unholy

Крап дождя. Тарабаня по нежно-зеленой листве деревьев, он разбивается об асфальт и, утопая в траве и лужах, вновь срывается с затянутого пеленой неба. Стуча в приоткрытое окно, капли растворяются в шелесте ветра. Тот, скользнув в спальню, покачивает молочные гардины, неся за собой свежесть сырой земли и зелени. Кривая вспышка света, расчертив нависшие над Сеулом тучи, потухает. И всё затихает в томительном ожидании. Шум ливня прерывает хруст. Заскрежетав, небо трещит — клокочет, нарастая, и следом содрогается раскатом грома. Распахнув глаза, Чонгук, ленно шурша ворохом одеяла, поворачивается на спину и расплывается в улыбке. Первая мысль в его голове — Чимин. Его невыносимо сладкий, душистый, насыщенно-пряный аромат малины, кажется, впитался в пазухи носа, в кожу и кости — в Чонгука, прикрывшего в наслаждении глаза. А на обратной стороне век — он и вчерашний вечер: рык мотора, розовый закат, окутанный сиреневой синевой; мягкость губ и жар сбитого дыхания; сладкий вкус Чимина, его руки, его горячие поцелуи, от внимания которых не скрылась ни шея, ни плечи, ни щёки, ни безвольно распахнутый рот Чонгука; от которых кружилась голова и взрывались перед глазами звёзды. На высокой скале, в тесной кабинке, за столиком бара под нескончаемую музыку в унисон бьющихся сердец. В груди зарождается солнце и, пока за окном тарабанит дождь, вспыхивает, прогревая жаркими лучами всё естество. Дышать тяжело. Не открывая глаз, Чонгук видит его, Чимина, стоящего перед ним на коленях с поволокой истомы во взгляде. Слышит голос. Мягкий и нежный он молит остановить и разбирает на куски шёпотом: «Я весь вечер был там» — в Райском саду, окружённом ароматом любимых цветов. Он говорит: «Я украду тебя, Чонгук. Однажды я украду тебя», и сердце неравномерно толкается, к щекам набегает жар, и дышать становится невозможно сложно. Распахнув глаза, растрёпанный Чонгук с безумной улыбкой смотрит в окно и нарочито медленно выдыхает, пытаясь взять контроль над эмоциями. А те кружат голову, мажут взор, стекают дрожью по позвоночнику. И он падает на кровать. В теле — небывалая легкость. Разум, как белый лист, чист от тоски и тревоги. Кажется, впервые за несколько месяцев Чонгук очнулся ото сна, ожил и задышал полной грудью. Раскинув руки в стороны, он смотрит в потолок и пытается заставить сердечный ритм вернуться в норму. А на губах всё ещё глупая улыбка. Её невозможно стереть с лица, убрать из глаз. Она плещется на дне расширенных зрачков, и Чонгук готов поклясться, что никогда прежде не чувствовал себя столь свободным. За окном льёт как из ведра, и значит, прогулка на мотоцикле отменяется. Но в дождь есть масса вещей, которые можно поделать вместе. Погулять, посидеть в кафе, сходить в кино, выпить в баре или… покататься, но на машине Чонгука. Преисполненный желанием он тянется за телефоном, чтобы сообщить Чимину о новых планах, а там — куча уведомлений от простого «Выпьем вечером?» от Тэхёна и «Если не отмахнешься, что жив, к 12 утра, я вызываю 911» от Джисона до сложного «Звездочка, напоминаю, что сегодня вечером улетаю в Японию. Я подумал, не хочешь полететь со мной? Погуляешь по Токио, устроишь шопинг, а вечером будем ужинать в ресторанах. Очень скучаю по нам. Мечтаю все наладить. Люблю» от… понятно кого. В груди, где-то слева, странно тянет, но Чонгук, тряхнув головой, не позволяет тоске пробудиться в столь прекрасное утро. Заправив кудрявую прядь за ухо, он отвечает Тэхёну: «Сегодня буду очень занят: (Давай завтра?». Следом сообщение Джисону:

Вы

Жив!!!

Но неотложку вызвать стоит

Я сошел с ума:3 Спасибо за вчера ♡

Буду должен

Джисон Конечно будешь С тебя все грязные подробности ;)

Вы

Ты неисправим…

Джисон ДА. вы вчера что устроили в… ТУАЛЕТЕ? Господин Чон, как вам будет комфортнее провести яой-сеанс? По телефону, в голосовых или текстовых сообщениях?

Вы

Ты безумный😭

Джисон ЯЯ? А может ВЫ?! 😚😚 Поверх чата всплывает пришедшее уведомление: «Thv: Не выйдет( Улетаю дней на 10 в Токио. Тогда после?». Удивительно, ещё недавно Чонгук был так одинок, а теперь его жизнь трещит по швам от социального взаимодействия. Он улыбается своим мыслям и, повернувшись на живот, отвечает Тэхёну согласием, следом пишет Джисону:

Вы

Оставим это

до личной встречи

в пятницу или субботу?

Джисон Командировка…

Вы

ОМГ, ты тоже летишь в Японию?

Джисон Да😭

Вы

Тогда сразу после? :с

Или нет!

Давай созвонимся в выходной по видео?

Выпьем, поболтаем, всё расскажу

Джисон О! Онлайн свидание 👩‍❤️‍👩 Идёт)) Правда, боюсь, когда мы созвонимся, ты уже выйдешь за Чимина Ваша скорость впечатляет 🥲

Вы

Джисон…

Чимин омега

Я никак не могу выйти за него

Это незаконно

Джисон Ну-ну😙 Наш мир не ограничен Кореей ;)

Вы

🙄

Закрыв чат, Чонгук отправляет мужу дежурное «Поговорим дома. И я тебя», и телефон летит в сторону. На часах ещё раннее утро — Чимин наверняка ещё не проснулся, а значит лучшим решением, чтобы скоротать время до его пробуждения, будет поспать. Натянув одеяло, он укладывается на подушки и закрывает глаза, но сон не идёт. Ведь на обратной стороне век, словно выжженный отпечатком, вчерашний вечер. Ведения плывут, несутся, мельтешат — мешают спать. Не открывая глаз, Чонгук сглатывает, стараясь прогнать их, но всё тщетно, а над ухом раздаётся тяжёлое дыхание и вместе с ним: — Ты невыносимо вкусно пахнешь… И по телу растекается липкий жар. Он припекает в груди и обдаёт низ живота. Сердце ускоряет ритм, и Чимин, спрятав раскаленное лицо в шее застывшего Чонгука, прижимает к себе крепко-крепко и шепчет: — Я могу показать, — пальцы скользят под одежду и касаются горячей кожи поясницы, — какой на самом деле омежий секс. Хочешь? Он поднимает взгляд. Смотрит с ухмылкой прямо в душу, словно и без Чонгука знает ответ. В его голубых глазах много всего, чего не счесть — так Чимин всегда смотрит на него. Так он смотрел и в первую их встречу — в клубе, и во вторую — в примерочной бутика, — так смотрел он, когда танцевал на коленях Чонгука и когда тот подарил ему цветы; так смотрел, когда спрашивал: «Так мне отойти?» — в тесной кабинке туалета. Нет. Конечно, нет. Чимин, читая мысли, без страха заглядывал в его перепуганные глаза, на дне которых за бронёй непонимания и протеста всегда прятался интерес. Ведь касания, тон мягкого голоса, слова, взгляды и улыбки, пробуждали в душе Чонгука нечто новое, неизведанное, запретное и волнительное, отзывающееся сладким трепетом в груди и томлением внизу живота. Натянув ослабшими пальцами одеяло на голову, Чонгук с уступчивым вздохом спускает штаны. Возможно, всё, что он делает, до жути неправильно, но плевать. В конце концов Чонгук на роль главного моралиста и не претендовал. Под одеялом душно. Бельё летит в сторону — на подтянутый живот шлёпается тяжёлая, налитая возбуждением плоть, пачкая предэякулятом кожу. Не вспомнить, когда в последний раз приходилось удовлетворять себя самому. Мысли были заняты не тем, тревога мешала расслабиться. Потому, когда пальцы сжимают твёрдый член, Чонгук уже готов взорваться ярчайшим оргазмом. Но пока рано. Неспешно проведя кулаком по длине, он размазывает большим пальцем каплю предсемени по багровой головке и чувствует, как по всему телу растекается вязкая жажда, словно жидкий огонь, обжигающая вены. Ресницы дрожат. Сам Чонгук чувствует их трепет, когда, прикрыв веки, вновь представляет Чимина и не спеша ласкает себя под его пристальным взглядом. Светлые пряди волос спадают на потерявшие фокус глаза, с приоткрытых пунцовых губ слетает дыхание. И Чонгук, алея щеками, ускоряет движения на члене. Проход пульсирует и, желая ощутить наполненность, выделяет сок, пачкая шёлк простыней. На лице Чимина — довольство, смешанное с похотью. Нескрытое вожделение плещется на дне его расширенных зрачков. Те затапливают голубую радужку. И Чонгук, закусив губу, давит позорный скулёж, уже резче двигая рукой. А Чимин с лукавой ухмылкой предлагает: — Сними одеяло. Никто не войдёт к тебе до полудня. И Чонгук соглашается. Сырая прохлада, задуваемая в приоткрытое окно, рассыпает по влажному телу мурашки. Смотреть на себя в такой момент — странно, но вместе с тем не менее горячо. У Чонгука не впервые крепкая эрекция на Чимина, но впервые он позволяет себя приласкать, представляя его. Рубашка липнет к торсу, и Чонгук расстёгивает её. Пальцы потряхивает. Он слышит: — Да-да, сними её, милый. Покажи, какой ты красивый. Ах, боже… — Уперев колено в матрас, Чимин с нескрываемым восхищением обводит его стройное, поджарое тело голодным взглядом. — Ты совершенство, — выдыхает он, забираясь наконец на постель. Живот сжигает огнём. Пряча бесстыжие глаза за растрёпанными кудрями, Чонгук сжимает плоть и, надломив брови, роняет стон. Чимин уже меж его разведённых ног — сидит, наблюдает за откровенным представлением. Внизу пульсирует и жжёт. Меж ягодиц ощущается характерная влага, но касаться себя там кажется неправильным, пока Чимин не мурчит: — Ммм… Омега течёт для меня? Сердце заходится рваным ритмом, и кулак на члене ускоряется. Пристыженный, но вместе с тем распалённый диким желанием Чонгук выдыхает: — Д-да… — Ну что за прелесть? Был бы я здесь, уже давно вкусил запретный плод твоего Райского сада. Ты хотел бы этого? Хотел бы, чтобы я уткнулся лицом в твою задницу и вылизал насухо? — Чёрт. Это выше его сил. Горячие слезы набегают в глаза, и Чонгук прикрывает их, позорно скулит и кивает. Часто-часто. Да. Да. Он очень хочет этого. Хочет ощутить длинный, острый язык Чимина в себе так глубоко, насколько это возможно. И тот отзывается: — Ох, я бы сожрал тебя, зайка. Не отпускал из своего плена, пока ты не начал бы молить о пощаде. Знал бы ты, как часто я удовлетворяю себя, кончая на твой «святой» образ в прозрачном боди. — Пах прошивает огнём. Сводит, связывает тугими узлами мягким, медовым голосом. Проход пульсирует, ноет и течёт. Коснуться себя хочется до безумия, и потому, когда ему говорят: — Давай, детка, переворачивайся. Мечтаю увидеть, как твоё тело хочет принять меня. Чонгук молниеносно повинуется: падает грудью на матрас и, как примерная сука, задирает задницу выше. Демонстрирует, выставляет на показ степень своего желания и, заведя руку назад, сам проверяет насколько стал мокрым. Горячим, мягким, податливым. Стенки уступчиво раскрываются сразу на двух, а следом — на трёх пальцах. Обилие смазки пачкает кожу и позволяет скользить, врываться в быстром темпе. — Чёрт… — заглушённый подушкой скулёж. Как давно… Как давно он не касался себя там, не ощущал распирающего изнутри давления, не чувствовал вязкий жар, стремительно разливающийся по венам истомой. А Чимин добавляет своим невыносимо сладким, как весь он сам, голосом: — Даа… малыш. А ты, оказывается, не из робкого десятка? Господь, как ты хочешь меня. Да, Чонгуки? Скажи мне это. — Блять. Я так хочу тебя, Чимин, — сквозь сжатые зубы отзывается он, остервенело вбиваясь во влажную узость, тихо чавкая смазкой, тяжело дыша, раскрываясь на каждом толчке и сжимаясь на обратном скольжении. — Вот он, — раздаётся за спиной грудной голос Чимина, — настоящий ты, жаждущий омежий член в своей жадной заднице. Возможно, у Чонгука слишком хорошая фантазия; возможно, недели полного воздержания и сексуального напряжения дают о себе знать, но он готов поклясться, что чувствует огненное дыхание на своих ягодицах. А в голове лишь одно «смотри на меня — смотри на меня». И тихий ответ: «ничто не заставило бы меня оторвать от тебя взгляд». Легко найдя простату, Чонгук давит на неё и глушит стон в подушке. Сама мысль — ублажать себя, представляя омегу — кажется неправильной, порочной, но она до дрожи заводит. Чонгук так сильно течёт. Стыд сжигает грудную клетку, а затем топит в наслаждении. Нечто противоречивое мечется внутри загнанной птицей. Хотя, быть может, это сердце. Прыгает, бьётся о рёбра, пытаясь прорваться наружу, и гонит-гонит-гонит по венам кипящую кровь. Чонгук хочет Чимина. Всего. Его пластичное, стройное и вместе с тем сильное тело, его упругие бёдра, его задницу, которую Чонгук… к к своему стыду тоже хотел бы… — Блять… Ммм-х… Ощутив на языке фантомный вкус малины, Чонгук жмурит глаза и давит пальцами под нужным углом. Хорошо… Слишком хорошо. Щёки горят, мышцы сводит сладкой судорогой. Повернув голову, он, не сбавляя скорости, смотрит в окно — там всё ещё дождь. Его тихий шорох оплетает чавканье смазки и твёрдые шлепки о голую кожу. Удовольствие нарастает-нарастает-нарастает, а затем лопается, словно мыльный пузырь, — так же резко и неожиданно. Чонгук кончает. Пачкает густым и вязким семенем мятую постель и, содрогнувшись, падает на бок, когда слышит лукавое: — Хорошая омега. Ветер, надув гардины, проникает в приоткрытое окно и, остужая пыл, рассыпает по спине мурашки. Грохочет гром. Он застывает в кремовых стенах спальни, а затем оседает в крапе дождя. Монотонный шорох ливня и перелив капель в набежавших лужах. Тучное небо, глухо потрескивая, полыхает зарницей, пока Чонгук, окутанный послеоргазменной негой, растворяется в её сладких водах. Кудри липнут к красным щекам, лезут в глаза и распадаются чёрными волнами по кипенно-белой глади подушки. А в голове только: «Что это было?». И пусть Чонгук не признаёт, но отрицание не отменяет того факта, что желание захватить внимание Чимина невероятно сильное. Ведь именно под его ласковым, полным восхищения взглядом он чувствует, как начинает цвести и распускаться, словно нежный бутон пиона. Вздохнув, Чонгук зачёсывает волосы назад, убирая их с лица, и переворачивается на спину. Теперь постельное бельё стоит снять и бросить в стирку. Да и себя бросить в стирку не помешало бы, ведь с учётом времени сборов, он будет готов покинуть дом не раньше двенадцати, а хочется уже сейчас. Бросив взгляд на хмурое небо за окном, Чонгук не замечает, как губ его касается улыбка. Кажется, словно каждая клетка тела оживает, наполняясь силой. И дождь, такой невыносимо мерзкий, кажется уютным и родным. Цветёт весна, а вместе с ней — разнеженный Чонгук. Подогнув ногу и сцепив пальцы в замок на животе, лежит и сияет радостью. Низко нависшая пелена неба толкает к мыслям — мыслям о волосах, рассыпчатых, настырно лезущих в глаза. А те, голубые, как две льдинки, смотрят ласково и чуть пьяно, пока зацелованные пышные губы расплываются в нежной улыбке. Так Чимин выглядит после их поцелуев — Чонгук теперь знает. Невидящий взор скользит от окна в потолок. Вздох. В ливень всё лень — лень думать, дышать, слезать с кровати и идти собираться, и потому Чонгук поворачивается на бок, закрывает глаза и представляет. Представляет, как со спины к нему жмётся причина… причина, по которой он так счастлив. А Чимин обнимает крепко и нежно, зарывшись лицом в его взбитые кудри, и шепчет: «Не могу поверить, что ты наконец в моих руках, Бэмби». Его горячие ладони гладят живот и, скользнув выше, замирают на груди, где гулко стучит и бьётся. Чимин бы точно сказал что-то вроде: — Твоё сердце трепещет. Неужели из-за меня? И Чонгуку не стыдно думать о нём на супружеском ложе. Из-за повышенного уровня окситоцина в крови он забывает даже о мире, не то что о муже. Да и к чему вспоминать плохое? Ведь месяцев, проведённых в аду, когда Донук пропадал в борделях, а Чонгук — в одиноких вечерах, потрачено с лихвой. На смену колючей стуже пришла долгожданная оттепель, и в груди горячо, будто там и впрямь спряталось солнце. Кривая вспышка света, расчертив серый небосвод, вырывает хлопком из грёз. По плечам рассыпаются мурашки. Раскат грома, сотрясая тучи, обрушивается, кажется, на сам дом, и тогда… Тогда в глухой тишине дождя раздаётся звонок. Нехотя оторвав голову от подушки, Чонгук тянется за телефоном и, как только видит имя контакта на дисплее, подпрыгивает на месте. Растрёпанный. Всё ещё голый. Испачканный в смазке и сперме. — Чёрт-чёрт-чёрт! — шипит Чонгук, трясущимися руками застёгивая шёлковую рубашку. А на экране — Чимин — пытается связаться с ним по видео. Отлично. Прекрасно! Оттенок стыда и греха — вот, что он увидит в его шальных глазах, в его взбитых волосах и криво застёгнутой пижаме. Сердце колотится как ненормальное, и в животе не бабочки, а монстры, безжалостно пожирающие внутренности. «Чимину что, тысячу лет?! Кто вообще звонит, предварительно не предупредив хотя бы сообщением?!» — думает Чонгук, зачёсывая кудри назад, устраиваясь на подушках поудобнее, поправляя ворот рубашки, протирая глаза от возможных остатков сна, а затем… до безобразия радостный, забыв натянуть штаны, принимает вызов. И неугомонное сердце проваливается вниз, когда Чонгук видит его, на пышных губах которого улыбка, нежная и явно адресованная одному конкретному омеге. Господь. Чонгук — причина, стирающая с его лица привычную дерзость. Чимин, впрочем, тоже та ещё причина его глупого вида. Лучше бы Чонгуку не видеть себя сейчас, но он видит в маленьком окне вверху экрана и краснеет, поджимая треснувшие в улыбке губы. — Ты спал? — уточняет Чимин. И его голос, мягкий и хриплый явно после сна, делает Чонгука таким… безумным. Он только и может, что, тупо мотнув головой, уронить непослушные кудри на глаза и уставиться на чёрного кота, сидящего на спинке синего дивана позади утреннего Чимина. О боже! Чонгук видит Чимина в своей квартире… Не в стрип-клубе, не на улице, не на байке, не в баре, а в месте, где всё пропитано его собственной особенной атмосферой и сладким ягодным ароматом. И Чимин выдёргивает из размышлений, подперев щёку кулаком: — Ты такой красивый утром. — Только утром? — спрашивает Чонгук, и флирта в его голосе больше, чем он хотел вложить. — Ты знаешь, что нет. Но утром я тебя ещё не видел. — И в тоне Чимина флирта весьма не меньше. — Поэтому ты звонишь? — кокетливо приподняв плечо, тянет Чонгук и наклоняет голову. Всё! Ненадолго его хватило. Но что он может поделать, когда человек, на образ которого он ублажал себя всего несколько жалких минут назад, говорит ему такие вещи таким тоном? У Чонгука явно кинк на голос Чимина, а ещё на его шею, ключицы и плечи, с одного из которых сползает просторная футболка. — Да, — честно отвечает тот, безустанно сканируя его очаровательно небрежный вид. — Вообще, — он убирает кулак от щеки и тоже наклоняет голову, а затем дарит Чонгуку свой фирменный томный взгляд и продолжает: — мои мысли всё утро заняты тобой. Я думал, что очень хочу знать, как ты выглядишь, когда просыпаешься. Эта роскошь мне недоступна, но затем меня осенило… — Закусив губу, Чимин расплывается в улыбке и кивает. — И вот я не удержался. Это ничего? Нет, конечно, нет. Ничего такого. Чонгук всего лишь сейчас лопнет, бросит телефон и завизжит, но, так как он профи, нейтрально дружелюбная маска на его лице лишь слегка даёт трещину. — Ничего, — ласкового мурчит он и опускает взгляд на… Чёрт, он же всё ещё очень голый. Хорошо, что собеседнику недоступна видимость столь распутного вида. Хотя, Чонгук уверен, Чимин бы был только рад. — Давно встал? — спрашивает он, подняв глаза. — Да, как ни странно. До обеда сплю обычно. — Чимин смотрит в окно. Чонгук неосознанно рисует в воображении его дом и отвечает со слишком счастливой улыбкой: — И я. Обычно сплю до полудня, а сегодня вскочил в начале девятого. А почему ты не написал, как проснулся? — вопрос слетает с языка прежде, чем Чонгук успевает подумать. А Чимин, обратив всё своё внимание на него, начинает сиять. — А ты ждал? — включает режим обольщения он, и Чонгуку нечего скрывать. Потому он не менее кокетливо говорит: — Да. Первым делом вообще-то проверил телефон. — Правда? — не скрывает своего восторга Чимин. — Зачем мне врать? Они затихают. Чонгук смотрит на внезапно зардевшегося Чимина из-под ресниц, а тот кусает пухлые губы, словно давя в себе жгучее желание его поцеловать. Мило. А ещё горячо. Затем он вздыхает и, бросив взгляд за окно, уже слегка расстроено говорит: — Сегодня дождь. Кажется, не получится покататься… — На мотоцикле нет… — сладко тянет Чонгук, намекая на собственное средство передвижения, но затем Чимин меняет курс направления: — Ох… Хочешь покатать меня, милый? — звучит двояко. От его былого смущения не остаётся и следа. — Хочу. Они смотрят друг на друга через экраны мобильных телефонов. Оба понимают намёки. Оба подразумевают не машину Чонгука. Чимин закусывает губу, а затем хрипло нарушает тишину: — Мне прислать адрес? — Прислать. — Надеть красивое бельё для тебя? Сердце Чонгука пропускает удар, воздух застревает в горле, а в груди растекается жар. И он выдыхает: — Да… А на губах Чимина расцветает ухмылка. И оттенок греха в ней уже говорит о многом. Например: «вот ты и попался» или «а ведь совсем недавно я об этом и говорил — в парке, помнишь? Ты ещё тогда скривился и велел заткнуться». Но Чонгук, хоть и розовеет щеками, совершенно не против быть пойманным за хвост, ведь интерес пересиливает, и он поддаётся, добавляя: — Выбери под цвет своих глаз и… — запинается он, видя, как в глазах Чимина вспыхивает интерес. — Хочу пояс и подтяжки. «Как в тот раз, когда мы столкнулись в примерочной и после я впервые увидел тебя в том же комплекте на шесте. Я не успел рассмотреть», — окончание просьбы так и остаётся неозвученным. Но Чимин не нуждается в её завершении. Он и так всё понял. — Я услышал тебя, Бэмби. Адрес пришлю. Набери за пять минут, чтобы я спустился. Что-то ещё? — Чонгук качает головой. — Хорошо. Не стоит озвучивать, что я жду не менее горячий наряд на тебе? — выгнув бровь, выдыхает он. И Чонгук, цветом похожий на спелый томат, снова качает головой, ощущая, как в паху оседает тепло. — Тогда… жду тебя, малыш. Он отключается. В груди раздаётся хлопок, а затем громыхает уже за окном. И Чонгук чувствует, как по телу растекается липкий жар. Тот, проникнув в поры, охватывает кости и разгоняет сердечный ритм. Мешает дышать. Мурашки, побежав по спине, крадутся к загривку. Взгляд замирает. Перед ним смазанные образы: рук Чимина, шеи Чимина, глаз Чимина, губ Чимина. Они шепчут томное «жду тебя, малыш» и расплываются в хищном оскале. И Чонгук, сморгнув ступор, сползает с постели. Снимает грязную простынь, стелет чистую и уходит в ванную, чтобы очистить своё тело для новых следов греха. Уже с Чимином. Сборы проходят как во сне: душ, скрабы, масла, укладка, лёгкий макияж и, конечно же, подбор лучшего комплекта, не менее горячего — более откровенного, — такого, какое могло бы выбить все до единой мысли из головы Чимина. Чонгук старается — усиленно пытается не думать о его обнаженном теле, но… Выходит хреново. Ведь Чонгук уже видел его вблизи. Гладил, мял, сжимал — трогал. Успел изучить пальцами и сохранить на подкорке, какой у Чимина живот, какая грудь, бока и бёдра. Чонгук уже знает, какой у него член. Длину, тяжесть и твёрдость ему даже удалось оценить своей рукой в кресле борделя, когда Чимин, оседлав его колени, уверенно смотря в глаза, прогибался, ритмично двигался и горячо дышал; когда заставил и Чонгука стать крепким и влажным; когда потёк на нём сам. Чёрт. Последняя мысль явно лишняя. Как и все мысли о Чимине, грязно танцующем, сладко стонущем, горячо дышащем — лишь для него одного… И хоть вчера тот жадно исследовал рот Чонгука языком, губы — губами, тело — руками, хоть вжимался лицом в его каменную эрекцию, протирая пол туалета коленями, но Чимин всё ещё ни разу не видел Чонгука без одежды. Неловкая встреча в примерочной не в счёт. Там они оба мало что могли рассмотреть. Чонгуку было не до этого. Чимину — до этого, но вряд ли он успел заметить всё то, что было скрыто под сетчатой тканью боди. Тем более, Чонгук стоял к нему спиной. И все эти размышления заставляют нервничать. Чонгук чувствует, чем сегодня закончится день. Даже если сначала они для вида покатаются на машине, как примерные мальчики, даже если заедут в кино или перекусят в ресторане, всё равно этим вечером они станут ближе. А вчерашнего опыта хватает с лихвой, чтобы сделать вывод: когда они находятся в непосредственной близости, сдерживать себя становится невозможно. Страшно. Чонгук замужем несколько лет, и за все года он не вступал в интимную связь с кем-то, кто не его муж. На душе скребёт. Тупое чувство вины, мелькнув на задворках сознания, испаряется, когда Чонгук смотрит на присланный снимок. Тёмно-бирюзовый, цвета глубокого моря в шторм комплект белья с поясом и подтяжками — как на заказ — на бледном теле Чимина дурманят здравый рассудок. Особенно дурманит очертание плоти за сетчатой тканью стринг. И хоть тёмная ткань не даёт разглядеть сполна, но Чонгук видит и понимает, что не дышит уже несколько долгих секунд. Сердце впечатывается в рёбра. К щекам приливает жар и, затопив лицо, охватывает голову. Та начинает стучать, как и кончики пальцев, как и грудь, как и всё тело. А затем мозг перемыкает, когда приходит видео, где Чимин, стоя к камере спиной, вдоль позвоночника которой выбиты чёрные фазы лун, плавно покачивает аппетитными бёдрами и упругой, без единого изъяна, гладкой и невозможно пышной попой. У обнажённого посреди гардеробной комнаты Чонгука напрягается всё тело, и даже кое-где увлажняется. Сжав пальцами нижнюю губу, он задерживает дыхание, когда Чимин, приблизившись к камере, поворачивается и, продолжив незамысловатый танец, гладит себя по груди — через сетчатую ткань топа проступают очертания проколотых горошин сосков. Темно. Лица не видно, лишь нечётко — силуэт по пояс. Ладони скользят по впалому, очерченному ласковыми линиями мышц животу и опускаются ниже — Чонгук только по движениям может догадываться, куда. И эта догадка расплёскивается в лёгких кипятком. Следом из них вылетает раскалённый воздух, когда Чимин, подняв телефон, поворачивается лицом к окну и направляет камеру на себя. Отныне Чонгука можно смело заносить в список пропавших без вести, ведь всё его естество — он клянётся, что чувствует это почти на физическом уровне — исчезает в бездонных глазах Чимина. А те, сбив себя бледную голубизну, уступчиво тонут в лазурном отливе. Похожи на аквамарин — камень, меняющий цвет в зависимости от температуры и освещения. Он бы… он бы подошёл Чимину. Смотрелся бы невозможно красиво в его ушах или на хрупкой шее. Лёг бы так правильно в яремную впадину. Или он мог бы украсить его аккуратные маленькие пальцы. Чимину бы пошли все драгоценности, имеющиеся у Чонгука. Любые бриллианты, абсолютно любые — чёрные, белые, розовые — украшали бы не Чимина, а он их… Странное чувство. Незнакомое, ведь Чонгук никогда не испытывал желания подарить альфе драгоценность и любоваться им в ней. Чимин спрашивает простое: prk.jm подходит? Чонгук отвечает не более сложное:

j_jk

Очень

И давит желание дописать ещё множество мыслей насчёт того, насколько Чимину идёт оттенок комплекта, но, расплывшись в улыбке, не удерживается от:

j_jk

Но без тебе бы

пошло больше ;)

Прочитав сообщение, Чимин молчит несколько долгих секунд, а затем присылает: prk.jm буду честен у меня никогда в жизни не вставал настолько быстро член бэмби, с тобой как на американских горках ты то краснеешь как невинная невеста то вгоняешь в краску меня не стыдно?

j_jk

Не думал, что так легко

выбить почву из-под твоих ног :))

prk.jm ложь. ты ЗНАЛ и регулярно делаешь это ;) вчерашняя сцена в туалете тому доказательство

j_jk

Хён, не вали на меня

свои контры с гравитацией

prk.jm хён..?

j_jk

Да…

Ты же велел себя так называть

prk.jm а ты послушный мальчик?

j_jk

Да, хён

Я послушный

prk.jm чонгук.

j_jk

Да?))

prk.jm хочу повторить один вопрос очень важный пообещай ответить честно

j_jk

Обещаю, хён

prk.jm ты помнишь, что я спросил тебя в парке когда мы уже шли к выходу? насчёт той игрушки…

j_jk

Буду ли я спать с Чимином?

prk.jm да

j_jk

Помню

prk.jm ты ответил, что подумаешь

j_jk

Верно

prk.jm ты подумал?

j_jk

Да

prk.jm так ты будешь спать с чимином?

j_jk

Буду

prk.jm мы… не об утке?

j_jk

Нет

Диалог застывает на несколько долгих секунд, а затем Чимин без лишних слов присылает адрес. А Чонгук, алый как спелая вишня, кусая губы, роется в комоде с нижним бельём уже с конкретной целью — целью уничтожить Пак Чимина и оставить после него лишь мокрое место. И комплект, который он натягивает ослабшими пальцами, непременно приведёт его к намеченной цели. Он не душится, надевает простую подвеску и серьги, однако снимает обручальное кольцо и прячет его в шкатулку; закрывает её на замок, убирает, где она и стояла, в самый дальний ящик шкафа с драгоценностями, а ключ забрасывает во внутренний карман одного из пиджаков. Чтобы не потерять. Хотя, не сказать, что Чонгук огорчился бы подобному исходу событий. С каждым днём становится легче. С души спадает привычная вуаль тоски, вытряхивается пыль из мыслей, пропадает тяжесть с понурых плеч, словно чьи-то заботливые руки снимают её вес, давая возможность наконец расправить их, как крылья, и, подставив горячие щёки весеннему дождю, полной грудью вдохнуть аромат сырой листвы и жизни. Чонгук чертовски влюблён в неё. С глупой улыбкой он запахивает пальто и летит, сломя голову, к машине, так и не сообщив никому о своём уходе. Ныряет в омут с головой — в салон, обитый телячьей кожей, Астон Мартин и срывается с места. За время, проведённое в компании одного конкретного человека, Чонгук готов в расплату получить хоть тысячу пощёчин. Перед взором плывёт пелена из нежно-розовых цветов вишен, мостов, трасс и небоскрёбов, подпирающих тучные облака. Гроза, умывая город водой, трещит и мелькает на тёмном небе. Убогий день. Мерзкий, тоскливый и мокрый. Но Чонгуку, хоть и ненавистна серость, погода кажется прекрасной. Да, он слегка безрассуден. Да, слегка не в себе. Да, об этом Чонгуку кричит его отражение в зеркале заднего вида: нездоровый румянец, шальная улыбка, расширенные зрачки и растрёпанные кудри. Но плевать. Сегодня лучший день, чтобы поддаться безумию и творить сумасбродства. А ещё любоваться. Чонгук никогда не находил дождь столь привлекательным. Не замечал ранее, что отражение фар в мокром асфальте похоже на танцующие маленькие звёзды; что капли на окнах машины мерцают подобно бриллиантам; что кроны деревьев, набрав влагу, наливаются сочным цветом: зелёным, салатовым, белым и розовым. И даже угрюмые лица, спрятанные под шапками зонтиков, его не печалят. Чонгук их не видит. Не замечает. И вся дорога, пройдя, как во сне, заставляет опомниться тихим оповещением навигатора уже к концу поездки. Сморогнув забвение, он отправляет, как было велено, сообщение Чимину. Тот не отвечает, но, судя по отметке «прочитано», скорее всего, уже несётся на улицу, накинув на свои худые плечи тяжёлую кожу косухи. Когда перед глазами мелькает образ спешащего к нему Чимина, на щеках предательски расцветает румянец, и губ касается улыбка. Волнение охватывает сердце и разлетается в животе теми самыми бабочками. Сбив скорость, Чонгук не замечает, что начинает ползти по дороге, оттягивая момент долгожданной встречи. А сердце стучит уже в кончиках пальцев, сжимающих крепко руль. А ведь Чимин наверняка ждёт его на улице… И Чонгука напрочь смывает жаром, когда он видит его, мокнущим под дождём, с пепельными волосами, в той же клёпанной косухе, драных скинни и в неизменных счастливых кедах. Чимин стоит у дороги под вишневым деревом и, сложив руки в карманы куртки, смотрит на него с ухмылкой, от которой внутренности стягивает в тугие узлы; от которой в груди начинает печь; от которой голова не просто идёт кругом, а слетает к чёртовой матери. Потому что Чимин… Чимин. На этом всё. Чонгук паркуется. Глушит двигатель и затихает. Кажется, проходит вечность прежде, чем Чимин открывает дверь и, сев на пассажирское кресло под аккомпанемент грома, захлопывает её, погружая салон в тишину. Вся напыщенная уверенность испаряется как по щелчку пальцев. Воздух сгущается ароматом их феромонов, и пока Чонгук борется с накатившей робостью, Чимин с собой бой не ведёт, всем видом показывая, как он рад, взбудоражен, а ещё… возбуждён. Это отражается в его блестящем взгляде, румянце на щеках и улыбке, больше похожей на хищный оскал. Таким Чонгук уже однажды видел его: у чёрного хода клуба, после того, как они оба впервые ощутили феромоны друг друга. Тогда от Чимина веяло безбашенностью, а ещё крепким фактом, что он минутами ранее отлично кончил. Ранее эти догадки было нечем подкрепить, но отныне Чонгук не понаслышке знает, как выглядит человек, застигнутый врасплох сразу после сладкого оргазма. Вот именно так, как Чонгук утром. Вот именно так, как Чимин сейчас. Разница лишь в том, что один сей факт скрывает, а второй выпячивает напоказ. Мол, да, Бэмби, я думал о тебе, дрочил на тебя и кончал на тебя. И что ты мне сделаешь? Ничего. Чонгук, как олень, оцепеневший в свете фар летящей на него машины, сидит и боится шелохнуться. Страшится даже вздохнуть, когда понимает, что неминуемое уже его поглощает. Мерцая за прядями пепельной чёлки, голубые глаза испускают свет, словно освещённое лучами океанское дно. Воды манят в свои безмятежные объятия и кажутся безопасными. Обманчиво. На деле за иллюзией таится бездна, затягивающая без возможности спастись. Чимин так красив… Мягок и манящ своей естественностью, за которой кроется непоколебимая сила, пленяющая, Чонгук уверен, всех, кто бы на него не посмотрел. Его образ чист от вызывающего макияжа, как было в их первую встречу. На нём нет вульгарных нарядов и украшений, лишь серебряные колечки в ушах да тонкая цепочка с подвеской на шее. Шея… Невольно всё внимание Чонгука обращается к ней. К её хрупкости, к её бледности, к её нежности с едва проступающими кольцами венеры. Те влекут коснуться до них скорее губами. Оставить горячий поцелуй на каждой. Взгляд плывёт, ведь помимо чувственной красоты, шея разукрашена следами их вчерашней «катастрофы». Словно колье из аметиста, лиловые пятна засосов обнимают горло со всех сторон и неряшливо спускаются на ключицы. Противоречиво. Хоть меж лопаток лижет холодок, но в паху знакомо тяжелеет, а сердце, ускорив ритм, сливается ударами с дробью дождя. Тук-тук-тук. Как странно. Чонгук обычно не оставлял следов даже на Донуке. Всегда считал это проявлением дурного тона, незрелым заявлением прав на партнёра, смешным. Но он уверен, что вчера не метил Чимина намеренно. Он… он просто не мог устоять и рассчитать силу. Рядом с Чимином вообще бесполезно пытаться сохранить здравый рассудок, но это не является оправданием. И потому Чонгук выдыхает едва слышно: — Извини… Но Чимин с довольной ухмылкой нарочито медленно облизывает губы и небрежно запрокидывает голову на спинку кресла, чтобы Чонгук как следует полюбовался творением — первым подаренным ему украшением из своих страстных поцелуев. Пальцы любовно обводят следы, развевая сомнения. Чимин доволен подарком. — Если бы не они, малыш, я бы не поверил, что всё вчерашнее не было сном… Его хриплый тон, мурчащий голос и томный взгляд из-под ресниц вынуждают Чонгука со скулящим стоном сдаться — отстегнуть ремень, рывком перевалиться через подлокотник и, притянув Чимина за затылок, нырнуть в него с головой. Сердце падает в темноту. И Чонгук чувствует, как его смывает, когда Чимин горячим вздохом захлопывает капкан своими пальцами, зарывшимися в его кудри; объятиями, удушливо вжавшими его тело в свой напряжённый торс; поцелуем, глубоким, не самым красивым, размашистым и мокрым. Бэмби вновь угодил в ловушку хитрого охотника. И, честно говоря, тому плевать. Нахмурив брови, он скулит, как потерянный щенок, и заваливается на Чимина, неотказывающему себе сегодня ни в чём. Тот намеренно усиливает аромат, намеренно тяжело дышит, намеренно прикусывает губы, всасывает безвольный язык Чонгука в свой рот. Чимин всю ночь жалел, что вчера слишком сдерживался в чувствах, и боялся, что шанса больше может не выпасть. Отныне всё будет иначе. Он урвёт своё по полной. Пока перед глазами летят звёзды, а в паху сворачивается жар, Чонгук только и думает о том, как Чимин красив. Какой румяный. Какой вкусный. Какой горячий, желанный, мягкий, сладкий, растрёпанный, нежный и мокрый. Салон наполняется ароматом их феромонов, и как по щелчку пальцев становится душно. Остро. Нечем дышать. На улице хлопает вспышка, и гром с проливным дождем обрушивается на машину, пробирая до самых костей. Дрожью. В это мгновенье испуганно распахнувший глаза Чонгук понимает, что течёт. Очень течёт. Так быстро? С пол-оборота. И сей факт не скрывается и от Чимина. Разорвав поцелуй, он жадно глотает раскалённый воздух опухшими губами и, вжав лоб Чонгука в свой, шипит: — Хах… уже мокрый? Не передать словами, насколько трудно держать глаза открытыми, но оробевший столь откровенным вопросом Чонгук держит, носится осоловелым взглядом по лицу напротив и, закусив губу, часто кивает. — Для меня? — хрипит Чимин и оставляет мокрый поцелуй у уголка рта, а Чонгук, как глупый, не понимая, что его бездушным образом дразнят, пытается поймать исказившиеся в оскале губы и вновь кивает. — Скажи мне это, Бэмби, — мурчит Чимин, свободной рукой проникая под подол его иссиня-чёрной блузы, — скажи хёну… — Х-хён… я теку для тебя, — шелестит Чонгук и, превозмогая робость, фокусирует поплывший взгляд. А глаза Чимина, когда-то голубые, стали практически чёрными из-за затопивших радужку зрачков. И те дрожат. Явно от произнесённых слов. Давящая тишина вносит лепту — становится неловко, но вместе с тем и горячо, ведь ягодный аромат, как вчера, налившись терпкостью, кружит голову точно выдержанное годами вино. Любимое Чонгука. И Чимин вместо ответа молча даёт ощутить своё состояние, потому что, признаться честно, он утратил способность изъясняться словами после столь сногсшибательных откровений, слетевших с губ невинного оленёнка. Он хватает Чонгука за руку, прижимает раскрытой ладонью к своей ширинке и сжимает. Раздаётся стон. В унисон он разрезает тишину салона, и Чонгук готов поклясться, что не слышал сочетание звуков прекраснее — его высокий, чистый и звонкий голос мягко, словно лиана, оплетает тягучий и тихий голос Чимина. Полотно реальности рябит, как улица через омываемое ливнем лобовое окно. И салон автомобиля, закружив, смазывается в пятно, будто свеже-нарисованная маслом картина, испорченная гневливым создателем. Прикрыв пылающие веки, Чонгук роняет голову, когда в его шею зарывается лицо стриптизёра его супруга; омеги, чей член он с воодушевлением мнёт; человека, от которого он, кажется, сходит с ума. Чимин запредельно твёрдый. У него нет узла. А значит он не сделает больно, проталкивая уплотнение у основания, чтобы кончить глубоко-глубоко внутрь. За своими мыслями Чонгук даже не замечает, как уже вовсю надрачивает уткнувшемуся в его плечо Чимину. Жадно втягивая цветочный аромат, тот прижимает к себе, мелко дрожит и хрипит: — Чёрт. Как ты пахнешь. Мой райский цветок, я так соскучился… — Прошла ночь, хён, — судорожно выдыхает Чонгук, не прекращая лапать и натирать его напряжённую плоть через тонкую джинсу. И неконтролируемый всхлип Чимина обжигает щёку и делает Чонгука совсем безумным, совсем пьяным, совсем раскрепощённым. Он судорожно выдыхает от переизбытка чувств и слышит: — Мм-мх… Ах-к-кажется, что вечность… — У т-тебя большой… потенциал, — осипшим голосом себе под нос бормочет Чонгук, ведя ладонью по длине. И разомлевший Чимин с усилием воли поднимает голову, одаривает похотливой ухмылкой и, вскинув бёдра навстречу, мурчит: — Ммм… Хочешь опробовать на себе? И когда до носа долетают знакомые приторно-сладкие ноты ягодного аромата, Чонгук понимает: Чимин тоже течёт. Ведь Чимин тоже омега. Одна мысль прожигает животным желанием. Запульсировав, проход увлажняется, выделяя новые порции природной смазки, и Чонгук смущённо сжимает бёдра, чтобы хоть как-то остановить неподвластный поток своей похоти. Так быть не должно. — Ты течёшь? — потупив взгляд, уточняет он очевидное, чтобы отвести от себя внимание. Заправив непослушную прядь Чонгуку за ухо, Чимин обнимает его щёку ладонью и с ухмылкой отвечает: — Ну да. Я тоже омега, милый. Забыл? Пунцовый Чонгук качает головой. Не то чтобы он забыл, но каждый раз сей факт ускользает из его мыслей. Рядом с Чимином он перестаёт думать обо всём: и о гендере, и о половой принадлежности, и о том, с какими трудностями сталкиваются гомосексуальные пары в гетеронормативном мире. Чонгук новичок в этом. Не стоит его судить. Отсутствие негативного опыта толкает его на необдуманные поступки, но с Чимином так хорошо, что… Проехали, ладно? Он поднимает глаза на причину проявления своей гомосексуальной составляющей и рдеет. Потому что причина, закусив пышную губу, смотрит на него так внимательно, будто видит насквозь. И Чонгук снова опускает взгляд. — Хах, — усмехается Чимин и, подцепив пальцами его подбородок, вынуждает установить зрительный контакт. — Нравится? — выдыхает он, опаляя и без того раскалённые щёки огнём. Не должно нравиться, но из-за аромата омежьего сока, на удивление, во рту скапливается слюна. Вкусно. Ощутить бы её языком. К чёрту. Чонгук не грёбаный девственник. И все знают, зачем он сюда приехал. Потому, стрельнув взглядом из-под ресниц, он наигранно скромно кивает. — Серьёзно? — хрипит Чимин и ещё больше вгоняет краску глумливым: — Нравится мой запах, когда я теку? Малыш, ты точно гетеро? — Тупой вопрос, — ощетинивается Чонгук, отталкивая от себя его руку, но Чимин сразу хватает за шею и притягивает ближе. — Я всё ещё держу твой член, — не сдаётся он и в подтверждение своих слов сжимает пальцы на напряжённой плоти. Забавно видеть, как взгляд Чимина сдаёт его с потрохами, теряя фокус. — Ну не задницу же, — шепчет тот. — Я не достаю, — вздёрнув бровь, самодовольно отвечает Чонгук. И не успевает опомниться, как его резко и даже грубо отталкивают. Но вспыхнувшая обида гаснет, когда в следующее мгновение Чимин с наглой ухмылкой выбивает из лёгких остатки воздуха, седлая его колени, как профессиональный наездник. — А так? — наклонившись, шипит на ухо он, но не даёт ответить, выкручивая музыку на приборной панели. А затем… затем начинает двигаться. Покачиваться, как тогда, в стрип-клубе, на его бёдрах и нерасторопно потираться о напряжённую эрекцию своей, пока Чонгук по уже сложенной традиции впивается в него широко распахнутыми глазами. И, позабыв, как дышать, полностью обращается в осязание, обоняние, зрение и слух, ощущая каждой клеткой тела, как плавные движения упругих бёдер натягивают его точно струну. И Чимину явно приносит удовольствие его оцепеневший вид. Схватившись за спинку кресла позади Чонгука, стирает довольный оскал со своего лица и плавной волной наклоняется, прижимаясь к его замершей груди. — Дыши, Бэмби, — шепчет Чимин, ведя ладонью по его напряжённому торсу. И Чонгук, как по команде, с судорожным вздохом прикрывает глаза, но его одёргивают строгим: — Нет. Смотри на меня. — Не могу… — Хм… Что ж, ладно. Ты казался увереннее, — с наигранной обидой изрекает Чимин и приподнимается, чтобы слезть с его коленей, но Чонгук останавливает, вовремя схватив за талию. — Нет-нет… — скулит он, притягивая обратно, и, заметив искры довольства в глазах напротив, перебарывает себя, опуская ладони на пышные ягодицы. Это впервые, когда Чонгук касается их осознанно и намеренно. Не разрывая зрительного контакта, он сминает упругую мягкость и неосознанно вскидывает бёдра навстречу, вжимая Чимина в свою плоть. Они оба стонут. Оба, прикрыв глаза, поддаются удовольствию и потираются друг о друга. Захлёстывает так, что невозможно остановить ни себя, ни руки, мнущие зад тяжело дышащего Чимина. За окном не перестаёт шипеть ливень, реветь гроза, а небо, мелькая зарницей, громыхать, пока Чимин покорно позволяет себя направлять. Он тихо стонет и всхлипывает, разглядывая разомлённое удовольствием лицо Чонгука. И тот, держа глаза полуоткрытыми, ловит губами его горячее дыхание. Сердце быстро стучит. Пальцы бьёт дрожь. К щекам липнет жар, и всё тело покрывается липкой испариной. Чонгук течёт, Чимин — тоже. Возбуждает: аромат омежьих соков, омежий голос, омежья хрупкость, мягкость и податливость. И опьянённый феромонами Чонгук растворяется в их изобилии. — Ч-чимин, ты такой красивый… — надломив брови, шепчет он, забираясь ослабшими пальцами под его футболку. А тот, сбив с себя спесь самодовольства, меняется в лице и скулит, наклоняясь ниже. Такой Чимин Чонгуку очень нравится. Такой Чимин Чонгуку говорит откровенно: — Видел бы ты себя сейчас. Мой райский цветок. Самый красивый, самый желанный, — и зарывается в его густые кудри пальцами. — Ах, Чонгук, знал бы ты, как я слаб перед тобой. Как хочу сделать тебе хорошо… — Ты уже делаешь, — влюблённо улыбается Чонгук и утягивает в поцелуй, мягко обхватывая нижнюю губу Чимина зубами. Они целуются. Не перестают тереться друг о друга и течь. Обняв Чонгука за голову, потерянный в чувствах Чимин не понимает, как всё обернулось таким образом, что он сидит на коленях своей мечты и вылизывает её уступчиво распахнутый рот. Не верит, что может вот так просто, без просьб и объяснений зарыться в густые чёрные кудри пальцами, сжать их у корней, вырвать тихий всхлип и слизать его с языка. А у Чонгука столь быстро колотится сердце, что могло бы стать неловко. Но ощущая чужие удары своей грудью, он отбрасывает сомнения в сторону, ведь чувствует, что в своём трепете — не один. Он вновь проникает под тонкую футболку и, пока Чимин ленно продолжает свой танец, с пьяной улыбкой очерчивает пальцами сетчатый пояс, надетый специально для него. Чимин тоже умеет быть послушным мальчиком. Заметив его довольство, тот разрывает поцелуй и, схватившись позади за колени Чонгука, уже даёт волю движениям, чувственно раскачиваясь на его бёдрах, имитируя движения в сексе. Закусив губу и приподняв подбородок, он виляет задницей, потираясь о каменную плоть. Вынуждая Чонгука всхлипывать, дрожать и мять его бока, бёдра и задницу. Чимин знает, что делает. Чимин выбивает здравый рассудок, медленно задирая подол футболки, открывая влажному взору Чонгука сногсшибательный вид на своё стройное тело. Но Чимин не ожидает услышать: — Чёрт, хён. Хочу тебя трахнуть. Задохнувшись откровением, он не сдерживает грязного стона и, запрокинув голову, оголяет свою истерзанную засосами шею. Его движения ускоряются, и ещё немного — Чонгук точно спустит в штаны. И хоть обычно Чимин «у руля», но он безбожно соврёт, если скажет, что ни разу не представлял Чонгука сверху. Натурала, который берёт его, как дикое животное, совершенно не гетеросексуально — в омежьем смысле — сзади, натягивая на свою каменную плоть его течную задницу. Чимин вообще готов поступиться многим — сдать позиции, бразды правления, лишь бы вкусить сполна запретный плод, который сам упал ему в руки. Вот он, задрав футболку до груди, закусив её подол зубами, смотрит на Чонгука развязно, выставляя себя напоказ. Снова хватается за его колени позади и, не обращая внимания на уперевшийся в голую спину руль, ритмичнее двигается на вздымающемся члене. А Чонгук впивается диким взглядом в его проколотые соски и на выдохе укладывает свои горячие ладони на впалый тугой живот. Грудь и пах простреливает жаром, когда Чонгук, схватив Чимина за талию, притягивает к себе и накрывает пирсинг губами. Прикусывает через сетчатую ткань топа — оттягивает. Вторит стону и выводит незамысловатые круги по сжавшейся от возбуждения ареоле. Чимин безумно вкусно пахнет. Кожа его невыносимо горячая и душистая. Уже по-хозяйски задрав верх от комплекта, Чонгук исследует её бархат губами и выцеловывает выбитую на рёбрах надпись — каждую букву «nevermind». Думает, что пока не знает её смысла, но уже желает подарить ей свою ласку. Неважно. Не беда. Всё это — суть Чимина. Чимина, который на один удар по щеке подставляет вторую. Который, когда на него идут с кулаками, крепко обнимает, гладит по голове и шепчет на ухо «Что за чудесная омега? Почему ты плачешь?». Который несётся по первому зову через весь Сеул с цветами, лишь бы только Чонгук улыбнулся. Который протягивает руку помощи в ответ на едкое «шлюха» и «педик». Который всеми силами старается смутить Чонгука, потому что «ты очаровательный, когда краснеешь». Который на все тычки, тяжёлые вздохи и вредный нрав смотрит влюблённо, не в силах оторвать от Чонгука взгляд. Который выиграл в тире глупую утку, стоило только Чонгуку положить на неё глаз. Который готов был получить по лицу цветами, лишь бы Чонгука поцеловать. Который на вопрос «не боишься, что сбегу?» отвечает честно: «очень» и следом, открыв душу нараспашку, с безумной улыбкой предлагает — «давай, стреляй! Я готов». Кажется, если Чонгук попросит с неба луну, безбашенный Чимин придумает, как украсть её для него. Мой нежный цветок. Бэмби. Солнце. Милый. И… — Боже… ты пахнешь раем, — тихо себе под нос скулит с закрытыми глазами Чимин, запрокинув голову. Сердце сжимается, и что-то горячее, лопнув в меж рёбер, опаляет густым жаром грудь, когда Чонгук, подняв расфокусированный взгляд, всем естеством ощущает необъяснимый трепет к румяному, разнеженному, открытому и слабому Чимину — такому слабому перед ним. Потому, вслушиваясь в тишину дождя и их сбитого дыхания, он, всё для себя решив, заставляет Чимина замереть простым: — Хён, я немного попал под ливень и страшно замёрз. — Его глаза, лицо, щёки, шея и даже грудь горят от внутреннего жара, и Чимин, видя это, не прерывает. И тогда Чонгук спрашивает: — Не пригласишь к себе погреться? Нет слов. Их попросту недостаточно, чтобы описать даже малую часть того, что чувствует Чимин. Осознание глушит и, пронзив голову иглами, сносит будто волной цунами. А сердце, заметавшись по груди, взрывается от переизбытка всего и обжигает лёгкие кипятком. Чонгук откровенно врёт. Откровенно сам напрашивается к нему домой, и Чимину только остаётся, что отмереть, одёрнуть себя и футболку, нервно улыбнуться, зачесать растрёпанные волосы назад и кивнуть, подавив порыв заорать на весь салон. Омега его мечты хочет. подняться. наверх. к нему. домой. В его постель. Чёрт возьми, сегодня не день рождения, не Рождество и не любой другой праздник, да и сам Чимин не был хорошим мальчиком, чтобы получать подарки свыше. — Конечно. Ты… голоден? Можем поесть что-то горячее, — едва слышно отзывается он, поправляя футболку. — Да. У тебя есть рамён? — лучистая улыбка Чонгука способна снести все стены, сломать все баррикады, растопить самое замерзшее на свете сердце и отогреть Чимина. Тот, поджав дрожащие губы, чтобы не рассмеяться столь жирному намёку, уводит взгляд за окно и отвечает: — Ага. И подписка на нетфликс. — Отличный план на дождливый день. А ещё, я очень хотел посмотреть на твоих котов. Их же трое? — Да, Наби, Юна и… — Геон, — перебивает Чонгук, поглаживая его бёдра. — Я помню… Вернув взгляд, Чимин склоняется и мягко чмокает его в губы, а затем с ухмылкой тихо уточняет: — Уверен? — Господи, Чимин, — усмехается Чонгук и для убедительности прикрывает влажные глаза, — я абсолютно уверен, что хочу твой рамён, твой нетфликс и познакомиться со всеми твоими кошками. Их взгляды встречаются, и лицо Чимина, утратив былую мягкость, становится до жути серьёзным. В его глазах лишь на мгновение мелькает что-то, что заставляет вспыхнуть, сжаться и покраснеть. И когда их лбы соприкасаются, Чимин хрипло выдыхает: — Ты же понимаешь, что там, — он стреляет взглядом вверх и возвращает обратно, — я тебя трахну? Грудь сжигает жар. Сердце ухает вниз. Формулировка пугает и одновременно делает безумным. Сбитый шёпот Чимина растекается липкими мурашками по шее, плечам и спине и, засев под кожей, сворачивается колючей истомой в паху. Чимин Чонгука трахнет. Чимин молчаливо ждёт его ответ и с нервной ухмылкой, будто уже успел пожалеть о сказанном, гладит по щеке, мол, ничего страшного, можешь отказаться. Но Чонгук ластится к нежной ладони в ответ и понимает, что не может. Уже не может. Не представляет иного варианта развития событий. Разум туманит дурман пряного аромата, и Чонгук открывает рот, чтобы дать ответ, но его перебивают: — Нет… — шепчет Чимин, большим пальцем ведя по его румяной скуле. — Не подходит. Это не подходит… — будто глубоко погрузившись в свои мысли, повторяет он. Чонгук не понимает, что «нет» и почему «не подходит», но молча следит за его губами. — Не трахну. Чонгук, я тебя не трахну. — Я знаю, — внезапно отзывается тот, поняв наконец с полуслова, с чем связано его беспокойство. Но Чимин, отстранившись, качает головой. — Ненавижу звучать, как клише, но хочу оставаться честным. Чонгук, я мечтаю о тебе с момента, как впервые увидел, — говорит он тихо, а у Чонгука замирает сердце, и в горле становится сухо как в пустыне. Не моргая, он следит за Чимином. Его лицо, ещё секундами ранее отражающее сплошную похоть, пылает лёгким смущением и серьёзностью. Странно, что он пытается что-то пояснить. Чонгук не может объяснить, но чувствует всем: словами, феромонами, взглядами, — что Чимин не имел ввиду… — Я трахаюсь с омегами, — внезапно говорит тот, и слова оседают на коже мерзкой изморозью, но затем он продолжает: — это не подходит тебе, Чонгук… — Опустив глаза с тяжёлым вздохом, Чимин хмурится, будто злясь на себя, что не может прямо выразить свои чувства. А затем с надеждой тихо спрашивает: — Понимаешь? — Да… — поглаживая его напряжённые бёдра, сразу отвечает Чонгук. Вроде понимает. Он не наделён способностью читать мысли, но догадывается, почему формулировка Чимину не нравится. Почему он всё ещё пытается подобрать правильные слова. — Нет, чёрт. Я хочу сказать, что… — Чимин, ты достаточно сделал и сказал за все дни нашего знакомства, чтобы я понял, что я особенный для тебя, — мягко перебивает Чонгук и улыбается, когда в него впивается испуганный взгляд. — Разве не так? — кокетливо наклонив голову, уточняет он. Так. Но Чимину неловко озвучить новые чувства, которые он и сам ощутил не так давно, прямо. Зато не страшно выражать их иным — невербальным способом. И, несмотря на вчерашние предположения о клаустрофобии Чонгука, сегодня он готов впустить того в свой — значительно меньше всяких дворцов — дом. И раз Чонгук готов в него войти, то должен знать, что данный шаг значит для Чимина. И потому он устанавливает зрительный контакт и, обняв его горячую шею ладонями, мягко говорит: — Мои слова ни к чему не обязывают, — начинает и берёт паузу, а затем после кивка продолжает: — я не возлагаю никаких надежд… Ты особенный, Чонгук. Очень особенный для меня. И то, что происходит у меня здесь, — его ладонь растирает грудь, и Чонгук, проследив за её движением, поднимает глаза, когда Чимин продолжает: — ново для меня. Я никогда подобного не испытывал. Потому наверху всё будет новым и для меня. Я не хочу спешить… — Не хочешь заниматься со мной сексом? — внезапно перебивает Чонгук и заставляет Чимина усмехнуться словно от самой глупой шутки на свете. — Хочу. Я ни за что не откажусь от секса с тобой, — наклонившись, томно выдыхает он на ухо, и затем, прикусив мочку, заставляет Чонгука трогательно всхлипнуть. — Но хочу, чтобы всё произошло… не впопыхах, как у подростков. Нас захлёстывает. Я это вижу, — мурчит Чимин, обжигая ушную раковину горячим дыханием, Чонгук вновь запускает ладони под его футболку, и слышит: — И ты это видишь… — Отпрянув, Чимин опять прислоняется своим лбом к его и шепчет: — Я бы хотел растянуть этот момент… — Его опухшие от поцелуев губы подрагивают, когда он поджимает их, чтобы скрыть очевидно влюблённую улыбку. Но глаза выдают с потрохами. В них рябят отблески света, словно те самые звёзды на мокром асфальте, которые Чонгук поймал по дороге к нему. — Хочу… чтобы ты понял, как я этого ждал, и дал насладиться каждой проведённой с тобой минутой. Внезапно воздух в салоне кончается, а сердце со всей силы бьёт в рёбра, и Чонгук пропускает удар. Тягучий сладкий, точно мёд, голос Чимина, его феромоны, его открытость, его смущение и желание быть прозрачным перед ним, перед Чонгуком, который прозрачным никогда быть не умел, вызывают неописуемое чувство трепета. Доверия. Пугающе. Потому что Чонгук доверять, особенно новым людям, не привык. Даже с Джисоном понадобился ни один год знакомства и не один месяц дружбы, чтобы начать доверять. А перед мужем Чонгук и вовсе никогда не был открытым. С ним, как в шахматах, нужно просчитывать ходы наперёд, предугадывать настроение и реакцию. Изучать повадки, замечать в малейших деталях проявление эмоций. Донук, в свою очередь, поступает так же. Со всеми. Примеряет маски одну за другой в зависимости от ситуаций. Но разве не все люди так делают? Чонгуку привычно. Он чувствует себя в безопасности, когда идёт по проторенной тропе, пусть даже и скованный невозможностью свернуть туда, куда зовёт сердце. С Чимином всё не так. Он дарит свободу в проявлении чувств. Показывает — с ним происходит тоже самое, что и с Чонгуком. Они оба новички сегодня. Оба не готовы не поддаться соблазну. Ну и что с того? И раз Чимин открылся перед ним, то и Чонгук может сделать шаг навстречу и, уложив свою руку поверх его ладони, по суматошному биению сердца понять, что не один. Сходит с ума. Тук-тук-тук. На губах Чонгука расцветает улыбка. Забавно, в прошлый четверг Чимин начал именно с этого жеста свой откровенный танец: прижал его руку к своей груди, чтобы показать, что на самом деле испытывает, несмотря на уверенный вид. И вот он, неделю спустя опять на коленях Чонгука, излучая всю ту же решимость, даёт ощутить своё волнение. Чонгуку всегда казалось, что сила заключается в спокойствии, умении не поддаваться эмоциям, подавлять их, чтобы те не смогли взять над рассудком верх. Сейчас он думает, что сила — в принятии, в способности безоценочно проживать настоящий момент и полностью присутствовать в нём. И потому… — Я т-тоже хочу… насладиться, — судорожно выдыхает он и медленно поднимает взгляд. Их глаза замирают в ожидании, и время затихает в крапе тарабанящего по окнам дождя. И тогда Чимин целует первый. А Чонгук, прикрыв веки с дрожащими ресницами, в то же мгновение подаётся навстречу, пока небо, похрустывая над головой, глухим басом сталкивает облака. Никогда прежде Чонгук не ощущал себя столь свободным в противоречивых чувствах. Запретных. Неправильно-правильных. Обняв истерзанную им же шею ладонями и наклонив голову, он заходит дальше — глубже, скользя языком по небу, погружается в мокрый жар рта Чимина и по привычке вдыхает, когда тот выдыхает. Чёрт. Ещё свежи воспоминания их первой встречи, когда один брезгливо морщился и плевался ядом, а другой — остр на язык, с самодовольной ухмылкой отвечал колкостью. Теперь этот же острый язык безостановочно исследует податливо распахнутый рот того самого ядовитого Чонгука, который благоухает для Чимина; который течёт для Чимина; который трогательно всхлипывает, дрожит и стонет для Чимина. Неужели всё, что происходит между ними, взаправду? Накрывает быстро и мощно. Не даёт опомниться. Очнуться. Хочется освободиться. Сорвать одежду и наконец ощутить друг друга глубоко, впитать в язык, в поры. Кожа к коже. Сгореть. Пусть это мгновение — всего лишь одна из многочисленных страниц их жизней, но они решают прочувствовать каждую букву каждой строчки. И плевать, что будет дальше. Сейчас Чимин тонет в ощущениях всепоглощающего счастья и намерен запомнить каждый миг, проведенный с его причиной. Потому, надломив брови и зажмурив глаза, сжимает крепко-крепко в своих объятиях Чонгука и, плавно двигая бёдрами, целует глубоко, жадно, пылко, упиваясь его нежным ароматом. Острый жар под кожей вздымает каждый волосок на теле, и то покалывает от макушки до пят, будто от электрических разрядов. А голову кружит и кружит, словно чёртову карусель, увеличивающую оборот каждым толчком, каждым нерасторопным движением и тихим всхлипом. Ах, Чонгук поистине самая яркая на небе звезда, за которую не жаль отдать привычный покой. Показать, каково это — быть честным с собой, открытым и свободным от предрассудков. Чимин станет Чонгуку тихой гаванью, в которой тот сможет найти пристанище от бури брачных ссор. А затем с тупыми улыбками они вываливаются под проливной дождь. Задрав голову к небу, Чонгук улыбается как безумный, а Чимин, прикрывший глаза и раскинувший руки в стороны, и есть безумный. Хорошо. Хочется заорать. Волосы мокнут мгновенно. Прохлада капель омывает раскалённые щёки, остужает голову. Сырой воздух тушит пожар в груди. Но вот Чимин слышит характерное «шлёп-шлёп-шлёп» по лужам и резко, повернув голову, раздаётся смехом. Его глаза превращаются в ласковые полумесяцы, а полные губы, обнажив белоснежный ряд зубов, — в самую очаровательную на свете улыбку. Ощущая себя беззаботным ребёнком, Чонгук тоже смеётся, несясь к нему навстречу, и, как тот самый грузовик, влетает в Чимина и в его сердце. Сгребает в охапку и, зарыв лицо в шею, уже без смущения шумно и смачно вдыхает аромат его феромонов. Ох, Чонгук настоящий счастливчик. Истинный ценитель ягодных десертов нашёл самую вкусную, самую сладкую… — Ты умопомрачительно пахнешь, — хрипит он и, прикусив кожу на запаховой железе, втягивает в рот. Возможно, его раскрепощённость обязана разговору по душам в машине. Возможно, сам Чимин располагает к себе так, что развязывается язык. Но Чонгуку до горящих в угли костей сейчас невозможно хорошо. Нет более восхитительного чувства, чем встречать тех, с кем можно быть собой. Говорят, дом там, где хорошо твоему сердцу. Странно. Выходит, Чонгук сейчас, стоя под проливным дождём и зябким ветром, наконец-то дома. Всему умопомрачительному следует когда-то заканчиваться, и вот его уже тянут за волосы, заставляют оторваться от плеча и заглянуть в глаза, похожие на бездонное море. Не веря своим ушам, Чимин с глупой улыбкой носится взглядом по румяному лицу и пытается поверить, что вот он — Чонгук. В его руках. Горячий, кудрявый, с огромными глазами, за которыми прячется не одна галактика. Из плоти и крови. Дышит им, дарит комплименты, смотрит на его губы, облизывается и хочет. Хочет переспать с Чимином. Чимину хочется заржать. Но, благо, он давит истеричный порыв, опустив глаза на его покрасневший рот. Проводит пальцем по скуле и, будто говоря с самим собой, тихо спрашивает: — Господь, за что ты сводишь меня с ума-мф..? Окончание фразы смазывается в новом поцелуе. Потому что Чонгук, стиснув в руках его узкую талию под распахнутой косухой, задолбался пялиться на эти невозможно огромные, блестящие, мягкие губы. Устал слушать все эти сладкие речи, вкус которых приятнее слизывать с проколотого языка. Дорвавшийся Чонгук целует грубо из жадности — Чимин только «за». Ему нравится голодно и с запинками; нравится страстно и чувственно; нравится, когда эмоции пьянят настолько, что невозможно держать себя в руках. Хорошо, что есть тот, кто крепко держит и не даёт ему рухнуть на месте. Под кожей бежит дрожь. Охватывает кости. Поцелуй становится интонацией, передающей движением губ эмоции, которые слова не могут выразить. Вспыхнув, молния хлопком разрезает небо. То, ещё вчера прозрачно-синее и звёздное, исчезнув сегодня за покровом туч, грохочет, орошая ливнем город. Ветер, раздувая сумрачные облака, будто пытаясь сорвать их с места, охватывает зябкой дрожью их насквозь мокрые тела. Не страшно. Одежда им сегодня больше не понадобится. В объятиях друг друга они не замечают времени. Дождь омывает лица. Попадает в рот. Остужает щёки, но не внутренний жар, согревающий сердца. Сейчас их поцелуй, как и вчера, кажется центром всего сущего.