unholy

Гул шоссе. Рык мотора и беспорядочный стук сердец. Мягкий шелест гладкого асфальта под рассекающим ночной город Харлеем. Толстые шины колёс, поглощая кипенно-белую метку полос, несут их, влюблённых, в неоновый сумрак Сеула. Глаза горят — перед ними, застеленными влагой, плывут дома. Сверкают небоскрёбы и бары, билборды и магазины, светофоры и огни одноэтажек. Башни высоток скребут утыканное блёклыми точками звёзд чернильное небо. Ночь мерцает драгоценным камнем — розовый бриллиант, окутанный тучными кронами вишен. Её цветы пестрят над головой, кружат опьянённое счастьем сознание, и сердце не верит, что всё не сон. Прекрасный сон. В лицо бьют ветер и ароматы расцветающей весны. Рассыпавшись мурашками, дрожь раскатом пробивает позвоночник. У Чонгука в животе — бабочки. У Чимина они — во всём теле. Силясь не сомкнуть глаза и не упасть с тупой улыбкой в крепкие объятия, он несётся сломя голову через редеющий поток машин, запечатывая в памяти момент, где Чонгук с покрасневшими и опухшими от их жадных поцелуев губами льнёт к его спине. Опьянённый счастьем взгляд мажет. Красный. Они на светофоре. Обернувшись, Чимин сталкивается с мерцающими звёздами во влажных, улыбающихся глазах Чонгука и цепенеет. Кажется, сам мир замирает, как тогда, когда он увидел его впервые. Никогда в жизни Чимин не чувствовал себя столь голодным до чьих-то губ. До чьих-то томных взглядов из-под густого веера пушистых ресниц. Сигналы машин. Их подгоняют. Горит зелёный, и Чимин, нехотя оторвав от Чонгука глаза, бьёт по газам. Рокот дребезжит по телу и, вибрируя в костях, отдаёт в самое сердце электрическим разрядом. Его обнимают крепче, будто пытаясь успокоить, но всё тщетно — в руках Чонгука Чимину покоя не видать. И вот бы остановить момент, заставить время замереть, но по улицам несутся толпы прохожих, спешат домой или на встречу с дорогими людьми, словно назло напоминая Чимину, что его желанию никогда не сбыться. Часы, минуты, секунды утекают, рассыпаются как песчинки сквозь пальцы, и как бы сильно Чимин ни сжимал руль, поездка подходит к концу. Они съезжают с оживлённой магистрали. Кусая губы, Чонгук молится, чтобы путь их не заканчивался, но вот становится заметен нужный бар с широкими окнами и золотой вывеской, и Чимин, сбросив скорость, паркует байк за два дома после него. Глохнет мотор. Когда Чонгук оказывается на твёрдой земле, только тогда его оглушает осознание: Джисон сейчас увидит его, Чимина, с которым он весь вечер целовался. Какова будет реакция? Поймёт ли Джисон всё по аромату феромонов, которым наверняка несёт от них за версту? Чимин буквально втирал его себе в лоб, щёки и нос. Хотя Чонгук и сам хорош… Надежда остаётся лишь на то, что к возвращению домой омежий аромат выветрится. В конце концов, они не ставили меток и они не альфы, чтобы аромат держался долго. Волнение охватывает живот, лёгкие и голову. Бьёт дрожью пальцы, старательно расстёгивающие замок на ремешке шлема. Сердце суматошно мечется по грудной клетке и, впечатавшись в рёбра, проваливается куда-то вниз, когда Чонгук видит перед собой белые мысы кед Чимина. Он замирает. Поднимает нерешительный взгляд и опускает руки, безмолвно прося о помощи. С ласковой улыбкой Чимин справляется с дурацкой застёжкой и забирает шлем, чтобы прицепить за сетку к сиденью. Он молчит, но его безмолвие сквозит покоем — то частично передаётся и Чонгуку. Волнение тяжело унять. Зачесав растрёпанные кудри назад, Чонгук смотрит в сторону входа и, надув щёки, медленно выдыхает. Не рано ли он собрался выложить карты на стол? С иной стороны, зная себя, Чонгук не в силах будет молчать. Да и не одно и то же: показать Чимина и представить его как потенциального… кого? Друга? Приятеля? Партнёра. Не сводя с него внимательного взгляда, причина его волнений, центр мыслей и рассуждений достаёт из кармана косухи помятую пачку Чапмана и, открыв её, цепляет губами вишнёвую сигарету. Чимину знаком огонь волнения в широко распахнутых чёрных глазах, потому, отойдя в сторону, он не собирается давить, сохраняя тишину. Знакомить секретаря супруга с его же стриптизёром — странная идея. Если задуматься, то их трио — муж, стриптизёр и личный помощник — самое несуразное из всевозможных. Собрание обслуживающего персонала — омег, которых альфа привык использовать, преследуя свои цели: удовлетворение потребностей — физиологических и социальных. Не стоит удивляться, откуда Чимин знает о статусе Джисона. Он инстаграмом тоже умеет пользоваться, особенно если дело касается поиска одного конкретно лица — Чонгука — по сохранённым историям. Нет-нет. Он не фанат и не сталкер, но всё же не смог проигнорировать выпавший шанс. Просмотрел каждый пост, каждую историю, чтобы урвать те жалкие три фотографии и парочку видео, где Чонгука видно издалека или совсем мельком. А у того, кажется, и впрямь весь мир крутится вокруг Донука — бездушной и одинокой звезды-гиганта, притянувшей к себе целую систему планет. Смешно, но больше грустно. Ухмылка, соскользнув с лица, шлёпается на асфальт, и Чимин, звякнув крышкой зажигалки, привлекает к себе внимание. Лицо Чонгука отчего-то вытягивается больше прежнего, а глаза округляются, когда Чимин чиркает колёсиком. — Нет! — выдаёт он, тыкая пальцем в замершего с сигаретой в зубах Чимина. Его лицо освещает рыжее пламя загоревшегося огонька. Сигарета тлеет — ей не затягиваются. — Нет? — Нет! Не кури! Молниеносно сократив расстояние между ними, Чонгук отталкивает его руку — щёлкнув крышкой, Чимин тушит огонь и ждёт объяснений. Кажется, ему силой мысли пытаются донести простую истину, которую легко считать по угрюмому взгляду. Чимин опускает взгляд на всё ещё алые от его затяжных поцелуев губы. — Нет? — выдыхает он, делая шаг навстречу, и, впечатав Чонгука в стену дома, сминает сигарету. Бросает на асфальт. А Чонгук, мелко мотнув головой — нет, – по инерции наклоняет её и опускает расфокусированный взгляд на его лукавую ухмылку. В груди вновь разгорается пламя. Возможно, Чимину вскоре придётся бросить курить. — Почему? — дразнит шёпотом. Надломив брови, Чонгук стреляет осуждающим взглядом и, зацепившись за тонкую ткань его футболки, придвигает ближе. Сердца разгоняют ритм. В них вспыхивает разряд и, пронесясь раскатом по венам, прошивает каждую нервную клетку. Загорается сердце. Щёки. Лёгкие. Рука Чимина на шее Чонгука. Тянет, захватывает в плен, как и его губы, как и жар его рта, как его язык и огненное, опаляющее раскалённое лицо, дыхание. Чонгук вдыхает, когда Чимин выдыхает. Жадно, шумно, втягивая носом его пряный ягодный аромат. Всхлипывает. А перед плотно сомкнутыми глазами на обратной стороне век лопаются звёзды — мириады звёзд, где бы Чонгук не был, в каждом поцелуе с Чимином он видит их. Дрожат колени. Слабнут. Тело тянет вниз, но, втиснув бедро меж его ног, Чимин не даёт упасть, вжимая всем телом в бетонную стену. Горячий. Его спина, его грудь, его шея, о которую Чонгук, обняв ладонями, греет продрогшие после поездки пальцы. Остужает ими пыл, но каждым движением языка вновь распаляет огонь. В голове где-то на периферии сознания маячит мысль: «Мы на улице. Мы омеги. Мы целуемся». Упоённо целуются на глазах у безликих прохожих, снующих мимо, забывающих их через мгновенье после встречи. До них мало кому есть дело, но кровь закипает, когда Чонгук, приоткрыв влажные от истомы глаза, встречается взглядом с незнакомцем. Тот пристыженно уводит свой в сторону и, не сбавляя шаг, пропадает из поля видимости. А Чонгук целует жарче в жалкой попытке насытиться мягкими вкусными губами до конца вечера. У Чимина так плохо соображает голова. Скорее всего, он допустил множество ошибок, после которых его сердце безвозвратно будет потеряно в потёмках опьяняющих чувств. Чувств к Чонгуку, который, попрощавшись сегодня, может больше не захотеть увидеться завтра. Испугаться. Исчезнуть. Его пальцы подрагивают от переизбытка эмоций, зарываются в густые кудри Чонгука, сжимают, вырывают тихий стон из его груди и рта, который Чимин, наклонив голову, слизывает с языка и глотает как самое вкусное на свете вино. Пора остановиться. Но пленительный аромат пионов уносит голову в новый круговорот. Под ногами испаряется земля, над головой — небо, исчезает улица с семенящими вдали прохожими. А у нахмурившего в удовольствии брови Чонгука мысли далеко не о цветах. Они о губах, о языке, о шарике пирсинга, который наверняка добавил бы пикантности моменту, где Чимин упоённо вылизывает… вылизывает между ног. Вспышка — разряд. Схватив за шею, Чонгук меняет их местами, сам вжимает обмякшего Чимина в стену, не гонит свои влажные мысли прочь. Жар раскалённой патокой стекает с груди и, осев внизу живота, стягивает пах тугими узлами. У Чонгука лицо такое же, как когда он ест любимый десерт: брови нахмурены, веки крепко сомкнуты, движения губ и языка слишком жадные. — Чёрт-чёрт, сто- мх, — разорвав поцелуй, задыхается Чимин. — Погоди, Бэмби, мы не можем зде-м-м-м, — запрокинув голову, он так опрометчиво открывает доступ к своей шее, кожу которой Чонгук, кажется, собирается покрыть багровыми пятнами. — Джисон ждёт, — как удар электрошокером. Распахнув глаза, Чонгук застывает. Звенит тишина. Нерешительно подняв заволочённый похотью взгляд на разомлевшего Чимина, он сглатывает. — Прости… я, кажется- — За что ты извиняешься? — ухмыляется покрасневшими губами Чимин. Теперь они ещё больше обычного. — Мне очень хорошо. Но за секс в общественном месте полагается штраф, — и его улыбка превращается в оскал. Он тянет Чонгука за волосы к себе и, соприкоснувшись лбами, выдыхает: — И со стояком не хотелось бы идти в бар, да? Уже смущённо дёрнув уголками губ, Чонгук мелко кивает и, прикрыв глаза, старается унять обезумевшее сердце. Его целуют в нос, переносицу, меж сведённых бровей, разглаживая пролегающую между них морщинку. Он льнёт, гладит горячую спину Чимина. Бока. Талию. И со вздохом отпускает, отступая на шаг назад. Идея приехать сюда — не самая лучшая. Чонгук понимает это, когда, бредя вдоль домов рядом с Чимином, глушит порыв взять его, как на горе, за руку; когда заглянув в его голубые, точно бескрайнее чистое небо, глаза, не может увести взгляд; когда подойдя ко входу чувствует, что внутренности живота сводит и склеивает, не давая продохнуть. Грудь охватывает паника. — Кажется, я не хочу идти туда, — честно, но едва слышно выдыхает он. — Хочешь уйти? — также тихо спрашивает Чимин и, дождавшись отрицательного кивка, нервно ухмыляется. Коротко, пропустив меж пальцев, поправляет его взъерошенные волосы и убирает руку в карман косухи. — Тогда… ты жалеешь? «О том, что происходит между нами?» — окончание вопроса, которое так и остаётся непроизнесённым. А Чонгук, повернув к нему голову, шире улыбается и честно без утайки отвечает: — Да, — сердце пропускает удар. Глаза Чимина открываются лишь на мгновенье шире, но он быстро берёт себя в руки, и Чонгук продолжает: — Жалею, что не смогу целовать тебя ближайшие часы. А я уже хочу ещё, — и поворачивает голову ко входу, пока у Чимина из-под ног утекает асфальт. Мгновенье — весь мир начинает сиять. Гореть золотыми огнями, сверкать розовым блеском. Кажется, что оживает сама улица. Громче становится слышно музыку, доносящуюся из распахнутых дверей бара, и разговоры проходящих мимо людей. Чимин, словно перевоплотившись в сверхчеловека, даже видит всё вокруг ярче, чётче, красочнее. Отчего-то на вечерней улице становится светлее. А сердце, грузно ударяясь о рёбра, посылает толчки жара по лёгкому телу. Так хорошо. Всего одна фраза — а Чимин понимает, что до сегодняшнего дня будто и не жил. Настолько ярко он чувствует себя сейчас, в этот миг живым — переполненным силой и энергией. Чистой радостью. Ветер, путаясь в волосах Чонгука, сдувает непослушные пряди ему на лицо. Он улыбается. Похож на яркое солнце, и Чимин, разомлев в его жарких лучах, слышит себя со стороны: — Чонгук, ты самое прекрасное, что я встречал в своей жизни. Пугая чистосердечным признанием и себя, и Чонгука, резко повернувшего к нему голову. Его широко распахнутые глаза впечатываются в Чимина недоуменным взглядом. Улыбка внезапно пропадает с лица. — Ты плохо знаешь меня, — наконец тихо выдыхает он. — Да. Возможно, это будет странно звучать, — Чимин смелеет и подходит ближе, — но порой не нужно много слов, чтобы понять, что человек твой. Иногда достаточно одной фразы. — Он улыбается, а Чонгук зеркалит улыбку и переводит взгляд на вход. Он знает. Там, в баре, сидит как раз такой человек, которого Чонгук посчитал своим так же по брошенным вскользь фразам. По мимолётному рассуждению в текстовых сообщениях он понял — Джисон его друг. Чонгук наконец встретил его. — Я понимаю, — улыбается он. — Идём, я познакомлю тебя с ним. С ним — одним из встретившихся на пути таким человеком. Забывшись, Чонгук протягивает руку и не успевает отдёрнуть, попадая в тёплый и нежный плен пальцев Чимина. Он переплетает их и улыбается, сжимает, а затем со вздохом отпускает. — Я буду нем. Помнишь? Наша симпатия ни к чему не обязывает. Просто друг? — Друг, — кивнув, игриво усмехается Чонгук, убирая руку в карман. Чимин не давит и этим привлекает, заставляя прислушиваться к себе. — Хочу обнять тебя, — говорит он и, когда глаза Чонгука загораются, добавляет: — и поцеловать. — Прекрати… — Смущаешься? — выгнув бровь, Чимин толкает локтём. — Не ты ли только что чуть не сожрал меня, м? — Так, всё! — хлопает по плечу Чонгук и, схватив под руку, тащит ко входу. — Идём. Они смеются, скрываясь в тёплом своде арочного входа. Джисон находится сразу же. Снимая на телефон живое выступление, он не замечает их, бредущих к нему через зал. Основной свет погашен. Пурпурным горят только лампы на столах из тёмного дерева, и розовым - надпись над баром. За ними сидят посетители: болтают, слушают музыку, смеются и выпивают. Интимно. Чонгуку хотелось бы оказаться здесь с Чимином без лишних, знакомых глаз. И Чимину, идущему позади, хотелось бы того же. Закончить свидание здесь, воркуя, как влюблённая парочка, ни о чём с объектом своих грёз. Всё затихает. Следом раздаются аплодисменты, и Джисон, заблокировав телефон, бросает случайный взгляд в сторону — в их сторону. Его лицо озаряет улыбка, а в глазах вспыхивает свет, когда он видит Чонгука. Встав из-за стола, Джисон обнимает его так, словно не видел вечность. И напряжение испаряется, не оставив за собой даже шлейфа волнения. Он гладит по спине и, прижав напоследок к себе покрепче, говорит: — Мы так часто виделись, что расставание показалось вечностью. Не находишь? — Ах, — кряхтит Чонгук с широкой улыбкой. — Да, будто сто лет прошло. Рад видеть тебя, хён. Отпрянув, Джисон смеётся и шлёпает по плечу. — О, господин Чон. Так я теперь хён? — Можно? — отступает Чонгук, продолжая улыбаться. Пока Джисон, радостно выдохнув, кивает и бросает взгляд за его плечо. — Ох, да. Знакомьтесь. Это — Чимин, за которым мы шпионили в нашу последнюю встречу. Заминка. Лицо Джисона вытягивается. Не ожидав, что Чонгук вот так легко выложит все карты, он хлопает ресницами и с нервной улыбкой переводит взгляд на Чимина. —З-здравствуйте, — отмирает первым Джисон. — Я Мун Джисон, — и по привычке делает поклон. — Здравствуйте. Пак Чимин, — в той же манере отвечает тот, склонив голову, и разряжает обстановку, добавляя: — тоже имел честь тайно следить за вами в социальных сетях. Непонятно почему, но у Чонгука ёкает сердце. Видеть Чимина вежливым и тактичным столь непривычно, что… что, в общем, у Чонгука спирает и дыхание. Сглотнув, он, нехотя оторвав от него, такого красивого и странно притягательного, остекленевший взгляд и глянув поверх его головы, спрашивает: — Следил за Джисоном? — Конечно, — кивает Чимин. — Потому и одобрил подписку. Увидел тебя в истории. — О, я рассчитывал на это, — смеётся Джисон. — Садитесь скорее. Сбросив куртки, они садятся за стол: Чимин рядом с Чонгуком; Джисон напротив. Первые минуты, пожалуй, самые неловкие. Не зная, о чём говорить, они переглядываются. Чонгука заботит, не заметен ли его лёгкий румянец на щеках и покрасневшие от поцелуев губы. Джисон с интересом рассматривает Чимина. От него и впрямь сложно оторвать взгляд — куколка. А куколка сидит расслабленно и молчит, ожидая, когда друзья решатся нарушить тишину. Пристальный интерес в глазах незнакомцев ему не нов. Больше интересно, о чём Чонгук мог рассказать своему другу? В каком контексте он был объектом обсуждения: осуждения или симпатии? Хотя, Чимин размечтался. Едва ли Чонгук был способен произнести доброе слово в его сторону. Разве что «шлюха», «педик», «ублюдок». Отчего-то приятно думать о Чонгуке в таком ключе: злом, лишённым здравого смысла. О Чонгуке, который сегодня готов был его, педика и шлюху, проглотить без остатка. Тот, поймав его хитрый взгляд, внезапно отворачивается к сцене и притворяется внимательным слушателем, словно только для этого и явился сюда: послушать музыку. Тогда Чимин смотрит на Джисона и, поймав того с поличным за разглядыванием, дружелюбно улыбается. — Скажите, как вам удобнее общаться: формально или неформально? — спрашивает он. — Ох, — сморгнув ступор, тушуется Джисон. Не ожидал, что Чимин заведёт с ним разговор первый. — Думаю, неформально? У вас с Чонгуком… типа приятельские отношения, да? — Ну, да, — ухмыльнувшись, Чимин бросает на него, всё ещё отвёрнутого к сцене, взгляд. — Приятельские. Мне тоже удобнее неформально. А Чонгук, пытаясь успокоить грохочущее сердце, не может вслушаться в слова песни, подмечая всё в происходящем за своей спиной разговоре. Чувствует себя неловко и не решается пока вернуть внимание их столику. Он действительно думает, что его губы не в порядке. Чимин продолжает: — Тем более, кажется, мы с тобой ровесники. Стоп. — Ох, правда? А сколько тебе? Спина Чонгука напрягается. Он хмурится. Какие ещё ровесники? Джисону под тридцать, а Чимину не может быть больше двадцати пяти. Не должно быть! Чонгук уверен, что он мла… — Двадцать семь. А тебе? В Чонгуке застывает всё: и душа, и тело, — пока позади продолжается ненавязчивый разговор. — Ого! Ты так молодо выглядишь. Я думал, ты либо ровесник Чонгука, либо даже помладше, — восхищённо выдыхает Джисон. — Мне двадцать девять. Опять я самый стар… — он не успевает договорить, как Чонгук, впившись взглядом в самодовольно ухмыляющегося Чимина, выпаливает: — Тебе двадцать семь?! Брови Чимина удивлённо летят вверх. С лукавой ухмылкой он подпирает кулаком щёку и с хитрым прищуром смотрит в удивлённо распахнутые глаза Чонгука. — Да. Будешь звать и меня хёном? Повисает тишина. У Чонгука скоро сердце откажет качать кровь, потому что Чимин откровенно флиртует, а его это откровенно заводит. Байкер, стриптизёр, с острым пробитым языком и проколотыми сосками, с крепким членом, до одури сексуальный и притягательный омега-гей, готовый испить до дна Чонгука. Его хочет Донук, на него восхищённо смотрит Джисон, на него оглядываются альфы в баре и он… Чимин — Чимин-хён. Это удар под дых. Чонгука не должно подобное заводить. — Хм. Вы чего? — спрашивает Джисон. И Чонгук понимает, что пялится как загипнотизированный кролик в глаза змея-искусителя Чимина. Смущается. Отводит взгляд. — Ничего, — недовольно бросает он и усаживается ровно. Старается не замечать, как под столом к нему прикасается колено Чимина. Потом толкает его. В груди поднимается жар. — Что пьёшь? — спрашивает друга. — Вино. Как обычно. — Стой, почему ты проигнорировал мой вопрос? — наклонив голову, спрашивает Чимин и пытается заглянуть в глаза. — Ты такой грубый. — Чем же, Чимин? — прислонив руку к груди, Чонгук намеренно выделяет тоном имя, обозначая, что не собирается называть его теперь хёном. — Загибай пальцы: неуважительно относишься к старшим, угрожаешь, дерёшься, обзываешься, игнорируешь, а теперь ещё и не хочешь называть меня хёном. Почему? Что я сделал тебе? — театрально возмущается Чимин. А в голубых глазах пляшут черти. Чонгуку запрещено в них смотреть, когда они не наедине. Приняв правила, он ухмыляется и, закусив губу, прислоняется под столом своей ногой к его, и Чимин сбавляет напор довольной улыбкой и ответным касанием. Джисон только и успевает стрелять в них глазами и тактично молчать. — Хорошо, Чимин-хён. Прошу, прости меня за моё неуважение, — кажется, флиртующий Чонгук забывает, с кем сидит за столом. Неудивительно. Когда он смотрит на Чимина, остальной мир меркнет и смазывается будто заблюренный фон на экране телевизора. И в этом фильме Чимин — главный герой. Сердце быстро стучит, на Чонгуке глупая улыбка и горящие глаза, а в мыслях только мягкие, как зефир, губы, на которых тоже улыбка; которые Чонгук ещё несколько ничтожных минут назад не выпускал из своего плена. Ещё у Чимина есть родинка на точёной ключице, которую Чонгук по глупости пропустил, пока вылизывал невозможно вкусную шею — теперь без утайки можно смаковать её малиновый вкус. — Ты прощён, — звучит его чистый тон нежного голоса. Чимин отчего-то сегодня выглядит в разы красивее. — Я принесу выпить, — произносят его губы, и Чонгук, смотря на них заворожённо, заторможенно кивает. Чимин уходит. Чонгук невзначай провожает его взглядом, пока не раздаётся за спиной: — Кхм, — на лице Джисона понимающая улыбка, которую он прячет за бокалом, отпивая вино. — Так что… Вы поладили? — Да, — подперев рукой щёку, тянет Чонгук. — Столько всего произошло за вечер… И всем этим не терпится поделиться. Глянув на Чимина, делающего заказ у бара, Чонгук наклоняется над столом и шепчет так же с готовностью наклонившемуся Джисону: — Давай быстрее, пока его нет. Они как настоящие подружки-сплетницы: глаза горят, на лицах яркие улыбки. Чонгук рассказывает всё, абсолютно всё: о воскресном вечере в парке аттракционов, о букете пионов, который он так смущался дарить; о разговоре по душам в баре и о том, как Чимин под угрозой увольнения согласился ему помочь. Протянул руку. Он говорит о бесконечной переписке и о том, какой Чимин смешной и совсем не такой, каким может показаться на первый взгляд. Говорит о байке и ветре, который бил в лицо, пока они гнались за багровым закатом; о трепете и ночном городе с высоты птичьего полёта. Чонгук говорит о том, как наконец почувствовал себя свободным. Он ведает обо всём. Но сохраняет в тайне их поцелуй. Поцелуи. Множество поцелуев: с разным окрасом и оттенком эмоций. Чонгук умалчивает о том, как чуть не сошёл с ума, ощутив вкус губ Чимина. Не говорит и том, что впервые испытал подобное — то чувство, когда нутро прожигает насквозь; когда сшибает с ног; когда голова кругом не от вина. Он мечется застеленным радостью взглядом по лицу Джисона и замолкает, когда тот, опустив намеренно глаза на его истерзанные поцелуями губы, ухмыляется. Догадался? Несмотря на то, что он личный помощник его главного врага — Донука, — Чонгук доверяет ему. Порой, будучи очарованным первым впечатлением, даёшь шансы опять и опять человеку, который всего навсего «не твой». Нужно быть категоричным: в выборе книг, фильмов, друзей, возлюбленных — всего, что хоть на малую долю способно проникнуть в разум. И Чонгук, несмотря на промахи и падения, хочет и старается следовать данному правилу. Потому до Джисона настоящим другом он никого не признавал. Хоть и мог говорить что угодно — тысячи льстивых фраз, за которыми не было ни грамма веса. Миру, в котором он живёт, важно, чтобы ему беспрекословно повиновались, а Чонгук всего лишь ловко научился играть по его правилам: расправленные плечи, вежливая улыбка, мягкий голос, лесть. Манипулировать людьми — не прихоть, а способ выживания. Потому, сорвав слой масок, ему сейчас так хорошо обнажить истинное лицо. Выдохнуть. Расслабить плечи. И, опустив подбородок, тихо смеяться, толкая друга под столом. Чуть позже Джисон узнает всё о первом в жизни Чонгука гейском поцелуе, но не сейчас. Не тогда, когда на них, облокотившись о барную стойку, оглядывается такой же молчаливо улыбающийся Чимин уже с двумя наполненными кружками. Тот думает ни о чём и о многом. Например, как красивы волосы Чонгука, когда они спадают непослушными волнами ему на глаза. Как те сверкают радостью и тёплыми бликами света настольных ламп, когда он оборачивается и стреляет в него, Чимина, игривым взглядом. Как красива искренняя улыбка и манера говорить: заправлять вьющуюся прядь за ухо, морщить нос, цеплять пальцы в замок или взмахивать рукой и, уставившись в потолок, щуриться, подбирая нужные слова. Его смех, голос, аромат, фигура, рост, губы, ресницы, шея, плечи, ключицы — всё до безумия красиво. Очарователен. И Чимин, под действием чар Чонгука, не может оторвать от него взгляд. Мечтает стать однажды ему таким же близким, как Джисон, которого он то и дело шлёпает по руке или, подставив ладонь ко рту, пытается что-то незаметно прошептать сквозь гул зала. И Чимин мечтает не о той «близости», что была у них минутами ранее. Он хочет, чтобы Чонгук мог доверять ему самое сокровенное: делить горести и радости. Глупо — лететь, сломя голову, даже не в раскрытые объятия. Чимин в курсе. Он реалист. А ещё влюблённый и «мечтать не вредно». Чонгук выглядит как неземное создание, упавшее в их бренный мир прямиком с небес. Пахнет раем и домом: у Чимина от диффузора до кондиционера — всё с ароматом Чонгука. Нежный пион. Играет музыка. Поёт группа. Смеются посетители. Подперев ладонью подбородок, Чимин постукивает пальцами по растянутым в улыбке губам и чувствует себя таким глупым. По уши глупым в Чонгука. Здесь, у бара, Чимин даёт себе волю любоваться им без утайки. Ждёт, когда они с Джисоном перемоют томному вечеру кости и, вздохнув, неспеша бредёт с выпивкой к столу. А Чонгук, будто ощутив его приближение, стреляет радостным взглядом не просто в Чимина, а в его дрогнувшее сердце. — Эй. Ты долго, — говорит ему стрелок. — Скучали? — ухмыляется Чимин, бережно опуская бокал перед ним. — Успели, — Джисон расслаблен, говорит с ним, как со своим. Значит, разговор прошёл успешно. Упав на стул, Чимин отпивает пиво и слышит недовольное: — Ты же за рулём? — Чонгук косится на его бокал. — Расслабься, цветочек. Здесь нет алкоголя, — с привычно дерзкой ухмылкой отвечает он, но, поняв, что ляпнул лишнего, напрягается и напряжение прячет за новым глотком, бросив на Джисона внимательный взгляд. А тот сидит, будто и не слышал ничего — никакого «цветочка». Пялится на кружку Чонгука и спрашивает: — С каких пор ты пьёшь пиво? — Это малиновый сидр, — отвечает за него Чимин. — О! Малиновый? Я пробовал только яблочный и вишнёвый. Можно? — указывает он на бокал, и спокойный как удав Чонгук кивает. Правда, сразу теряет покой, когда друг, довольно замычав, решает осушить чуть ли не половину. Сложно объяснить это чувство, но отчего-то чужая симпатия к малиновому вкусу Чонгуку кажется неприятной. Вскочив со стула, он с натянутой улыбкой забирает свою кружку. — Так, всё! Я же дал тебе только попробовать. — Посмотри на него, — с необсохшей пеной на губах возмущается Джисон, широко распахнув глаза, пока довольный Чимин, подперев ладонью щёку, смотрит. Смотрит на него, Чонгука, залпом осушающего остаток сидра. — Для друга зажал. — Джисон-хён, я угощу тебя. Не переживай, — бросает он, не сводя взгляда с объекта симпатии. А затем замирает. Мерцающая капля сидра, попав мимо рта, рассекает бархат розовой щеки и, скатившись по напряжённой шее, умещается во впадинке ключицы. Чимин сглатывает. Чонгук, сделав последний глоток, ударяет дном кружки о стол и, упав на спинку стула, облизывает губы. Губы, которые Чимин целовал. — Ты выпил половину! — Брось! Ты не можешь сердиться на меня из-за какой-то выпивки! — улыбается Джисон. — Хотя чего мне ожидать от человека, который заливает свой латте малиновым сиропом? И Чимин отмирает. Сморгнув ступор, прислушивается. — Ты на что намекаешь? — Я не намекаю, а говорю прямо. Ты помешанный сладкоежка! — Я? — Скажи ещё, что нет. — Пф… Нет. — А кто съел весь пирог Мёнсо с малиновой начинкой? — Не ел я весь! — хлопает Чонгук по столу от возмущения и улыбается, когда Джисон раздаётся заразительным смехом. — Ладно-ладно! Ты просто хотел пить. Что ж, тогда я пойду принесу нам ещё. А то мы уничтожили твой сидр. — Да брось, Джис… — Тш! — прерывает все пререкания он и, поправив причёску, устремляет кокетливый взгляд куда-то за их спины. — Там альфа, с которым мы полвечера в гляделки играем. — Господи, я уже подумал о чистоте твоих намерений, — выдыхает Чонгук и получает от него шлепок по плечу. — Мечтай. Покачивая бёдрами, Джисон плавно поступью уходит к бару, а Чонгук, окинув его напоследок взглядом, вдруг замирает. Сердце ударяет в рёбра. Удар остаётся незаблокированным. В голове внезапно выстраивается вся логическая последовательность произошедшего, которая не плавно, а резко толкает к последнему звену данной цепи — Чимин. И Чонгук не стесняется своих вкусовых предпочтений, но всего за пару минут они с другом раз двести сказали о малине и о том, какой Чонгук фанатик-сладкоежка. Неловко. Он поворачивается к столу и, боясь поднять глаза, зачем-то поправляет волосы. Заправляет прядку за ухо. Вздыхает. Видит руки Чимина, пальцы, что трут край бокала, и к щекам приливает жар — от алкоголя. — И чего ты смутился внезапно? — мягким тоном задаёт вопрос в лоб причина всех его остановок сердца. Стрельнув в него глазами, Чонгук рдеет и пожимает плечами. А Чимин светится, точно лампочка, пристально следя за каждым его движением, и закусывает губу. Становится жарко. — Ничего, — старается придать себе более непринуждённый вид Чонгук и, не в силах держать зрительный контакт дольше двух секунд, опускает взгляд. Скользит им по острой линии челюсти и, замерев, смотрит ниже: туда, откуда Чимином пахнет больше всего. Его шея. Его горячая, беззащитная шея, на молочной коже которой уже расцвели алые следы преступления Чонгука. А ниже эта чёртова родинка на хрупкой ключице, которая не даёт покоя весь вечер, заставляя быть очень-очень жарким. Воздух сгущается, и вместе с ним сладкий аромат Чимина. Подняв взгляд на его плюшевые губы, Чонгук выдаёт себя с потрохами томным вздохом. И тогда Чимин, аккуратно окинув тёмный зал взглядом, придвигается ближе и обжигает ухо, щёку и шею Чонгука шёпотом, рассыпая мурашки по его напряжённым плечам: — Хочешь сладкого? Чёрт. Никогда в жизни Чонгук не становился мокрым по щелчку пальцев. Сердце проваливается куда-то глубоко вниз и начинает пульсировать, гоня по телу волны огня. В горле пересыхает, и он, прикрыв глаза, выдыхает: — Молю, не делай так. — Я стараюсь. Но мне тяжело. Помоги мне, — голос Чимина тих и мягок. Говорит почти мурча, не открывая рта. От него исходит тепло, хочется прижаться. И Чонгук, не ведая, что творит, повинуется порыву, прислоняясь к его груди плечом. — Как? — Прекрати вести себя соблазнительно. — Но это ты ведёшь себя так, — кокетливо возмущается Чонгук и, отпрянув, бросает на него взгляд из-под веера густых ресниц, беспощадно сжигая Чимина дотла. — Не отрицаю. Но ты начал первый. Каждое твоё признание в любви моему аромату заставляет меня быть… — он томно вздыхает и, намеренно указав взглядом вниз, ещё тише заканчивает: — очень напряжённым. — Чимин, — в голосе, глазах и наклонённой голове — осуждение, но в цветочном аромате иное. И Чимин, не удержав себя в руках, придвигается непозволительно близко и, прикрыв глаза, затихает. Сердце подскакивает к горлу и заходится лихорадкой. — Ч-что ты делаешь? — не двигаясь, не отдаляясь, не препятствуя, а напротив, повернув голову и открыв ещё больший доступ к своей голой шее, шепчет Чонгук. — Ты знаешь, — так же тихо отвечает Чимин и убивает его выстрелом в живот: — дышу тобой. Всё нутро прошивает мимолётной вспышкой, а Джисон, подарив последнюю улыбку альфе, берёт наполненные бокалы и… — Чимин-Чимин-Чимин, он идёт, — толкает его Чонгук. И пока Джисон не успевает повернуться к ним, Чимин на ватных ногах поднимается из-за стола. — Я отойду, — не смотря на взволнованного Чонгука, хрипит он прежде, чем уйти к уборным. Кажется, удары сердца сотрясают не только грудь, а всё тело. Чонгук чувствует их даже в голове, когда испуганно вздрагивает из-за голоса подошедшего друга. — Твой малиновый сидр. А где Чимин? — Покурить отошёл, — безбожно врёт он. Спасибо, — кивает, придвинув бокал. Не в силах унять дрожь в пальцах, Чонгук прячет их под стол и, как загипнотизированный, следит за пузырьками в золотом напитке. В паху оседает тяжесть. Сладко тянет. И Чонгук слышит себя со стороны: — Последи за телефоном. Я в туалет. — Конечно, — отвечает ничего не подозревающий Джисон. Ухмыльнувшись, Чонгук поднимается со стула и, подавив в себе нужду сорваться с места, неспеша идёт к уборным. Адреналин пробивает дрожью каждую нервную клетку. Трепещет сердце. В ушах поднимается шум, что даже музыку на фоне перестаёт быть слышно. Всё затихает: все процессы жизнедеятельности, — когда он толкает дверь. Сердце проваливается вниз. Их взгляды встречаются в отражении зеркала. Ополаскивающий руки Чимин замирает, пока Чонгук проходит внутрь и захлопывает дверь. На губах Чимина рисуется лукавая усмешка. Выключив воду, он отрывает бумажное полотенце, вытирает руки, словно готовящийся к важной операции хирург, и, бросив смятую салфетку в урну, одёргивает футболку. Зачесывает пепельные волосы назад, облизывает губы и с непоколебимым видом направляется к кабинкам. Чонгук следует за ним. Горит заживо. Пылает щеками, шеей, плечами, грудью. И заходит в самую последнюю, пока Чимин, как истинный джентльмен, придерживает дверь в его персональную клетку. Шаг. Дверь захлопывается. Щелчок. Когда их взгляды сталкиваются, сердце впечатывается в рёбра и, ощутив, что попалось в ловушку, начинает метаться по грудной клетке. Места катастрофически мало, чтобы сделать полноценный шаг. Но Чонгук и не хочет отступать. Он судорожно выдыхает и сам подходит ближе. Смотрит в глаза. У Чимина расширяются зрачки, как у дикого хищника перед броском на добычу. Сводит живот. — Только ничего не говори, — судорожно выдыхает Чонгук. Опустив взгляд на его губы, Чимин пьяно ухмыляется и сипло отвечает: — Я не собирался. И, схватив за плечо, меняет их местами, выбивая ничтожные остатки воздуха из лёгких. Так близко. Можно разглядеть узор на голубой радужке, едва заметные поры на крыльях носа, контур невозможно пышных губ. Колени дрожат и слабнут. Как и сам Чонгук. — Н-нас заметят, — внезапно говорит он, будто не сам пришёл к Чимину. — Тогда мне отойти? — выдыхает в приоткрытые губы тот. Веки с дрожащими кисточками ресниц опускаются, и Чонгук отвечает: — Нет. Вспышка. Взорвав грудную клетку, она сжигает лёгкие, живот и пах, когда он чувствует мягкие губы Чимина. Его горячий упругий язык врывается в рот с напором, и Чонгук, задержав дыхание, забывает, как дышать. Он хмурится и, превозмогая дрожь, отвечает. Сам обнимает, прижимает к себе крепче и, наклонив голову, углубляет поцелуй. А на обратной стороне век взрываются звёзды, сыпятся искры. Каждый вдох — уничтожение: сладкие феромоны Чимина проникают в пазухи и, осев на корне языка, наполняют лёгкие сладким ядом. Руки ползут под тонкую футболку совершенно бесстыже, обжигаются о жар тела, которым Чимин вжимает его, безвольно сдавшегося, в дверь. Чонгук думает, что умрёт. Задохнётся. И оставит здесь, на кафельном полу, в сортире бара, остывать своё сердце. Потому что Чимин… Чимин поглощает его душу. Целует жадно, словно его губы — всё, о чём он мечтал долгие годы. Будто Чонгук — вода, а он — скитающийся по пустыне странник. Не «словно» и «будто» — Чимин, отдав богу душу, и сам себя таковым считает. Лижет, прикусывает, всасывает язык Чонгука в рот и жадно — жадно вдыхает аромат его феромонов. Рассыпается мурашками, проникает горячими ладонями под слой его одежды и жмурится от удовольствия. А под пальцами покрытое лёгкой испариной его жаркое тело. Мир сужается до бара. До уборной. До кабинки. А затем — до точки, где они сплетаются языками; где Чонгук, обняв его шею, прижимает к себе и, хмуря брови, целует с неменьшим напором. Он дышит, тяжело дышит, как и Чимин им. Кто бы мог подумать, что Раем окажется тесная кабинка туалета. Совершенно не романтично, не вкусно, грязно и не красиво. Чимину нужно было не соглашаться на бар. Хотя наилучшим исходом событий для него могло только стать то, где он запер бы Чонгука у себя дома и самозабвенно томно пожирал. Целовал бы его губы, его плечи, его шею, грудь, живот, талию и бёдра. Он бы зарылся лицом меж его ног и не дал уйти, пока не испил бы до дна. Перед глазами тьма. Голова идёт кругом. Кафель плавится и течёт. Манит потерять равновесие, оступиться и упасть на него. Но у Чимина высокие чувства к человеку, который, поступая с ним совершенно низко, тянет за шлёвки джинсов и впечатывается своей эрекцией в его, выбивая из лёгких весь воздух. Грязный стон разбивает Чимина на части. Давление на напряжённый член посылает разряд импульсов с паха на живот. Они разлетаются по всему телу. Не описать, каких сил стоит Чимину оторваться от истерзанных им же губ и затуманенным взором окинуть разгорячённого, запыхавшегося, с растрёпанными волосами причину его катастрофы. — Чонгук… — едва успевает выдохнуть Чимин, чтобы призвать к здравомыслию, но все его попытки грубо пресекают: — Заткнись. Ты обещал ничего не говорить. И тянут. Тянут в бездну. Преклонив перед ней голову, Чимин сдаётся, утопая в новом поцелуе. Неистовом. Диком. Запретном и страстном. Зарывшись пальцами в кудри, Чимин сжимает их и, втираясь членом в крепкую эрекцию, слизывает с языка тихий стон. Влажные всхлипы потерянного в удовольствии Чонгука — музыка для ушей. Чимин атакует его шею, лижет вдоль запаховой железы и, втянув тонкую кожу в рот, вовремя отпускает. До появления следов. Однажды, он клянётся себе, что украсит всё тело Чонгука отметинами. Украдёт. Вплетёт свой аромат в его и будет до остановки сердца дышать им. В ушах стучит кровь. Она, вскипая в венах, обжигает органы. Чимин уже безостановочно лапает его под одеждой и в перерывах между поцелуями — молит: — Останови меня. Чонгук, останови сейчас. — Нет. Его голос дрожит, а Чимин рычит и оставляет последний поцелуй на губах. Вспыхнувший аромат пионов сносит голову, сбивает с ног — на кафельный пол. В голове пустота. Пальцы бьёт дрожь. Те ловко расстёгивают пряжку ремня. К чёрту всё. Пошло оно. Вот так и закончится их первый поцелуй — грязным отсосом в сортире. А Чонгук зарывается в его пепельные волосы, сжимает, тянет к своему паху жадно, моляще и тяжело дыша. Уткнувшись лбом в тугой живот, Чимин прикрывает застеленные влагой глаза и жадно втягивает насыщенный аромат омежьих феромонов. Чонгук течёт. Жаждет его ласки. И кто он такой, чтобы отказать ему в ней? Стягивает горло, обжигает, не даёт продохнуть. Чимин, как выброшенная на берег рыба, хватает воздух ртом и ловит вспышки на обратной стороне век, пока поясницу и пах лижет языками пламени. Распахнув глаза, он поднимает застеленный похотью взгляд на Чонгука и немеет. Тот, превозмогая сладость истомы, безотрывно смотрит в ответ потемневшими глазами. Кудри взбились. Спадают на румяные щёки. Рубашка расстегнулась и съехала с плеча, оголяя острую ключицу. Он гладит по голове, пропускает волосы Чимина через татуированные пальцы, когда тот, прислонившись щекой к его ещё не расстёгнутой ширинке, выдыхает: — Что ты делаешь со мной? — А ты? Отпрянув с безумной ухмылкой, Чимин высовывает проколотый язык и, не разрывая зрительного контакта, обводит им контур вздымающегося члена через грубую ткань джинсов. Всхлипнув, Чонгук непроизвольно подаётся навстречу. — Я такой мокрый, — раскрывает шёпотом он свой секрет. Чимин знал. Чувствовал. Но услышать подобное из уст омеги, от которого дрожит душа, выше его сил. Мир кренится в сторону, но Чимин непоколебим: сжав челюсти, меняется во взгляде и с видом расчётливого убийцы рывком расстегивает пуговицу на штанах. Вжикает молнией ширинки. Собирается убрать за собой всё, что собственноручно сотворил с Чонгуком. Перед глазами внезапно проносятся сцены их ссор, слёзы ненависти, надменные взгляды, крики, оскорбления. В ушах набатом стучит стальной голос Чонгука: «Ёбаная шлюха!». И его скулящий стон в реальном времени бьёт контрастом по щеке похлеще тех пионов, что они разодрали в ночном парке. Разбивает все непрошенные мысли, которые отчего-то, напротив, толкают к точке невозврата. Чимин шлюха для Чонгука — отсосет ему, отлижет, оттрахает пальцами и возведёт в душной кабинке на небеса, вопреки всем угрызениям совести. Чимин поднимает взгляд. Хищно скалится. Тянет джинсы за шлёвки вниз. Хлопает дверь. И они застывают. Испуганно впившись широко распахнутыми глазами друг в друга, задерживают даже дыхание. «Господь, если ты есть, пожалуйста, пусть это будет не Джисон», — молится Чонгук. Но либо бога нет, либо ему не по нраву прикрывать гомосексуальный срам, который учинили его непослушные сыновья, потому что, вопреки всем молитвам, эхом раздаётся голос Джисона: — Чонгук, ты здесь? Нет. Душа Чонгука, покинув тело, оставила его ледяным камнем вжиматься в дверь. Сердце тоже, отказав в работе, падает в желудок. А Чимин, заметив панику, поднимается с колен и, обняв его раскалённую щёку ладонью, прижимает указательный палец к губам, вслушиваясь в цоканье шагов и повторное: — Чонгук? «Не бойся», — беззвучно шепчет Чимин и, чтобы унять страх Чонгука, оставляет мягкий поцелуй на его губах. Прикрыв глаза, тот кивает. Оглянув стены на наличие путей отступления, Чимин понимает: окон нет — нет спасения, а кожаные мысы ботинок в щели под дверью говорят о том, что пора сдаваться. По его взгляду Чонгуку становится ясно, что вот и всё. Конец. Он зажмуривается. Звенит тишина. Кажется, что проходит вечность перед тем, как раздаётся вздох и голос Джисона: — Чонгук, Донук не прекращает звонить. Вас давно нет. Выходите. И он уходит, чеканя кафель каблуком, пока в Чонгуке происходит целая революция и переосмысление произошедшего. Распахнув широко глаза, он пронзает Чимина недоуменным взглядом и выдыхает: — О нет. — Тихо, Бэмби, тихо, — ласково успокаивает тот, заключая его лицо в ладони. — Без паники. Мы всё ещё можем что-то придумать. — Придумать?! — орёт шёпотом Чонгук, сбрасывая с себя его руки. Нечем дышать. Нужно пространство или хотя бы улица, чтобы замедлить разогнавшееся сердце. За секунду из ледышки Чонгук превращается в необузданное пламя. Раскаляется щеками, задыхается пожаром. Лёгкие сдавливает. Скручивает живот. — Какого хрена мы наделали?! Наделали? Что Чонгук имеет в виду? Он жалеет? Чимин меняется в лице лишь на мгновенье, затем сбрасывает испуг и вновь становится мягким. — Это недоразумение, милый. Ты выпил залпом. Я — по омегам. Всё нормально, слышишь? Чимин только думает, что сохраняет непоколебимый вид, а Чонгук, читая эмоции людей как раскрытые книги, раскусывает его по суженным зрачкам, едва заметно дрогнувшему голосу и взволнованному взгляду, которым он носится по его лицу. — Ты о чём? — останавливает панику он. — Я блять не испугался несостоявшегося перепиха в туалете. Я испугался, что нас спалил мой друг, который должен был узнать всё о нас не так. Не в сортире, Чимин! Несмотря на повышенный тон, Чимина и впрямь отпускает. А Чонгук, окинув его насмешливым взглядом, дразнит: — Недоразумение, значит. — А что? Как ещё назовёшь это? — Чимин хватает его за руку и ладонью даёт ощутить то, что даже под испугом не упало. — Господи, Чимин! — одёрнув руку, вдруг краснеет Чонгук и, отвернувшись, принимается застёгивать свои штаны. — Ты совсем безумный? — Да, — честно отвечает Чимин, обнимая его со спины. — Я без ума, — шепчет он и, запустив ладони под футболку, гладит живот. — Разве не заметно? — и мягко кусает за шею, пока Чонгук ослабшими пальцами открывает дверь. — Такое трудно не заметить, — с довольной улыбкой бросает он, выходя из кабинки. Не произносит ответного вслух, но, кажется, Чимин и без слов понимает, как Чонгуку вышибает ум рядом с ним. — Так что с твоим другом? — спрашивает Чимин, следуя за ним. — Ничего. Некрасиво вышло. Но не думаю, что он обиделся бы на такое. Скорее, для него это… — Чонгук замолкает, не зная, оскорбит ли Чимина то, как Джисон сексуализирует однополые отношения. — Не знаю. Короче, я уверен, что он в норме, — наконец бросает на пути к выходу из туалета, но его останавливают. — Представь себе, — положив ему на плечо подбородок, выдыхает Чимин, прижимая к себе, — твой изменник-муж звонил тебе, пока ты занимался всякими нечестивыми штучками с его стриптизёром. Скажу больше, стриптизёр, который не раз отказывал ему в привате, собирался ублажить тебя ртом. Его горячее дыхание рассыпает по телу мурашки, как и тёплая ладонь, поглаживающая тугой живот. Если Чонгуку никогда не нравились омеги в столь откровенном понимании, как Чимин, то это не значит, что он железный; что его не ведёт от всех этих касаний «невзначай» и томного шёпота. — Идём, — единственное, что он может выдавить из себя, заливаясь краской. — Ты завёлся, да? — Ой, всё. Закатив глаза, Чонгук мягко выпутывается из его объятий и выскальзывает из уборной. Завёлся — мягко сказано. Ему обожгло лёгкие от одного лишь осознания, что Донук теперь на его месте. Тревожится, волнуется, названивает, ищет, боится потерять — всё это чувствовал Чонгук, пока Донук мял задницу Чимина, просиживая своё личное ви-ай-пи-кресло в элитном стрип-клубе. А Чонгук… Чонгук рыдал, чувствовал себя покинутым и ненужным. Не мог понять, что же он сделал не так, что его променяли на… Оглянувшись, он видит Чимина, свет и неприкрытую радость в его глазах. Злость исчезает. Перестаёт гореть внутри злорадство. Потухает чувство отмщения. Испаряется из мира всё, кроме него, ласкового улыбающегося ему, Чонгуку. Похоже на магию. Там, в душной кабинке туалета, в мыслях не было ни мужа, настырно трезвонящего; ни друга, их ожидающего. Если бы в тот момент ему задали вопрос «как тебя зовут?», Чонгук бы едва вспомнил. Сбавив шаг, он невзначай равняется с Чимином и, смотря перед собой, через улыбку тихо говорит: — Ты красивый. А Чимин, удивлённо повернув к нему голову, изумляется. Есть много слов, чтобы ответить, но он забывает их все. Огибая столы, они бредут сквозь тёмный зал плечом к плечу. Играет гитара, поёт музыкант. Его песне улыбаются посетители, и Чимин мечтает, чтобы они все исчезли, чтобы остаться с Чонгуком наедине. А тот, подбежав к столу, падает напротив залипающего в телефоне друга и, отыскав номер мужа, звонит. Стрельнув взглядом в подошедшего, не менее растрёпанного, чем Чонгук, Чимина, Джисон давит смешок и опускает глаза в экран прежде, чем его любопытство становится заметным. Музыка затихает. Группа уходит со сцены, и Чонгук, прижимая телефон к уху, с непониманием оглядывается. — У них перерыв, — слышит он голос Джисона и, кивнув, прикрывает глаза, пока в динамике раздаются длинные гудки. — Ты где? — холодный, как сталь, голос мужа отрезвляет. Он зол. Даже не здоровается, и неудивительно: время стремится к полуночи, а Чонгук пропал и домой пока ещё точно не собирается. — В баре с другом, — как можно непринуждённее отвечает он, а Чимин, откинувшись на спинку стула, вытягивает под столом ногу и, встретив заинтересованный взгляд Джисона, улыбается ему. И тот отвечает неменьшим дружелюбием, стреляя глазами то в него, то в Чонгука. Кажется, сложившаяся ситуация его ничуть не смущает, но он явно жаждет пояснений. — Почему не отвечал? — тем временем спрашивает Донук. — Был в туалете. — Когда домой? «Никогда!» — ответ, который остаётся непроизнесённым. Чонгук вскипает, точно чайник: вспыхивают щёки, в висках начинает пульсировать злость из-за требовательного тона, во лбу — зудеть раздражение. Он не хочет разговаривать сейчас с Донуком, а особенно выслушивать его нравоучения, которые точно последуют, если не применить нужную тактику. Но здесь — здесь Чонгук ас. — Мой альфа соскучился по мне? — смягчив голос, нараспев спрашивает он. Челюсти всех сидящих за столом одновременно падают. Две пары глаз пронзают его недоуменными взглядами. Пожалуй, этого Чонгука они видят впервые — ещё один образ из множеств его персональной коллекции. Сейчас Чонгук цепляет маску мягкой зайки или, как угодно, сладкой принцессы, не терпящей отказа от своего сильного альфы-самца, защитника и покровителя. А Донук, как и полагается, неосознанно вступает в игру, тоже смягчая голос: — Конечно, моё сокровище. — Ммм, — кокетливо тянет он, в упор не обращая внимания на друга и новоиспечённого… любовника? Ужасное слово. Чонгук его мысленно отметает, продолжая: — Тогда я совсем скоро приеду. Посижу ещё немного с другом, а то мы сто лет не виделись. Кстати, представляешь, — тараторит он и оборачивается, — здесь живая музыка. Я подумал, почему мы не ходим на какие-нибудь джазовые вечера? Давно никуда не выбирались. Я бы очень хотел здесь оказаться с тобой. Чонгуку даже не стыдно и не жаль за ложь. Последний человек на земле, с кем бы он хотел оказаться в одном помещении — беспощадный разбиватель сердец, муж, изменник, Донук. А тот тает, как забытое на лавке мороженное в июльский день, растекаясь в очередных обещаниях, которым, как всегда, не суждено будет сбыться за жалкими оправданиями «работа, командировка, совещание, собрание, Инчхон» — Unholy Dreams. Любимый стрип-клуб, где, конечно, есть представления, но мужей в такие места водить не принято. Он говорит: — Обязательно сходим, звёздочка, — а затем делает то, что заставляет окоченевшее сердце отмереть: смеётся. Тепло и ласково, так, как любит Чонгук. Внезапно накатывают чувство вины и угрызения совести, и тогда Донук, с тоской вздохнув, сквозь улыбку говорит: — Даже не думал, что так скучал по твоему ласковому голосу. Ты выпил? Звучишь как раньше. — Чуточку, — тянет Чонгук, всем телом ощущая неловкость перед присутствующими. В трубке опять раздаётся тихий смех и бархатный голос: — Ну, раз чуточку, тогда ладно. Отдыхай. Давно не видел тебя таким. Только будь аккуратнее. Люблю тебя. — И я тебя, дорогой, — чуть ли не мурчит Чонгук и, сбросив вызов, швыряет телефон на стол, а следом умывает пылающее лицо ладонями. Стыдно, что всем за столом пришлось лицезреть столь мерзкий спектакль. Повисает молчание, которое после продолжительных секунд разбивается синхронными аплодисментами. — Вы чего? — удивлённо поднимает глаза он. — Эта игра заслуживает аплодисментов, — смеётся Джисон. — Здесь живая музыка, представляешь! Не скучай, милый! — повысив интонацию пародирует Чимин и, получив тычок в бок, хватает Чонгука за палец. — Эй! А сам-то? — с наигранной обидой спрашивает тот. Ведь Чимин, как никто, умеет играть. — Никто не отрицает, — играет бровями он. — Приятно знать, что мы одного поля… ягодки. — Мой альфа соскучился по мне? — дразнит Джисон. — Ты тоже получишь! Все смеются. — Профессиональный манипулятор. С тобой опасно иметь дело, — игриво журит Чимин, и взгляд Чонгука замирает на его сверкающих голубых глазах. Уголки губ тянутся вверх, он дёргает захваченным пальцем не в целях освободиться, а Чимин едва слышно спрашивает: — Да? От его тихого голоса и мягкой интонации сердце начинает трепетать, а в груди разливается тепло, но в реальный мир их возвращает тактичный кашель: — Кхм, — привлекает внимание Джисон и, поймав их разомлевшие взгляды, ухмыляется, пока Чонгук вытягивает палец из захвата. Он только раскрывает рот, чтобы неловко объясниться, но друг перебивает мягким предложением: — Если хочешь, мы можем поговорить об этом позже. Звучит весьма соблазнительно для того, у кого живот стягивает волнением. Закусив щёку изнутри, Чонгук переводит взгляд на Чимина в попытке найти в его глазах поддержку и находит. Вздохнув, он, преисполненный уверенностью, устанавливает зрительный контакт с Джисоном и начинает: — Мы немного… — но запинается. А что немного? Немного поцеловались? Немного решили порукоблудить? Нет. Чимин тут немного собирался отсосать мне в туалете. Мысленно хлопнув себя по лбу, Чонгук затягивает с молчанием и, ощутив нарастающее волнение, теряется. Что говорить? Он снова смотрит на Чимина, будто ответ может быть написан на его лбу, а тот с мягкой улыбкой вздыхает и поворачивается к Джисону. — Я зажал Чонгука в кабинке и пытался поцеловать. Думаю, он рассказывал, что я гей? — легко бросает он, даже не поведя бровью. Широко распахнув глаза, Чонгук хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и от шока не понимает, что сказать. «Что? Как? Нет! Зачем ты врёшь? Всё не так!» — вихрем проносятся в голове слова, но ни за одно он не успевает ухватиться прежде, чем друг отвечает: — Клёво, — и жмёт плечами, будто принял всё сказанное за истину. А затем на его губах рисуется усмешка, и он спрашивает: — В член, я так понимаю? Вздохнув, Чонгук неожиданно давится воздухом и, закашлявшись, пытается вставить слово, пока Чимин, хлопая его по спине, с довольной улыбкой кивает: — Ага. В член. Возможно, Джисон не лишён обоняния, что вполне логично, или, быть может, он слышал, как Чимин поднялся с колен, но, найдя подтверждение своих догадок, он меняется. Зрачки наполняются безумием, и Чонгук знает это взгляд. Этот восторг. Эту радость. Он улыбается как умалишённый и, хлопнув по столу, по слогам проговаривает: — Это же о-ху-ен-но! — Спасибо. Я старался, — пошло ухмыляется Чимин и тянет вставшего на выход Чонгука обратно на стул. И ничего такого, просто при разговоре присутствовать расхотелось, всё равно толку от него ноль. У Чонгука получается только мастерски изображать лупоглазую рыбу с безвольно распахнутым ртом, но Чимин так не считает: — Стой-стой. Куда собрался? Ты же хотел представить меня другу. Представить другу Чимина в качестве приятеля и сказать о поцелуе Джисону, который шипперит его с Чимином ещё со времен их междоусобной недовойны, совершенно не одно и то же. И друг ожидаемо не заставляет ждать: — Гуки! Ты сосёшься со стриптизёром своего хуяльфы! — от радости ему не хватает ещё захлопать в ладоши. — Даже не буду отвечать на это, — уставившись в пространство, Чонгук прикидывается деревом, чувствуя, как к щекам липнет жар. А Чимин, окинув его довольным взглядом, парирует: — Ну, комментарии тут и излишни, — и глумливо ухмыляется. — Почему? Почему ты раньше не сказал? Когда это случилось? Ой! Или ты не хотел рассказывать? Ты смущаешься этого? Ты склонен ко внутренней гомофобии? — тараторит Джисон. Умыв пылающее лицо ладонями, Чонгук выдыхает и отвечает: — Я не успел, потому что хотел рассказать об этом лично. Это случилось сегодня. Смущаюсь, но не факта поцелуя, а твоей радостной реакции. Ко внутренней гомофобии не склонен. Я подготовился. — К чему? — одновременно спрашивают его. — Да ни к чему! Что вы набросились на меня? — выпаливает Чонгук. Не будет же он при Чимине рассказывать, как предварительно всю ночь гуглил матчасть, основную информацию о разновидностях сексуальной ориентации и почему человек рождается таким. — Ладно, проехали, — тактично отступает Джисон, а затем совершенно бестактно с лукавой ухмылкой дразнит: — И что, при мне тоже поцелуетесь? — Джисон! — воплем Чонгук привлекает внимание нескольких посетителей и ещё больше смущается. — Ты что… — прищуривается Чимин, — типо яо… — и не успевает закончить предложение, потому что его перебивают: — Да! Прости, но да. Я знаю, что сексуализировать однополую любовь неправильно. Но я должен быть честен с тобой, потому что ты честен со мной, — Джисон прикладывает ладонь груди и выдыхает: — я люблю однополую любовь. В разном виде: дорамы, западные сериалы, манхвы, книги, фанфики и всё-всё-всё, где еще ее возможно изобразить. Каюсь. Обоссы, но… — Джисон! — Ой! — хлопает себя по губам Джисон, вовремя затыкаясь. Чонгук не может поверить, что его друг может так грязно ругаться, тупо шутить, быть помешанным на гейском порно в разных вариациях, но быть одновременно невероятно образованным, мудрым, зрелым, тактичным и понимающим человеком. Очевидно, что в Чимине он сразу увидел «своего» и не прогадал. — Не бей? — вскинув брови и указав на него пальцем, заканчивает фразу тот. Сложив руки на столе, Джисон роняет на них голову и давится смехом в жалких попытках его сдержать. Хрюкает, и тогда уже Чонгук, поджав губы, трёт лоб и старается не рассмеяться. Волнение испаряется как по щелчку пальцев. Лёгкие и живот отпускает спазм, плечи — напряжение, и можно наконец свободно выдохнуть, ведь всё позади. Сложилось как нельзя лучше, ведь, зная себя, Чонгук бы, положа руку на сердце, ещё долгое время подбирал нужный момент для разговора, бесконечно нервничал и переживал, а Джисон всего шуткой и лёгким отношением к произошедшей ситуации избавил его от неприятных мук. Быть решительным — Чонгук только учится этому. — Так, ладно. Оставим это, — вздыхает пунцовый Джисон, наконец успокоившись. Он вытирает под глазами выступившие слёзы смеха и, обмахивая себя рукой, уже спокойнее спрашивает: — А что случилось, что вы побежали в туалет? Вроде хорошо держались. Чонгук закатывает глаза. Конечно, хорошо. — Прекрати, — закатывает глаза Чонгук. — Я видел, что ты заметил. — Ну да. Ваши губы, эти влажные взгляды, флирт даже в тоне голоса, касания под столом — нужно быть слепым, чтобы не заметить, — кивнув себе, Джисон отпивает из бокала. — Да и… — он заминается, бросая взгляд на сосредоточенного Чимина, и ухмыляется. — Ладно, об этом позже. Не будет же Джисон при нём выдавать с потрохами Чонгука, ведь всё было ясно по его светящемуся взгляду, когда он кратко рассказывал всю историю их свиданий: клуб, парк, байк. Чимин и Чонгук, как по закону жанра, поцеловались ровно на третьем. Романтично. Но главное не это. Чонгук наконец зацвёл — его глаза горят, на румяном лице ни капли усталости и отчуждённости. В него, словно в бездушную куклу, вдохнули жизнь. — Что ж, — после облегчённого молчания говорит Джисон. — Думаю, мы можем поболтать и завтра, — демонстративно подняв руку с часами, он театрально охает. — Время совсем не детское. Мне завтра на работу. Вы же не против, если я вас покину? — скорее не вопрос, а утверждение. Он встаёт, допивает залпом остатки сидра, хватает с вешалки пальто и посылает им воздушный поцелуй. — Рад был познакомиться, Чимин. Думаю, в следующий раз поболтаем подольше. Не обижайтесь. У меня самый вредный в мире начальник. Кастрирует меня, если просплю. Пока-пока! И он уходит, так и не дав им возразить. Чимин ошарашен. Чонгук улыбается. А на сцену возвращается группа и готовится к продолжению вечера. — Что это было? — оборачивается на дверь Чимин, словно и впрямь может там увидеть сбежавшего Джисона. — А это нам дали побыть наедине, — улыбается Чонгук, придвигаясь ближе. Опустив на него глаза, Чимин ухмыляется и, наклонив голову, тихо мурчит: — Тебе повезло с другом. — Да. С ним повезло. Подперев кулаком подбородок, Чонгук уже не прячет своих взглядов. Его застеленные влажной пеленой глаза сверкают, а в груди зарождается пламя, когда их носы почти соприкасаются. Окинув тёмный зал взглядом, Чимин безмолвно спрашивает, всё ли в порядке, а Чонгук с улыбкой кивает. Да, всё более чем в порядке. Особенно, когда Чимин касается его губ своими, невозможно мягкими и горячими. Нежно обхватив нижнюю, скользит языком в глубь рта и утягивает в неторопливый поцелуй. Потянув за футболку, Чонгук не даёт ему отстраниться и просит о большем. Кто такой Чимин, чтобы отказывать солнцу, в лучах которого он греется весь вечер? А на обратной стороне вновь толпы звёзд. Цветочный аромат кружит голову. Внизу живота сладко тянет, а Чонгук невозможно горячий, как жерло вулкана, и… — Ты божественно пахнешь, — разорвав поцелуй, выдыхает Чимин. Взгляд Чонгука теряет фокус, а на щеках цветёт румянец. Кожа сияет, а в глазах звёзды — столько звёзд, сколько Чимин никогда не видел на самом тёмном небе. Он очарован. Не может не смотреть на Чонгука — перестать любоваться им. — Райским садом, да? — подперев щёку ладонью, кокетливо выдыхает он и бросает взгляд из-под густого веера ресниц, вонзая в горящее сердце Чимина стрелу. — Да, — не сдержав себя в руках, он заправляет вьющуюся прядь волос Чонгуку за ухо и проводит пальцем по скуле. — Определённо, да. — Но ты не можешь знать наверняка, — мягко тянет он, пока Чимин не может поверить в своё счастье: Чонгук флиртует с ним. — Почему же? — Ты там не был. С пьяной ухмылкой Чимин наклоняется к уху и, тихо втянув цветочный аромат с его волос, шепчет: — Ошибаешься. Я там был двадцать минут назад. И Чонгук краснеет, как невинная невеста, и отворачивается в попытке скрыть своё смущение. Его целуют в плечо, шею и обжигают ухо, рассыпая по коже мурашки: — Я провёл там весь вечер. И Чимин не кривит душой: каждый поцелуй с Чонгуком похож на Рай — на самый сладкий плод из его сада, столь запретный и желанный, что невозможно устоять. Ни на ногах. Ни на бренной земле, где Чимину без Чонгука места больше нет. Он без ума от него, пленён, не может надышаться, уткнувшись носом в стык шеи и плеча, обнимая его, прижимая к своей горячей груди, где безустанно стучит истерзанное невиданными чувствами сердце. А перед глазами всё плывёт и смазывается, когда Чонгук льнёт в ответ, трётся щекой о его волосы и тихо говорит: — Это слишком. — Прости. Я постараюсь быть сдержаннее. — Мне нравится, — он поворачивается и, заглянув в глаза разомлевшего Чимина, улыбается. — Уже не сосчитать, сколько ласковых прозвищ ты дал мне, сколько комплиментов подарил. Смотришь так, — Чонгук запинается, не осмелившись произнести вслух то, какими глазами смотрит на него Чимин. А тот улыбается, совершенно не смущаясь. Берёт его ладони и, прислонив к своим раскалённым щекам, ластится. Чонгук молчит, обессиленно пытаясь насытиться его красотой, впитать его образ, запомнить и сохранить в памяти. — Не боишься, что я сбегу? — завороженно шепчет Чонгук. — Боюсь. Очень. А ты сбежишь? — улыбка Чимина не угасает ни на мгновенье. Он оставляет поцелуй на ладони Чонгука и преданно ждёт ответ, совершенно обессиленный перед своими чувствами. Словно раскрыв душу нараспашку, улыбается безумно и просит: «Давай. Стреляй». — А ты поверишь, если я скажу «нет»? — Моё сердце — да, но голова — нет, — честно отвечает он. А затем, ухмыльнувшись, переводит в шутку: — Только не забывай, что я знаю, где ты живёшь. — Ворвёшься ко мне? — Чонгук придвигается к нему ближе. Не может остановить себя. Прислоняется своим лбом к его и, прикрыв глаза, вдыхает сладкий аромат малины. Млеет. Как давно он не чувствовал — влюблённость в жизнь. А мягкий голос Чимина льётся в слуховой канал и растекается по всему телу раскалённой патокой: — Я всё искал на небе звёзды и, повстречав одну, пообещал, что украду её. — Открыв глаза, Чонгук, совершенно опьянённый пряным ароматом феромонов Чимина, улыбается. А тот смотрит в душу и обещает: — Я украду тебя, Чонгук. Однажды я украду тебя. — Ловлю на слове, — выдыхает он и тянется за новым поцелуем. И снова губы, невозможно пышные, тёплые и сладкие, захватывают в головокружительный плен. Сердце разгоняет ритм, а Чимин, скользнув языком в жар рта, прижимает к себе и горячо дышит, плавя разомлевшего Чонгука в своих руках, в своей ласке, в своих феромонах. В груди до боли горячо, и отстраняться не хочется. И в затуманенном разуме одна лишь мысль: «Вот бы вечер стал бесконечностью». Песня сменяется одна другой. Время далеко заполночь, а Чонгук, облокотившись о грудь Чимина, утопает в его жарких объятиях и нежных поцелуях. Смотрит на сцену и не видит ничего. Прикрыв глаза, он наклоняет голову, открывая доступ к своей шее и тяжело дышит, пока губы Чимина безустанно исследуют его горячую кожу. Забирает каждым касанием все тяжкие мысли о будущем и прошлом; о том, кем они являются друг другу; о том, что они омеги; о том, почему и как встретились. Здесь и сейчас нет боли и печали, нет и зависимости, и нездоровых отношений, и мужа, терпеливо ожидающего Чонгука дома. В объятиях Чимина нет никого, кроме Чонгука. — Хочу потанцевать с тобой, — шепчет тот, прислонившись кончиком носа к его виску. Открыв глаза, Чонгук видит, как несколько пар танцуют в центре зала. — Ты бы пошёл, если бы я позвал? — Чимин переплетает их пальцы и оставляет сотый поцелуй на его волосах, а может, и тысячный. Никто прежде Чонгука столько не целовал. Кажется, Чимину жизненно необходимо касаться его губами. — Попробуй, — улыбается Чонгук. — Не хочу давить… — Попробуй, — с нажимом повторяет он, и Чимин, усмехнувшись, пробует: — Потанцуешь со мной? — Да. Вытянув их в зал, Чимин с улыбкой кладёт ладонь Чонгука на свою горячую шею и, прижав его за талию к себе, начинает вести. Не может перестать светиться, смотреть в его сверкающие глаза, на его улыбку и кудри, ниспадающие мягкими волнами ему на лицо. Как и не может поверить, что всё не сон. Но если всё сон, прекрасный сон, то Чимин мечтает, чтобы он никогда не заканчивался. От гнетущих мыслей не остаётся и следа. В руках Чимина — Чонгук, самый умопомрачительный омега на свете. Он желает подарить ему весь мир, а может лишь себя. — Хочу, чтобы время остановилось, — тихо делится своими мыслями он, а Чонгук, уложив вторую ладонь ему на шею, с мягкой улыбкой придвигается ближе и просит: — Останови его для меня. И Чимин останавливает, вновь сдаваясь в плен. Соединяясь губами и языками. Растворяясь в объятиях и друг в друге. Снова мир меркнет и гаснет. Приоткрыв глаза, Чимин волнительно окидывает тёмный зал взглядом и, поняв, что на них никто не смотрит, закрывает, увлекая Чонгука в пылкий поцелуй. Они остаются незамеченными, возможно, благодаря его одежде и не совсем омежьему образу. Хотя, быть может, всё дело в сумраке ночи и алкоголе в крови посетителей, но до них, незнакомцев, никому нет дела, как и до остальных танцующих пар. Неважно. Главное, чтобы никто не вмешался в их идиллию. А Чонгук на вкус сладкий, как малиновый сидр, который он весь вечер пьёт, и Чимин думает, что мог бы отказаться от еды и воды, питаясь лишь их поцелуями. В груди бесконечный жар и суматошное биение сердца. А после Чонгук роняет кудрявую голову ему на плечо и, прикрыв глаза, льнёт без задней мысли, крепко обнимая и прижимая к себе. У Чимина нет ни шанса не чувствовать себя самым глупым человеком на земле. Позже они мчат по пустынной трассе. Над головой ярко горят звёзды и месяц луны, а пальцы Чонгука крепко сжимают тонкую ткань развивающейся от встречного ветра футболки. Его руки на животе Чимина — Чимина, который гонит по шоссе и — мысли о скором расставании прочь. Как и злость на то, с кем Чонгук сегодня будет засыпать в одной постели, пока он, Чимин, будет одиноко смотреть в потолок своей квартиры и, мысленно воспроизводя каждый из случившихся поцелуев, себя проклинать. И пусть Чонгук ему не принадлежит, Чимин не может унять тоску. Теперь в груди печёт не счастье, а чувство, разъедающее изнутри — ревность. Лучше бы ночь никогда не заканчивалась. Сглотнув ком, Чимин улыбается и старается верить в свою улыбку. В конце концов, если он будет терпелив, расчётлив и мудр, то Чонгук однажды будет его. Человеческая сущность жадна: получив желаемое, хочет большего. И Чимин всего лишь человек. Он целует Чонгука у увитого плющом забора и, скользя горячими ладонями под его одеждой, прижимает к себе, не в силах насытиться им сполна. Ветер, путаясь в их волосах, колышет нежно-розовые кроны вишен. Пальцы Чонгука сжимают его шею. Он, тяжело дыша, подставляется ласке и умелым губам. Запрокинув голову, ловит звёзды на обратной стороне век, пока Чимин атакует его беззащитно открытую шею. Между поцелуями тот шепчет: — Не хочу отпускать тебя. — Не отпускай, — потянув за волосы, опьянённый феромонами Чонгук вновь впивается в его рот. Всё вокруг пропадает в пыли, а в груди разгорается свет. Пора домой, телефон, не прекращая дребезжать, совсем не отвлекает их друг от друга. Чонгук его и вовсе выключает. — Может, я заберу тебя уже сейчас? — в шутку предлагает ослеплённый надеждой Чимин. Зачесав его пепельную чёлку назад, Чонгук почти любовно смотрит на его лицо: на мягкие и плавные черты, на опухшие от поцелуев губы и заволочённые влажной пеленой глаза, на точёные брови и аккуратный нос. Красивый. Странно, но никогда прежде Чонгук не находил омегу столь привлекательным, как Чимин. Бесспорно, он часто подмечал их привлекательность, но так, чтобы невозможно было оторваться — впервые. — Ты красивый… — бездумно выдыхает с восхищением он, и у Чимина внутри взрывается солнце. Если Чонгук заберёт с собой все слова, если всё окажется сном, если завтра украдёт всё то, что случилось сегодня, то Чимин рассыпется и никогда не соберёт себя по частям. А Чонгук, сморгнув наваждение, уже нежно улыбается и спрашивает: — Давай встретимся завтра? «Давай не расставаться сегодня», — мысленно молит Чимин, но, взяв себя в руки, зеркалит улыбку и отвечает: — Давай. Куда хочешь пойти? — Куда угодно. Мне всё равно. Можем просто покататься, как сегодня. Они, не в силах выбраться из объятий друг друга, целуются ещё вечность прежде, чем Чонгук уходит в дом. А Чимин, выйдя из укрытия, провожает его одинокий силуэт взглядом. И всё как тогда: в начале зябкого марта. Эхо его шагов разносится в такт биению сердца «тук-тук-тук». Вот только в этот раз Чонгук оборачивается и с яркой улыбкой машет ему, а затем отправляет воздушный поцелуй, прогоняя в то же мгновенье тоску расставания, даруя надежду, что завтра обязательно наступит и они встретятся вновь. Чимин не позволит мрачным мыслям выместить магию волшебного вечера. Он улыбается и, подняв руку, тоже машет на прощанье. А во дворце — муж. Он зол, но Чонгук, уложив голову на его плечо, крепко обнимает и шепчет: — Альфа-а… Я так счастлив и… и пьян, — вздохнув, он отстраняется и, заглянув в его глаза, с ласковой улыбкой гладит по щеке. — Такой хороший. И хмурое лицо смягчается. Донук ведёт его по мраморным ступеням в спальню, раздевает и укладывает в мягкую кровать, а после, укрыв шёлковым одеялом, ещё долго сидит возле и любуется им, спящим. Чонгук — ангел. Сокровище, которое следует бережно хранить. Донук заправляет его путанные пряди волос за ухо и, целуя в лоб, вдыхает призрачный аромат цветов и любимых Чонгуком ягодных отдушек скрабов и масел. Как хочется стать другим: достойным самого прекрасного чуда на земле. Гаснет свет. Чонгуку снятся мягкие губы и голубые, как бескрайне чистое небо, глаза. Донуку снится Чонгук с их ребёнком на руках, о котором они мечтали. Утром, перед работой, он совершает звонок. Удивлённый голос с хрипотцой на другом конце линии вызывает улыбку. Мягкие шаги. Тихо приоткрыв дверь, Донук проходит в спальню и, подняв упавшую с кровати утку, аккуратно укладывает её рядом со спящим Чонгуком. Затем оставляет невесомый поцелуй на его лбу, гладит по щеке, ведёт ладонью по плечу, талии и, уложив руку на животе, прикрывает глаза. А в груди скребётся, давит и жалит в самое сердце. Почему так сложно выполнять обещания, данные перед алтарём? Бесшумно прикрыв дверь, Донук покидает их комнату, оставляя Чонгука нежиться в сладких грёзах и шёлковой постели. Чеканит каблуком мрамор ступеней; застёгивая стальные запонки от Картье, кивает Мёнсо и, разгладив воротник кипенно-белой рубашки Бриони, поправляет на запястье платиновые Ролекс. А за окном шторм и грузно нависшее над серым городом такое же серое небо. Раскат грозы, мелькнув по хмурому лицу, сотрясает широкие окна и застывает в дребезжащей тишине. На землю обрушивается дождь. Воет ветер. Донук усаживается на обитый синим бархатом стул, а на мраморном столе — ароматный завтрак. Он отпивает чёрный кофе из фарфоровой чашки с позолоченным ободком и вздыхает. Аппетит — роскошь, давно им позабытая. Потому, превозмогая утреннюю тошноту, он терпеливо давится резиновой едой. Не чувствуя вкуса, проглатывает и запивает горечью американо отборного сорта зёрен Black Ivory. А в голове: «Ещё одна попытка. В последний раз». Он вытирает уголки губ белоснежной салфеткой из натурального льна, бросает её на стол и, встав, надевает заботливо поднесённый графитовый пиджак от Александра Амосу. Чеканит каблуком мрамор пола, не здоровается с ждущим у выхода водителем и покидает дом под заботливо раскрытым над головой чёрным зонтом. В нос бьёт аромат салона, обитого телячьей кожей. Виски пробивает тупая боль. Нахмурив брови, он выдыхает и, закинув ногу на ногу, невидящим взором смотрит в окно. А мимо, за тонированным стеклом, несутся капли и угрюмый город. На плечи монолитной плитой давит усталость. В груди разъедает виной. Как бы ему хотелось родиться другим или вовсе не встречать Чонгука, дабы не пятнать его светлую жизнь собой. Таким как есть. Донук — никчёмный сын, ужасный альфа, плохой супруг, невыносимый начальник, гнусный бизнесмен, обманщик, тиран и просто низкий человек. Он полюбил, захватил и, как чёрная дыра, поглощает прекрасную звезду. Он врёт, нарушает клятвы, не дружит с совестью и бесконечно ненавидит себя. Его прекрасная жизнь, так похожая на сказку, всего лишь обман — Ад на деле, где ему не хочется быть одиноким. Эгоистично? Он и сам в курсе. Но Донук искренне хочет всё исправить. Измениться ради единственного человека, которого смог полюбить. Как и любой, он мечтает о счастье и избавлении от оков многолетней безликой тоски. Как давно он глушит в себе всё: все эмоции, все чувства, сомнения, простые радости, злость и слёзы горести? И потому, тот свет и тепло, которым наполняет его Чонгук, невозможно дорого. Глаза жжёт. Прикрыв их, Донук хмурится и отдаёт себе очередной приказ собраться. Мысль, что тот, к кому он привязан душой, очевидно мечтает его покинуть, дробит на куски. Без Чонгука Донук не чувствует себя ни капли живым и в оплату за всё, он испугал его, довел до слёз, ударил и оттолкнул наотмашь. Теперь между ними бесконечная пропасть и дыра шире той, что у Донука в груди. Голову стягивает тупая боль и бьёт, как выстрелом пули, в лоб. Ему открывают дверь. Не меняясь в лице, он покидает салон и под всё тем же чёрным зонтом проходит ко входу стеклянной, скребущей серое небо башни. Склоняя головы и складывая руки перед собой, подчинённые натянуто улыбаются в приветствии — безликая масса, которую Донук не видит, пока отбивает шаг до лифта, пока поднимается на сорок третий этаж, пока идёт до широких дверей своего кабинета. А возле них — Джисон. Встав из-за стола, он преклоняет голову, как все, в приветствии, но Донук и его, как и всех, не видит. По панорамным окнам кабинета тарабанит дождь. Стрела молнии криво расчерчивает почти чёрное небо, когда он садится в своё широкое кожаное кресло. Впереди трудный день и множество переговоров, и одни из них начинаются сейчас. В дверь стучатся. За секретарём в кабинет проходит господин Ким. Он, ухмыляясь в привычно дерзкой манере, вальяжно подходит к массивному столу и садится в подготовленное кресло напротив Донука, пока Джисон, сохраняя отсутствие эмоций на лице, раскладывает перед ними нужные документы. Гонит мысли о вчерашнем, но всё же украдкой пытается считать настроение начальника. «Всё в порядке? Он ничего не узнал? Как Чонгук?» — проносится в голове прежде, чем Донук поднимает на него свой тяжёлый взгляд и, пронзая им душу, заставляет опустить глаза в пол. Сглотнув, Джисон в извинении склоняет голову и почтительно отходит. А Тэхён, не обращая на них никакого внимания, придвигает бумаги ближе и бегло носится по напечатанным строчкам. За окном трещит гром и, взорвавшись раскатом, застывает вибрацией в тёмной мебели кабинета. — Что-нибудь ещё нужно, господин Чон? — вырывают Донука из бесконечного потока мыслей. — Господин Ким, желаете что-то? — обращается тот к Тэхёну. — Принесите, пожалуйста, чай. Я не успел позавтракать, — обернувшись на Джисона, с мягкой улыбкой просит он. Дождавшись одобрительного кивка Донука, Джисон покидает кабинет. Напевая под нос, не держит больше маску и с улыбкой идёт в кухонную зону. Открывает ключом шкаф, окидывает глазами медные банки с чаем и выбирает свой любимый. Господин Ким голоден, потому ему лучше выпить сладкое, чтобы поднять сахар в крови. Вдохнув миндально-вишнёвый аромат заваренного чая, Джисон ставит чашку с блюдцем на поднос, кладёт на то сахар и три печенья — свои, ведь босс не любит сладкое. Донук к любой еде равнодушен. Возможно, он, как вампир, питается лишь молодой кровью Чонгука. Вздохнув, Джисон проходит в кабинет и, поймав ступор, быстро сбрасывает его. Донук и Тэхён, как сговорившись, уткнулись в экраны смартфонов, будто в ожидании чего-то. В любом случае это дело не Джисона. Он, тактично не нарушая тишину, оставляет перед гостем чай и блюдце с угощением. Бросив на них взгляд, Тэхён поднимает глаза и дарит благодарную улыбку. Джисон вежливо улыбается в ответ, выходит за дверь и тоже достаёт телефон, чтобы проверить уведомления, даже не подозревая, что у всех них крутится один и тот же вопрос на троих: Когда проснётся Чонгук и ответит на сообщения?