теряться. Не сопротивляется, когда он, наклонившись, утыкается носом в его грудь, шумно втягивает нежный аромат феромонов и едва уловимую свежесть кондиционера для белья. Чонгук гладит по голове, словно поощряя Чимина. Пропащего Чимина. — Я бы ответил в рифму, но не стану, — звучит в динамике знакомый смешок друга, и камень сразу падает с плеч. — Привет. Ты где? Я написываю тебе весь вечер. — П-привет. Да, я… з-занят немного, — щёки покалывает из-за тяжёлого горячего дыхания на груди, из-за огненных ладоней на пояснице, из-за тёплого, мягкого аромата малины. Сладко. Уже не приторно. — Дома? — уточняет Джисон. — Нет. Я… гуляю? — прикрыв глаза, трёт веки Чонгук. Гулкий смешок, вырвавшийся из Чимина, вибрацией разносится по грудной клетке. Схватив за голову, Чонгук вжимает его в себя, чтобы не быть услышанными. — Ты меня спрашиваешь? — не понимает Джисон. — Нет. Я говорю тебе, что гуляю. — А, один? — простой вопрос, но Чонгук проглатывает язык. В его голове — сложный аналитический процесс: он совершенно спокойно может сказать, с кем гуляет, ведь Чимина не стыдится — они о нём говорили тысячу раз; но если он скажет о Чимине, сидя на нём, то велика вероятность, что Джисон заорёт как потерпевший. Пауза затягивается, и даже плечи Чимина напрягаются. — Алло? — Да-да. Я тут, — тараторит Чонгук, поглаживая Чимина по плечам, чтобы снять напряжение. — Ты странный какой-то. Мы не виделись больше недели, хотел позвать тебя в один прикольный бар, поболтать. Там сегодня живая музыка. Обсудим, что происходило в моё отсутствие. Например, расскажешь подробнее мне… — за ничтожную секунду происходит сразу несколько позорных вещей: сердце Чонгука проваливается в желудок, он отрывает телефон от уха и вместо того, чтобы сбросить вызов, случайно ставит на громкую связь, когда Джисон заканчивает: — о своём стриптизёре и его грязных танцах на твоих коленях. Лицо Чонгука лучше не видеть. Оно, как в мультфильме, от подбородка до лба заливается багровой краской, когда Чимин замирает весь: тело, дыхание, руки, поглаживающие до этого поясницу Чонгука — Чонгука, который чувствует, как тысячи игл обрушиваются на его голову, лопатки, грудь. Их взгляды сталкиваются: один — удивлённый, другой — перепуганный. Хлопая ресницами и ртом, как выброшенная на берег рыба, Чонгук выдыхает: — Это не то… — Что не то? — орёт Джисон. И он не кричит, но включённый на всю громкость динамик заставляет вздрогнуть и умереть ещё раз от страха. Чертыхнувшись, не в силах больше удерживать зрительный контакт с оцепеневшим Чимином, Чонгук подрывается с его колен и уносится подальше — к краю обрыва. Он старается не злиться, не беспокоиться и всё такое, но выходит ужасно плохо. Как же тупо. Не глупо, а тупо. Хотя разве Чимин не догадывался, что это в порядке вещей — обсуждать с друзьями неординарные события, из ряда вон выходящие? Чего он так уставился на него! Мозг в стрессе пытается найти виновного. Но виноват тут один Чонгук, родившийся с кривыми руками и языком без костей. — Джис, мы можем встретиться завтра? — слегка успокоившись, спрашивает он, предварительно выключив громкую связь, и начинает ходить туда-сюда, как заведённый, боясь даже глянуть в сторону Чимина. — Почему? Ты не один? Если с другом, то бери его! Вместе же веселее, — на обратном конце ничего не подозревающий Джисон, судя по тону, явно подкрашивает ресницы. Если Чонгук скажет ему сейчас, то тот точно ткнёт себе в глаз тушью. — Я не… Прекрати краситься. — А? — замирает Джисон. — Слушай, я… — он оглядывается и цепенеет: нахмуренный Чимин что-то сосредоточенно строчит в телефоне. И Чонгук, поняв, кому он может опять писать, внезапно, даже на своё удивление, громко с нажимом говорит: — Я с Чимином сейчас. Услышав своё имя, тот вскидывает голову, блокирует телефон и смотрит удивлённо, словно не веря своим ушам. А Чонгук, выгнув бровь, кивает сам себе, как строгий родитель, поймавший своё подростковое чадо за просмотром порно, и, поджав губы, отворачивается. В трубке орут: — С Чимином?! — Ага. Мы на горе. Смотровой, — кусая губы, он смотрит на далекие огни города. Они горят и переливаются, как драгоценные камни. — В Намсане, что ли? — Нет. Честно, я сам не знаю, где мы. Меня сюда привёл Чимин. — А он рядом? — внезапно шёпотом спрашивает Джисон. — Уже нет. — Он слышал, да? — Да, — легко бросает Чонгук, словно не он только что готов был совершить акт самоубийства, прыгнув со скалы, от невыносимого стыда. — Пиздец. Это пиздец. Просто пиздец! Прости, умоляю! Нам срочно нужно придумать какой-то код, чтобы было понятно, если рядом кто-то есть! — сокрушается Джисон. — Я не обижаюсь, ты чего. Всё нормально. Пусть так. Он же знает, что я о нём рассказывал тебе, — сам себя пытается успокоить Чонгук. — Так что с баром? Я могу прийти с Чимином? — О! К-конечно? О боже, то есть конечно-конечно! Давай! Я почти закончил собираться и выезжаю! — восторга и радости Джисону не занимать. Сейчас он встретится лицом к лицу с предметом их с другом сплетен. — Он норм? — внезапно уточняет. — Да, типо... как мы? Думаю... — Понял! Всё, пока! — и бросает трубку, успев прокричать только: — Адрес скину! Заблокировав телефон, Чонгук выдыхает неловкость. Меньше всего ему хочется отпускать Чимина сейчас куда-то или к кому-то… и разойтись разными дорогами. Он считает до пяти и, вцепившись взглядом в ночной город, как в спасительный круг, выпаливает: — Чимин, не хочешь поехать со мной в бар? И вздрагивает, когда его обнимают со спины и выдыхают на ухо: — Хочу. Чимин горячий. Огненный, как и его дыхание, как и его ладони, пробравшиеся под футболку. Он ласково поглаживает тугой живот — Чонгук неосознанно его втягивает и, обернувшись, почти сталкивается с ласково улыбающимся Чимином носами. Его блестящие глаза судорожно мечутся по кукольному лицу: по аккуратному носу, по пунцово-бархатным щекам, по опухшим от жадных поцелуев губам. Подумать только, минутами ранее Чонгук их чуть не съел. Он сглатывает. — Т-ты чего? — шёпотом. — А ты? — тихо мурчит Чимин и трётся о его щёку кончиком носа. Чонгук поворачивается в объятиях и, не зная куда деть руки, цепляется за кожаные рукава косухи. Взгляд голубых глаз падает на его приоткрытый рот. Чимин спрашивает: — Можно ещё? — сердце загорается и начинает носиться по грудной клетке. К щекам приливает жар, в горле становится до жути сухо. Чонгук ловит ступор, позабыв все слова на свете, и Чимин, нервно ухмыльнувшись одними губами, приходит на помощь: — Кивни, если да. И Чонгук робко кивает, как болванчик. Его снова целуют. Колени подкашиваются, становятся мягкими, и, если бы не плечи Чимина, Чонгук бы упал на месте. Наклонив голову, прикрыв глаза, он смакует снова малиновый вкус омежьих феромонов. А Чимин, скользнув ладонью по тыльной стороне шеи, зарывается пальцами в его смоляные волосы, рассыпая по плечам мурашки тяжёлым дыханием, пальцами на затылке, движениями языка. Он у Чимина длинный, упругий и мягкий. Горячий. Нежный. Как и его невозможно пышные губы, искажённые в слабой улыбке. Он доволен. Чонгук, плавясь в его руках, как мороженое в июньский зной, растекается и не может стоять на месте. Над головой — россыпь звёзд и тонкий месяц луны. Небо синее и бездонное, а они такие маленькие и ничтожные в масштабах вселенной. Нашли друг друга. В груди бесконечно печёт и жалит. Выдохшееся за томный вечер сердце гоняет огонь по капиллярам и венам. У Чонгука — голова кругом. У Чимина она вообще не на месте. Прижав к себе свою мечту, он не может от неё оторваться, открывая всё новые эрогенные зоны: волосы, шея, мочка уха, — срывая с искусанных губ мокрые всхлипы и тяжёлые вздохи. Наклонив голову, прикрыв глаза Чонгук, ощущая трепет своих ресниц, дрожит и тает, пока Чимин мажет губами и лижет языком его шею, его челюсть, его уши. Внизу живота растекается сладкий яд. Чонгук уже совсем мокрый. Готовый принять всё то, что ему дают. — Д-джисон... нас… — он задыхается, запрокидывая голову, открывая больший доступ к своей горячей влажной коже, — нас-м… ах, — всхлипывает, когда зубы мягко прихватывают его дрогнувшее адамово яблоко, — б-будет ждать. — Тогда мы должны остановиться? — низко спрашивает Чимин, как змей искуситель. Чонгук качает головой — не хочет останавливаться. Не в силах оторваться друг от друга, они задерживаются ещё минут на пятнадцать. Крепкие объятия, огненные поцелуи, сбитое дыхание и ласковый шёпот. Из всего этого невозможно выбраться. Вязнешь как в болоте. Тонешь и топишь сам. А позже они спускаются по знакомой тропе вниз. Их руки сцеплены в замок. Пальцы переплетены. Сердца стучат. На губах — пьяные улыбки. Освещая телефоном путь, Чимин идёт чуть впереди, ведя своё сокровище за собой. Тот доверительно шагает следом и даже под ноги не смотрит. Ему хорошо настолько, что он готов упасть здесь, на грязную пыльную землю, и до рассвета целовать пышные вкусные губы Чимина. Чимина, которого хочет его неверный супруг; который такой же омега, как Чонгук; который работает в стрип-клубе; который зарабатывает на жизнь танцами на шесте. Чонгук улыбается и, потянув Чимина на себя, целует в щёку, обнимает за плечи и, опьяненный его ароматом, шепчет глупости на ухо. Тот вторит: обняв за талию, выдыхает на ухо комплименты, облизывает мочку, когда они случайно останавливаются. Путь занял бы значительно меньше времени, если бы они не прерывались на поцелуи. У Чонгука ни единой мысли о неправильности происходящего. Стремясь к тому, что приносит удовольствие, он, как эгоист, забывает об общественном порицании. Готов целоваться с Чимином хоть посреди Итэвона. Какая должна быть разница кому-то до его губ? До того, кого они целуют? А Чимин с лукавой ухмылкой вспоминает злость и ненависть, адресованную ему. Чонгуком. В клубе, в примерочной, в парке. Как его распирало от негодования и несправедливости; как брошенные в пылу гнева слова Чонгука жалили в самое сердце. Вспоминает и думает, что всё было не зря. Вся та ненависть, даже если собрать её воедино, не сравнится даже с одним поцелуем Чонгука. А теперь у Чимина их не меньше тридцати, а к вечеру он собирается урвать и сотню. Не важно где — он зацелует Чонгука хоть у того высокого забора, прежде чем отпустит домой. Становится ясно как день, почему Чонгук был падок на его провокации. Чимин о себе высокого мнения, но не высокомерен. Сойдя с ума по объекту обожания, безусловно сомневался, что он тоже может понравиться Чонгуку так просто. Он же ничего не сделал. Станцевал и согласился встретиться, а Чонгук льнёт к его боку — не может оторваться. Улыбается. У мотоцикла они снова встречаются взглядами. Жёлтый свет одиноких фонарей сверкает искрами в глазах Чонгука. В них танцуют черти. Шелестит ветер, сдувая бледно-розовые лепестки по асфальту, путаясь в кудрях Чонгука. Те лезут ему в лицо, и Чимин, заправив непослушную прядь за ухо, снова целует, притянув его за шею. Прижимает к мотоциклу. Толкает на него. Чонгук с него ростом. Чуть выше, но Чимин, неожиданно сильнее, схватив его за бёдра, сажает на кожаное сиденье и, пристроившись меж его разведённых ног, впивается в податливо распахнутые губы. Надломив брови, обняв его за шею, Чонгук отвечает. Ёрзает, стараясь сократить расстояние; задыхается, когда Чимин сжимает его колени. Не столь важно, где проходит поцелуй: на скале под звёздами или на одинокой парковке, — главное – с кем. С Чимином у Чонгука звёзды отпечатались на обратной стороне век. Скрестив ноги за его спиной, он толкает на себя и, встретившись с твёрдостью ширинки, охает. Не сказать, что эрекция для него неожиданность. Неожиданно, что у него тоже в штанах не всё в порядке. Чимин отступает. Облокотившись о его колени, пытается отдышаться и привести разум в чувства, но его снова тянут в плен. Чонгук ухмыляется. С омегой не в счёт. Так он говорил? Он сам скользит под футболку Чимина, гладит поясницу, кружит пальцами над очаровательными ямочками, которые успел заприметить ещё в клубе. Это его маленький секрет, о котором он никому не расскажет. А Чимин не позволяет себе переступить грань. Первый поцелуй не должен закончиться петтингом на парковке и спуском напряжения в штаны. Сложно контролировать это, когда язык Чонгука и его руки настолько напористы. Он на грани. — Чонгук… — сбито шепчет, разорвав поцелуй. — Ещё чуть-чуть, — выдыхает тот и, не дожидаясь одобрения, снова впивается в губы. Они у Чимина уже болят: сладко болят. Ему не жаль стереть их в кровь, но Чонгук, словно поняв без слов, отрывается от них. Тянет за волосы, сползает с мотоцикла и, поменяв их местами, зарывается в стык плеча и шеи. Делает всё то же самое, что делал Чимин «этажом выше»: трётся носом, щеками, лбом о запаховую железу; облизывает от ключицы до подбородка. Заставляет скулить и дрожать. Говорят, перед смертью не надышишься, но Чонгук пытается. Втягивая сладость малинового аромата, прожигает лёгкие, кружит себе голову, вжимает Чимина в себя как безвольную куклу. А тот, размякнув в его руках, таковым себя и ощущает. И снова их прерывает звонок. Звонок, на который Чонгук больше не обращает внимания. Забравшись руками под футболку Чимина, сжимает невозможно узкую талию и по неаккуратности оставляет следы на его шее. Едва заметные, но всё же. — Тебе… Ответь. Тебе лучше ответить, — запрокинув голову, выдыхает с закрытыми глазами Чимин. Чонгук не слушает. Его телефон не перестаёт звонить. Его губы не перестают целовать Чимина. Короткие и длинные вибрации, проникнув до самых костей, проносятся зудом по разомлевшему сознанию. Телефон звонит. Больших усилий стоит Чонгуку оторваться, ответить на вызов и отойти. Чимин приходит в себя сиюминутно, стоит только расстоянию между ними возрасти. Осоловело сморгнув негу, он собирает себя по частям и тоже отходит в сторону. Бродит под жёлтыми фонарями. Зачёсывает волосы назад. Глубоко дышит. Смотрит в небо, а его не видно из-за журчащих в ласковом потоке ветра листьев дуба. Истома отступает. На душе становится так легко, что страшно. Ведь и этому может прийти конец. Секрет в стабильности прост: не устраивай себе эмоциональных качелей. Осознанный Чимин раскрыл его себе уже давно, но прежде он не сталкивался с подобного рода соблазнами. Тот самый соблазн, закончив говорить, подкрадывается незаметно и, обняв со спины, крепко прижимает к себе. Он целует плечо и шею. Мурчит на ухо: — Это был Джисон. Он уже на месте. — Нужно ехать, — кивает сам себе Чимин, сжимая на своём животе руки Чонгука. — Мгм, — утвердительно. Губы касаются нежной кожи за ухом, и Чимин, прикрыв глаза, выдыхает. Чонгук тоже находит его места. — Почему ты такой? — почти безнадёжно. Почти и не вопрос, а смиренный факт. А Чонгук, хмыкнув, пожимает плечами. — Потому что мне нравится то, что я делаю; то, что вижу; то, что держу… — он обнимает крепче, — в руках. И Чимин вздыхает с усталой улыбкой. Проблема не в том, что он Чонгуку нравится. Проблема в том, что, когда они разойдутся, чары развеются. И если Чимин привык думать о нём сутки напролёт, то Чонгук… для него всё ново. Может ли быть так легко? Чимин ещё не понимает: Чонгук дорвался до ощущения комфорта и, вцепившись в него зубами, не хочет выпускать. Он так много страдал. У него устала болеть грудь от тоски. Он растоптан и пуст, как сосуд, а Чимин его наполняет: эмоциями и новыми чувствами — собой. Вдыхает жизнь. Чонгук льнёт. — Кажется, твоя омега соскучилась по ласке, да? — с нежной ухмылкой подмечает Чимин, позволяя обнимать себя. Он вообще-то не особо тактильный. С подобной профессией ему хочется как можно дальше держать людей на расстоянии, чтобы выдыхать и отдыхать от постоянных прикосновений. И Чонгук, кстати, тоже совсем не тактильный. Просто Чимина хочется обнимать, а Чимину — быть в его объятиях. — Мгм, — снова мычит Чонгук, прижав рот к его плечу. Его мягко треплют по голове, целуют в щёку. — У меня давно нет близости с… — Тш-ш-ш. А вот это я точно не хочу знать, милый, — нежно мурчит Чимин. — Поехали? Мысленно хлопнув себя по лбу, Чонгук смущённо кивает. Он идиот. Начать говорить о своих отношениях – о браке и муже — в подобный момент — убого. Рушить его ещё более убого. Чимин не позволяет его разбить, повернувшись в кольце рук, обнимает Чонгука, прижимает его за голову к себе и улыбается. Гладит как потерявшегося котёнка. А после уводит к мотоциклу, надевает заботливо шлем, дожидается, когда он сядет позади, и увозит. Мимо проносятся густые заросли деревьев, встречает магистраль шумом несущихся машин. А в зеркале заднего вида остаётся гора, на которой Чимин урвал первый поцелуй с Чонгуком. С приятной тоской он смотрит на неё. Единственное место, способное было принести покой и избавить от мыслей, теперь уничтожено. Отныне оно будет самым красивым напоминанием о луне, звёздах и горячих губах в нежном аромате пионов, распустившихся в груди Чимина в начале зябкого апреля.