Пустоцвет

Таких совпадений не бывает. Мой мозг подкидывает эту мысль уже трижды за последние несколько дней, когда я случайно цепляюсь взглядом за (едва ли) знакомое лицо в школьном коридоре. Обтёсанное, побитое и мрачное, виднеющееся над доброй половиной голов не за счёт роста, а за счёт какой-то своей особенности, которая мне пока непонятна. Но только из-за этого его лицо становится столь заметным в пространстве, полном других людей. Столь частые встречи перестают казаться нормальными, потому что, пожалуй, я себя в зеркало начала видеть реже, чем Пашу в школе. Первое время это лицо повёрнуто к кому-то другому, кого плохо видно в толпе первого этажа. Я отворачиваюсь практически моментально, пытаясь сконцентрироваться на Алисе и её болтовне, хотя получается из рук вон плохо. То, что я начала так часто видеть в лицее Пашу — так ещё и запомнила его имя — кажется не слишком хорошим знаком. В целом, возможно, мы и до этого пересекались с ним чуть ли не каждый день, ведь территория лицея относительно небольшая, как и количество народа в нём. Но этот факт «знакомства» омрачал жизнь, когда я замечала его. Потому что со своей-то памятью не должна была даже на подкорке мозга узнавать образ отброса. Почему вдруг начала? Неясно. Это и напрягало. Признаться, подобные знакомства были мне вовсе не нужны. С такими, как отброс, не бывает спокойной жизни, разве что вечная угроза и... —...эй. Аля, приём, —Лузгина пощёлкала пальцами у меня перед глазами, и только от этого движения я перестала пялиться на отколотый бортик лавки в школьном коридоре, стараясь сфокусировать зрение на ней, —ты меня вообще не слушаешь, да? Подруга закрутила прядь вокруг пальца с бордовыми ногтями, пытливо глядя мне в глаза. Я немного оглушённо проморгалась, окончательно выныривая из своих мыслей. Из открытых на проветривание окон по коридору тянулся немного прохладный воздух; я поёжилась, оттягивая пониже рукава рубашки и кутаясь в жилетку. Ума не приложу, как Лузгина так спокойно умудрялась ходить в своих тонких блузках, когда начинало холодать. —Нет. В смысле я слушаю. —Ну и о чём я говорила? В этот момент я поблагодарила свой мозг за то, что он был способен ненадолго запоминать то, что звучало фоном. Обычно Лузгина так и была где-то на заднем плане, как заевшая пластинка с давно знакомой музыкой. —О том, что завуч сказала тебе смывать маникюр, потому что это слишком яркий... —Слишком шлюший цвет. Я смирила девушку долгим прищуром. Она в ответ гордо вздёрнула носом. —Она же не могла сказать прямо так. —Но намекнуть могла. И это, кстати, и сделала. Нет, я в шоке, —Алиса снова принялась разглядывать свои руки, словно видела их впервые. Я отвернулась к лавке, предварявшей открытую дверь в нужный кабинет, куда нам с Лузгиной не хотелось идти, а затем ко всему коридору. Невольно приковываясь к тёмному взгляду, на этот раз устремлённому прямо сюда. От этого непроизвольно дёрнулись плечи. —Она свои руки вообще видела? Уж лучше шлюший, чем как будто отковыряла краску с машины такси. И вообще, это же маникюр с покрытием, как мне, извините, его смывать? К моему удивлению, он не отводил глаз. В какой-то момент я начала думать, что парень смотрит не на меня, а на что-то, находящееся рядом. До тех пор, пока не стало заметно постепенное приближение. В нашу с Лузгиной сторону. Я торопливо опустила голову, потом поняла, что это глупо, и вновь подняла, но теперь к подруге. Её недовольный и нервозный вид успокаивал сегодня гораздо в большей степени нежели раздражал. Алиса уже умудрилась за первые несколько часов, проведенных в школе, встретиться и с завучем, и с Владом Коробовым, который терроризировал её всю прошлую перемену, и даже разругаться в очередной раз с психичкой Дашей. У кого-то явно был насыщенный день, и поэтому подруга все уроки и перемены то трясла, то притопывала правой ногой и жаловалась. Где-то после первых десяти минут её нескончаемой тирады я почти перестала вникать в суть. —Впервые за последние полгода позволила себе привести руки в порядок, а тут эта со своими выкидонами. «Устав лицея», —девушка пародийно скорчила лицо, —да я в жизни не видела этого устава. —Его никто не видел, —мой голос звучал предательски глухо и отрешённо, однако это осталось без лишнего внимания. Интересно, Алисе было уже привычно моё практически вечное безучастное присутствие? —Так устава наверняка и нет! Нет, ну я просто в... Эй, а это не к нам идёт этот, как его? Ваня? Лузгина на что-то засмотрелась, заглядывая за моё плечо и совершенно, видимо, забывая о том, что вещала ещё пару секунд назад. Мне пришлось осторожно оглянуться, чтобы понять, что «этот» — долговязый и худощавый, но, видно даже по лицу, очень неприятно-дерзкий — идёт непосредственно сюда, перехватывая наши взгляды, попутно приветственно взмахивая рукой и ускоряя шаг. А вместе с ним, чуть позади шёл оборванец. С безмятежным острым лицом. Мои плечи рефлекторно выпрямились до хруста. Они идут сюда. Зачем они идут сюда? Я вздохнула, и вздох вышел чрезмерно тяжёлым: —Да. Из одиннадцатого. —Как ты рада своей клиентуре, —Алиса иронично вспрыснула под боком и отклонилась головой к стенке, как бы отдаляясь и давая пространство новоприбывшим. Она не очень любила взаимодействовать с Ваней — к счастью, приходилось ей делать это нечасто, лишь когда он приходил ко мне. Хотя мне это всегда казалось странным, с учетом, что вниманием того же Коробова, весьма схожего по многим аспектам поведения, Алиса наслаждалась. У многих складывалось ощущение, что именно такие ей и нравятся. На тот момент, когда вышеупомянутый Ваня подлетел прямо к нам, я и Паша уже несколько секунд не разрывали зрительный контакт. На моё полувопросительное поднятие бровей он лишь скривился самым уголком губ, убирая руки в карманы и тормозя чуть поодаль, будто давая понять, что не имеет никаких дел ко мне или к Алисе. Та замолчала и сейчас только заворожённо поглядывала — очень уж часто поглядывала — на отливающего ссадинами парня. Оно и не удивительно, если не забывать о том, насколько подруга склонна оценивать всех существ мужского пола вокруг себя, и о том, что конкретно это существо было вполне себе симпатичным. Даже чересчур. Только сейчас я поняла: я совершенно не имела понятия, что подразумевает под собой это стихийное бесполезное знакомство. Было ли оно настолько осмысленным, чтобы хотя бы здороваться? Или в принципе смотреть друг на друга, не как на обычных прохожих? Честно говоря, ни того, ни другого мне не хотелось. —Привет, Саш. Помнишь, мы договаривались? Насчёт физики? Я уже успела забыть о том, что мы договаривались на сегодня. Мне понадобилось пару секунд, чтобы окончательно упереться прямым взглядом в одиннадцатиклассника и... —Ты с ума сошёл? Ничего не смущает? —низким шёпотом-шипением, чуть приблизив к нему лицо, чтобы он точно услышал. Долговязый поначалу непонимающе на меня посмотрел, однако решил-таки обернуться вокруг и спустя долгую задержку всё же понял, что не так. Что мы стояли фактически под дверью заместителя завуча по учебной части. Парень задумчиво уставился на угрожающе поблескивающую на свету табличку на двери: —Ой. —Ой, —повторила за ним с неконтролируемой грубостью, неохотливо цепляясь пальцами за рукав его помятой и явно не однодневной рубашки и подталкивая к противоположной стене. Хоть я и касалась его руки считанные секунды, но ладони в срочном порядке захотелось помыть с мылом. Мы отошли на несколько шагов — пускай и незначительное расстояние, но так хотя бы можно не беспокоиться, что наш разговор будет досконально слышимым за стенкой. При нынешнем положении, чтобы что-либо разобрать, придётся приложиться ухом со стаканом к стене. Уж кого, а нашего завуча я в таком положении никак не представляла. —Извини, не подумал, —парень расслабленно зачесал назад грязные волосы, пропустив их через пальцы, и криво ухмыльнулся. Его, судя по всему, не так сильно волновало, кто и что мог услышать. Как будто ты умеешь — едко прозвучали мысли в голове. —Ты принёс? —Да, да, —Ваня торопливо закопался в карманах школьных брюк. Я в это же время выудила из рюкзака маленькую стопку заполненных распечаток, протягивая ему. Долговязый заулыбался, и совсем скоро принял листы, в ответ вкладывая мне в ладонь две купюры, которые я мельком окинула взглядом, пряча в карман юбки. В такие моменты я слишком явно ощущала, что делаю что-то неразрешенное. Это всякий раз было всё забавнее и забавнее. —С тобой как всегда приятно иметь дело. Пиздец, как же здесь много... Он завертел в руках стопку, неаккуратно сворачивая её в рулон. —Ты всё же гений, Саша. Я только и могла, что ответить угрюмым кивком, замечая насмешливо-ожидающий взгляд от Паши. Никогда не знала, что они с Ваней общались. Хотя, конечно, не сказать, что я в целом знала что-то о Ване. Он был на год старше, был на редкость бестолковым и неуважительным по отношению к учителям, один раз стоял на очереди на отчисление из-за долгов и периодически обращался ко мне за помощью: то с контрольной, то с лабораторной, то с сочинением. И за помощь эту не отказывался должно платить. К слову, не он один среди всех лицеистов. Хотя, наверное, они с оборванцем имели почву, чтобы ладить. Два драчливых идиота. Я мимолётно улыбнулась своей мысли. Паша приподнял брови, сжимая челюсть и вынуждая отчего-то закатить глаза. —А математика... —Будет к пятнице, как и договаривались. —Лучшая, —долговязый шатаясь поклонился и сделал пару маленьких шагов назад. —Ну, всё тогда. Спасибо тебе. Бывай, —отзеркалила его поднятую руку, не став делать то же самое с неприятной улыбкой. Почему-то из-за этой самой улыбки, а может, из-за несерьёзности парня в целом всегда казалось, что, что бы он ни сказал, это было издёвкой. Поэтому привычкой вести с ним долгие диалоги я предпочла не обзаводиться. Да и никому из нас это было ни к чему. Мне — общаться с тупым самолюбивым кретином, ему — с неприглядной ботаншей. Всё было честно и максимально по делу, каждому своя выгода. Если бы не этот взаимный выигрыш, мы с таким обалдуем не имели бы и вовсе поводов к разговору или хотя бы к случайной встрече взглядами. Никаких точек соприкосновения. Он развернулся, что-то на ходу говоря приятелю и с особым выражением бросая Лузгиной приветствие. Та, кажется, даже не заметила, что Ваня к ней обратился. Ещё несколько мгновений она как зачарованная глядела им в спины. Точнее, в одну спину. От этого на языке загорчило. Я ещё раз сжала в кармане успокаивающе шелестящие бумажки, подходя к подруге. —Пойдём на урок? Осталось пару минут до звонка, —от моих слов она вздрогнула, словно вынырнула из своих мыслей. —Ага. Вот идиот, прямо под кабинетом завуча заголосил, да? Вот такие ребята скоро могут довести тебя и до кабинета директора. На этот раз не для вручения грамот и дипломов, —Алиса ухмыльнулась, с прищуром поворачиваясь ко мне. Она не была исключением и тоже покупала у меня некоторые работы, хоть и бывало такое достаточно редко, потому что в большинстве случаев ей было всё равно на оценки. Даже без дружеских скидок — поэтому я никогда не понимала, в чём выгода Лузгиной со мной дружить. Она знала систему тишины и взаимной выгоды и знала, кому ещё я помогала, наверное, даже лучше, чем я сама. —Ты знакома со вторым парнем? Который рядом с Ваней стоял. Из носа вырвалось скептическое фырканье. Сразу, без особой интриги стало понятно, что происходило. Это было классической историей всякий раз, когда подруга видела кого-то привлекательного — у неё в глазах начинал светиться хитрый огонёк, какой блестел в них сейчас. Если вы понравились Алисе, то, можно не сомневаться, она будет делать всё, чтобы понравиться в ответ. Да и не сказать, что это было для неё трудным. Хотела Лузгина того или нет, но она постоянно нравилась абсолютному большинству мальчиков. Наверное, это было сродни какой-то магии. Однако из всей ситуации меня смутил лишь заданный ею вопрос, подкреплённый уверенно-догадливым взглядом. Судя по интонации, она ожидала исключительно положительного ответа. —С чего ты взяла? Девушка пожала плечами и оттолкнулась от стены: —Вы переглядывались. Мне показалось, что ты обычно так не смотришь на людей, которых не знаешь. Никогда не замечала за Алисой такой наблюдательности. И отчего-то именно в этот момент такое примечание мелких деталей в происходящих вокруг делах со стороны подруги показалось не только непривычным, но и пугающим. Ведь Лузгина, которую я знаю, постоянно в упор не воспринимала половины даже самых очевидных вещей вокруг. Люди уже постепенно начинали рассеиваться по классам, и коридор от этого стремительно пустел. Пора было и нам закругляться. Но некоторое время мы всё так же стояли напротив друг друга, и каждая прожигала другую по-своему озадаченным взглядом. —Ну, не сказать, что прямо знакомы. —И откуда вы друг друга знаете? —очень резко и заинтересованно. О боже, оборванец? Скажи мне, что ты не серьёзно, Лузгина. Прошу. Я не нашлась, что сказать, кроме простого правдивого факта: —Вместе драили спортзал. Она на секунду уж очень быстро подняла брови. —Правда? А ты и не говорила, что будешь убираться не одна. —Я тогда об этом не знала. —Но сегодня утром тоже не рассказала. Я пытливо взглянула в её глаза, и они показались мне сегодня особенно цепкими, будто Алиса пыталась высмотреть во мне что-то. Обман, недосказанность, скрытность? Пожалуй, я нечасто видела, чтобы подруга была сильно в ком-то заинтересованна. Алиса попросту выиграла генетическую лотерею — любующийся ею взгляд неизбежен, как ни крути. Она постоянно наслаждалась тем, что её провожали и встречали этими взглядами и вниманием, Лузгиной нравилась её собственная привлекательность и некоторая популярность в общих кругах. У неё были парни, и я не знала наверняка, но была уверена — когда ей кто-то начинал нравиться, у неё был именно этот взгляд. Острый, как осколок. Точь-в-точь как у кошки, готовой в любой момент выцарапать тебе глаза. В горле застряло сухое откашливание, и мне удалось только с трудом сглотнуть слюну. Однако выражение лица напротив тут же смягчилось, когда она легонько повела меня в класс, подхватывая под рукав. Алиса принялась опять оценивающе разглядывать свои ногти. —Видимо, он из одиннадцатого? Как его зовут? Губ коснулась неприятная нервная улыбка. Просто в какой-то миг этого дня Лузгина, находящаяся со мной совсем рядом, начала внедрять в душу маленький, еле заметный осадок дискомфорта. Мне было так всё равно и на этого отброса, и на Алисины пристальные взгляды на него, и на то, что под ними подразумевалось. Было плевать. Однако почему-то сердце коротнуло и потянуло вниз опасливой мыслью: «это будет полным пиздецом», когда я произнесла очень тихо всего одно слово: —Паша.

* * *

Очередь в столовой — чего только в ней не происходило. Однажды два года назад из этой очереди вынесли девочку, которая потеряла сознание, а на следующий день выяснилось, что ей сломали ребро прямо здесь в толкающемся потоке людей. Прошлой зимой во время обеда здесь была драка — если мне не изменяет память, одним из лиц был Влад Коробов. В начале сентября кого-то в очереди дружески толкнули и он опрокинул стакан с кипятком на проходящего мимо математика — целая компания ребят писала объяснительную на имя директора, а у преподавателя остался тёмный ожог на ключице. Если что-то интересное и происходило, то происходило это здесь. И было достаточно приятно всегда оказываться на месте зрителя, потому что всё случавшееся всегда было рядом, но не являлось частью моей жизни непосредственно. Если за всё время учёбы тебя не связали ни с одним происшествием из столовой, значит, тебя полюбила судьба. Но когда за спиной прозвучало сонное: —Ну привет, —я поняла, что судьба от меня отвернулась. Причём, наверное, когда-то очень давно. Уж лучше бы меня причислили к драке. Через плечо обернулась на подозрительно часто появляющегося в моей повседневности Павла, хотя в последний раз мы виделись как раз тогда, когда рядом был Ваня, неделю назад. За это время раны на его лице заметно стянулись, и сейчас только левая щека на самой скуле слегка отливала уже пожелтевшим синяком. Заживает, как на собаке. —Ну привет, —не зная, что лучше ответить, я постоянно повторяла за человеком, и почему-то именно сейчас эта привычка показалась мне глупой. По счастливому — или не очень — стечению обстоятельств, сегодня Алиса решила не посещать контрольную по геометрии и в школе её не было, поэтому надежда на то, что в скором времени она появится в ближайшем радиусе, тут же испарилась. К слову, не знаю, было ли это так на самом деле, но после того, как Лузгина впервые увидела Пашу, больше она с ним не встречалась и про него не вспоминала. По крайней мере при мне. Конечно, вполне вероятно, что это было только затишье перед бурей, но... Я тут же себя одёрнула: какое мне дело? Когда, заметив продолжительное молчание, я вновь украдкой подняла взгляд на лицо парня, оно было хмуро отвёрнуто к пространству столовой. Брови привычно сдвинуты к переносице, губы сжаты в полоску, челюсть резко выражена. Как раз то выражение, которое было знакомо и с первой встречи, и во второй. Похоже, на приветствии весь диалог и был окончен. Да и слава богу. Странно, что о вообще поздоровался — ну и ладно. Вообще. Всё. Равно. Очередь понемногу начала ползти, и я, подхватывая всеобщее передвижение, сделала пару маленьких шагов за стоящим впереди человеком. Без Алисы в столовой делать было практически нечего. Я редко здесь ела, потому что чаще всего просто не хотела, да и от вида и запаха столовской еды периодически начинало подташнивать. Подруга ходила сюда чаще и захватывала меня за компанию, параллельно заводя разговор о чём-нибудь. Так мы проводили время вдвоём то претендуя на обед, то на еду из буфета — Лузгина часто что-то покупала. Сейчас же я стояла в огромной неспокойной очереди лишь ради того, чтобы взять чашку с мутным кипятком, называемым чаем. За последние семь минут я уже трижды была готова выйти из столовой и проходить остаток дня с пересохшим горлом, однако оставалась. После обнаружения оборванца за своей спиной я с намного большей решительностью собиралась уже вылететь из проклятого помещения. Спереди раздался неприятный режущий уши хохот, а затем волной движения меня оттолкнуло назад. Из-за этого моя нога придавила краем подошвы мысок кед парня, а лопатки остро врезались ему между рёбер — Паша не то опасливо, не то рефлекторно, чуть касаясь, придержал меня за плечо. По нему прокатилась волна тепла. Что за уроды там стоят в начале очереди? Чужая рука отдёрнулась от меня скорее, чем я успела подумать о том, что придерживать меня было абсолютно ни к чему. Как от прокажённой. Я в ответ тоже постаралась отойти на прежнее место и буркнула «извини». Хотя извиняться было не за что. Над ухом неожиданно снова зазвучал его голос: —В каком ты классе? Пришлось незадачливо обернуться одной только головой, отчего мигом свело шею. Я непонимающе приподняла брови: —Это к чему? —Ты ведь младше, да? —он смотрел на меня со спокойствием и даже каким-то безразличием, как будто задавал вопрос не он, а кто-то другой. —Смотря, младше кого. Паша почти закатил глаза. Я рассеянно потеребила края рукавов своей рубашки. —Я в десятом, —добавила, с ожиданием глядя на оборванца. Непонятно было, зачем начат вообще весь этот странный марафон вопросов, пока он с недоверительной полуулыбкой не нахмурился: —В десятом. И ты за деньги пишешь работы для одиннадцатых классов? —он произнёс это негромко, чтобы не оказалось лишних ушей. Видимо, на моём лице тут же отразилось понимание, поскольку в следующую секунду парень с ещё большим вниманием окинул меня взором. В голове растянулась короткая мысль: ага. Значит, поэтому он с таким странным выражением наблюдал, как мы вели диалог с Ваней в тот день. И что это должно значить? —В ряде тем я разбираюсь лучше большинства одиннадцатиклассников, если твой вопрос заключается в этом, —с выверенной невозмутимостью и спокойствием, чтобы звучало как констатация самого обычного факта, а не хвастовство. Потому что это была чистая правда, без прикрас. Порой я поражалась тому, насколько тупыми было большинство учеников, особенно в старших классах. Я не сомневалась, что немалая часть того, что требуют в школе, многим в жизни не пригодится, но когда речь шла об общем, базовом уровне эрудиции, который отсутствовал, моё сердце практически обливалось кровью. Пожалуй, во мне присутствовало нечто похожее на то, что зовётся «занудливостью». А может, самовозвеличением. Хотя на самом деле до него мне было практически как до Луны пешком. Порой от своей придирчивости к людям становилось противно. Но едва ли эта придирчивость была неоправданной. Оборванец несколько мгновений глядел на меня неподвижно, а затем ухмыльнулся. Его щёку разрезала еле заметная ямочка. Почему-то показалось, что эта ямочка досконально мне знакома, хотя в сущности я совсем не знала стоящего рядом человека. Абсурдом было даже то, что в конкретный момент мы общаемся, потому что... это было бредом. Со мной никогда не общались незнакомые парни, да и знакомые, пожалуй, тоже не частили с этим. Я была не очень-то интересным собеседником. Для учителей во время обсуждения какой-нибудь учебной темы — возможно, однако не для ровесников. С ними у меня были разные интересы, знания, приоритеты. А общение с мужским полом ради общения, что ж. Это подошло бы Алисе или любой другой девчонке, но никак не мне. —Ты же в курсе, что за помощь в списывании, тем более за деньги, могут и исключить? —В курсе, —я и вправду давно об этом знала. И знала, на какую тонкую грань ступала, когда только затеяла это. Однако, кто не рискует — тот не пьёт шампанское. В моём случае мораль была так же проста: если эти деньги не получаю я, значит, их получает кто-то другой. —Но это при условии, что об этом узнают и предоставят доказательства. А я думаю, это никому не выгодно. К тому же, исключение возможно только по результатам сбора дисциплинарной комиссии. Я уставилась на Пашу с решительно-умиротворённым выражением, будто последней фразой был подведён очевидный итог. Однако он подчеркнуто вопросительно выгнул бровь: —И? —Меня комиссия вряд ли решит исключить. —Ты настолько в этом уверена? —вкрадчивым тоном, словно пытаясь подловить на лжи. Но я лишь пожала плечами. Я не была уверена — я это знала. Это было логично, просто потому, что я выгодна лицею. Администрация нуждается отличниках и олимпиадниках, а это в большинстве своём редкость в среднестатистических школах, особенно в нашем отдалённом регионе. А когда ты чувствуешь, что тебе могут что-то простить — наглеешь. И совершаешь вещи, которые требуют этого прощения всё чаще и чаще. Закономерность для человека. Потому понемногу наглела и я. Парень заговорщически приблизил лицо к моему уху, чуть нависая. —И не боишься, что об этом кто-то расскажет? Например, я? Фраза заставила меня недоверчиво, а затем и сардонически усмехнуться. —Можешь попробовать. Спасибо тебе за это точно никто не скажет. Не то чтобы я блефовала. Его вопрос искренне меня повеселил. Я не представляла ситуации, где кто-то говорит об этом завучу или директору, и завуч или директор верит настолько, чтобы решить хотя бы проверить эту версию. Что им в целом важнее соблюсти правила, чем оставить способного ученика обучаться и дальше, просто закрывая глаза на его оплошность. Но по отдалившемуся задумчивому лицу стало понятно, что он и так не собирался говорить. В принципе, то объяснимо. Люди такого темперамента никогда не хотят быть крысами. Простое дело чести. —С чего вдруг тебе стало интересно моё возможное отчисление? Но он напрочь проигнорировал мой вопрос, точно и не услышал: —И что это за иммунитет к отчислению? Ты отличница или чья-то родственница? Мой взгляд стал ощутимо удивлённым и смеющимся. Хотелось действительно смеяться от всего сюра, что происходил прямо здесь и сейчас. —А ты как думаешь? Хотя бы в рамках того, что твой друг платит мне за то, что я выполняю за него работы. —Он мне не друг, —как-то резко неприязненно и мрачно, словно я затрагивала тему, которую не стоило. Что за реакция? Как будто мне не плевать — да хоть любовник. —Да мне всё равно, —это, на удивление, заставило только что хмуро щетинившегося парня колко усмехнуться. Его лицо приняло внимательное выражение, словно Паша что-то вспомнил, и повернулось к столам в попытке выглядеть то ли кого-то, то ли что-то. —А та девочка твоя подруга? —Какая? —Которая стояла тогда рядом. Наверное, услышь этот вопрос Лузгина, она запрыгала бы от счастья до потолка. —Алиса? Да, подруга, —в горле стало сухо и неприятно тяжело. Не знаю, не соврала ли я сейчас. Парень с насмешкой помотал головой, опять вглядываясь в меня. У него красивый цвет глаз. По-тупому страшная мысль. Но переливающиеся янтарно-оливковым радужки были замечены мною лишь в этот момент, и отчего-то было сложно отвернуться от них. —Вы друг другу вообще не подходите. Мой мигом ставший враждебным взгляд переместился с глаз на эту самодовольную улыбку. О, да, спасибо за столь не очевидное замечание. Как будто это неясно каждому, что видит рядом с блистающей Лузгиной серую и мрачную, никакую меня. —Да неужели. Обязательно возьму на заметку столь ценное мнение. —Это в обиду не тебе, —странно усмехнулся парень. — Мне не казалось, ты более... правильная. Не желающая быть в состоянии риска ради таких махинаций, —он снова как будто перескочил на совершенно другую тему, и я не сразу осознала, что именно он произнес. Но спустя пару секунд это заставило с сомнением нахмуриться. Ему «казалось». Что ему вообще могло казаться, если он меня ни капли не знал? —Ты в это ввязалась ради денег? —ввязалась? Смешно. Лично я эту систему и организовала. В то же время его взгляд, какой-то новый, оценивающе скользнул по мне с головы до пят. Словно прикидывая мою нужду в деньгах. И это кольнуло по нерву раздражения, потому что, думаю, весь мой вид буквально кричал об этой нужде. Поношенная юбка и кардиган — мы покупали форму с рук у знакомой мамы, чья дочь давно окончила этот лицей. Совсем не новые ботинки, которым было уже порядка четырёх лет. Запах разве что стирального порошка, потому что на различные духи было попросту жалко тратить деньги. Ни маникюра, ни макияжа — даже они казались роскошью. Итак, нужны ли мне были деньги? Как будто бы вопрос превращался в риторический. И в то же время моё внимание опять зацепилось за Павла. Выглаженный белый воротник, чистые руки, чищеные опрятные кеды. Даже кожа у него была какой-то по-особенному светлой. Не тускло-бледной, как у меня, а утончённой. Как у вечно свежих и следящих за собой людей. Наверное, примерно такая же кожа была у Лузгиной. И весь этот красиво-правильный, далеко не нищенский внешний вид играл на нервах. Да уж. Хоть в чём-то они с Алисой сошлись бы. В голове начала складываться унылая картинка правды: может, в глазах отброса я попросту выглядела жалко? Поэтому он решил со мной заговорить и в первый раз, и сейчас? Потому что я выглядела настолько ужасно даже в его глазах? Потому что была нищей, непривлекательной и скучной девочкой, которая подставлялась ради пары-тройки лишних купюр и с которой никто не общался под другим предлогом? А он решил побыть милостивым и великодушным, заводя диалог? Наверное. И как бы в протесте ни билась взвинченная обида, внутри я осознавала — это было правдой. Сердце тяжело сжалось в груди. Голос сперва нетвёрдо дрогнул: —Если бы честность была выгодной, честными были бы все. И да, мне нужны деньги. Какая же я жалкая. Потому что даже на этой фразе я не смогла выдержать его взгляд и отвернулась обратно, к спине впереди стоящего человека. И лишь сейчас заметила, что моя очередь наконец настала. Просто несколько лишних секунд я стояла напротив стола выдачи и всех задерживала. Пришлось поскорее ухватиться за одну из наполненных только наполовину чашек, стоящих на мокром грязном подносе, и выскользнуть из скопления людей. Чувствуя спиной чужой взгляд. Я вполне чётко предполагала, каким был этот взгляд. Ленивым, ожидающим, но — безразличным. Наверное, как и всегда. Я произнесла одними губами в обколотую плитку столовой: меня не надо жалеть. Поднесла ободок чашки к губам, делая глоток неожиданно горячего чая, который мигом обжёг язык и глотку. Сжавшаяся в кулак левая рука была противоположно похолодевшей. Внутри стянулся липкий узел раздражения и жалости к самой себе. Меня не надо было жалеть. Особенно таким, как он.

* * *

Шкурники были для меня чем-то очень уютным и родным. Это не было похоже на мой дом или мою семью, наверное, у них все было даже прямо противоположно. Здесь не было привычной замкнутости, понимания всего не то что по одному взгляду — вздоху, воздуху в помещении. Только тепло, разговоры, мягкие тона, и почему-то именно они гипнотически действовали на меня. Отсюда никогда не хотелось уходить. Я осторожно придерживала голову уснувшего на моём плече Паши, сползая с подлокотника кресла в его комнате. Какой-то аскетично пустой, но чистой, светлой и просторной. Вдоль одной из стен тянулась полоска бледно-фиолетовой подсветки, в которой лицо друга казалось ещё более помятым и изнурённым. Сам тот факт, что Шкурник уснул в моём присутствии, прямо говорил о крайней степени его усталости, потому что до этого он редко спал хоть при ком-то на моей памяти. Я почти невесомо касалась спутанных немного вьющихся волос, пытаясь удобно расположить его в кресле и не разбудить. Сегодня с Пашей было что-то не так, и даже после нашего довольно долгого разговора, в котором я принципиально сводила всё к темам, связанным с ним, мне так и не удалось понять, что именно. Проходя мимо комода у двери, я чуть не сбила взмахом руки рамку для фотографии. Рамка противно заскрежетала по дереву и накренилась, но я вовремя успела подхватить её. На фотографии были мы с Пашей и Яной, а позади виднелись кусты сирени и стены лицея. Его выпускной в прошлом году. Тот самый один случай на миллион, когда Паша с костюме, а мы с Яной обе в платьях. На ней нежно-фисташковое и летнее, на мне скучно-чёрное, поверх которого пиджак, скрывающий открытые плечи. Его рука на моей спине, рука Яны на его плече. Мои сложены за спиной в замок. Одна из них на тот момент уже постоянно болит и трясется после переломов. Она больше никогда не коснётся клавиш фортепиано. У нас троих ни намека на улыбку, хотя я точно помню, как мы пытались улыбнуться в камеру по просьбе Марии, потому что «это на память», а память не должна быть плохой. Но никто не выдавил из себя ничего. И на фоне цветущей зелени, в лучах тёплого июньского солнца мы выглядим, как сгусток чего-то серого и мрачного, совсем не похожего на праздник. От этой фотографии глаза наливаются слезами. Я отставляю рамку обратно на комод, рядом с ней ещё фотография всего семейства Шкурников, даже со старшим поколением. Паша не очень склонен выставлять всё напоказ, поэтому даже эти две единственные фотографии, стоящие на виду, всегда удивляют меня. Наверное, так он напоминает себе о чем-то особенно ценном. Я в последний раз посмотрела на заснувшего парня. Он так изменился всего за год, как, кажется, не меняется ни один человек в мире. Никто и ничем его не заслужил, абсолютно никто. Ни его прошлогоднего, ни его нынешнего. И я извечная проблема на его пути и на пути идущих к нему людей. А он просто не хочет устранить эту проблему. Дверь еле заметно скрипнула за мной, когда я оказалась в коридоре, и, оборачиваясь, чуть не поймала остановку сердца. —О Господи, —едва не ударяясь об эту самую дверь и хватаясь за сердце, —Яна, боже. Я едва от инфаркта не умерла, зачем так резко? Девушка молча и замерев глядела на меня с последней ступеньки лестницы, вовсе не будучи резкой. Напротив, она очень плавно повернулась ко мне всем корпусом — видимо, до этого момента Шкурник собиралась спускаться вниз — и с интересом перевела взгляд на закрытый мною проход в комнату брата. —Ты давно пришла? —Достаточно. Она с улыбкой кивнула мне за спину. —Вы всё это время были вместе? Родители сказали, что ты здесь, но я подумала, вдруг ты уже уехала. —Да, —ответила на все вопросы сразу, отчего-то чувствуя небольшую неловкость. —Он спит. —Кто бы сомневался. В последнее время он только это и делает, когда находится дома. Хочешь что-нибудь? Ты, наверное, не ужинала. Пойдём. Коряво улыбаюсь, шагая ближе к Яне. Она постепенно увлекает меня за собой на кухню, хотя ни есть, ни пить я не хочу. Но она правильно говорит о том, что я не ужинала, как, в принципе, и не обедала. Что поделать, если подруга прекрасно меня знает. —Что-то произошло? Это заставляет зло ухмыльнуться Яне в спину. Неужели я и впрямь заставляю всех думать о том, что у меня нескончаемые жалобы и проблемы? —У меня нет. Шкурник оборачивается ко мне совсем быстро, украдкой, но весь этот жест так и сквозит недоверием. Потому что я вру. Конечно же, произошло много чего. Но нет, я не готова снова думать о ДК, о Кравцове, о фортепиано, о его надменным «сыграйте» и «это пока что только предупреждение». Хотя оно и так настойчиво лезет в голову, а может и вовсе не выходит оттуда. —Как скажешь, —Яна усаживает меня за стол, а сама начинает скользить по кухне, то расставляя что-то на столешнице, то залезая в холодильник и пристально изучая его содержимое. —Будешь рис с курицей? Я ненамеренно почти перебиваю её: —Что с ним происходит? Пауза без единого слова и движения. А затем девушка выныривает из-за дверцы холодильника, прямо глядя на меня. Спокойно приподнимает бровь: —С кем? —С Пашей. Ещё пару секунд она стоит, а потом со вздохом достает из холодильника кастрюльки, закрывая его и отворачиваясь. Начинают еле слышно греметь тарелки и столовые приборы. —Да кто его разберёт. Паша не то чтобы охотно с нами делится подробностями своей жизни, —её голос звучит почти как колыбельная. Настолько размеренный и аккуратный, что душа невольно успокаивается от него. Хоть определённая степень волнения и не покидает. —«Сложный период». Честно говоря, я надеялась, что он поговорит об этом с тобой. —Я пыталась выяснить это весь вечер. Видимо, он не горит желанием. —Похоже на то, —Яна задумчиво пожимает плечами, ставя тарелку в микроволновку. Та начинает медленно и с гудением вертеться под жёлтым светом. Подруга ловит мой растерянно-напряжённый взгляд. И в её лице пугающе закрадывается нечто похожее на твёрдость. Она приподнимает подбородок, словно готовясь сказать что-то неприятное или тягостное. —На самом деле, —она снова делает вздох, и это так нетипично, что вводит в ступор. Как и следующая её фраза: —мы с родителями думаем, что Паша скоро отчислится из университета. Я ещё пару мгновений сижу, оглушённо моргая. И лишь затем до меня доходит. —Что? Отчислится? Почему? —Ты ведь и сама знаешь, Аль, ты очень его изменила. Яна доверительно смотрит мне в глаза, так открыто, что не хватает воли отвернуться. У неё светлые чистые глаза. Такие же, как сама Яна. —Паша, который был года два назад, и Паша, который есть сейчас — два совсем разных человека. Ты повлияла на него так, как не смогли повлиять ни мама с папой, ни я, ни кто-либо ещё. Благодаря тебе он начал брать жизнь в руки, начал учиться, пошёл работать, поступил в университет. В некоторой степени даже ради тебя, —с каждым словом сердце стягивало так, словно из тела резко стали выкачивать весь воздух. И оставалось только продолжать делать вдохи через нос, совсем не чувствуя, чтобы воздух поступал в него. —Но, как мне кажется, он переоценил свои силы. Я хмуро пялилась на её лицо, словно пыталась что-то в нём различить. От того, что подруга говорила, хотелось злобно и громко засмеяться. Но смех никак не приходил. Только вибрирующий в горле кашель и сухость болящих глаз. —Я не понимаю... Микроволновка звонко цокнула, и подготавливаемые слова в этот миг напрочь вылетели из головы. Я закрыла рот, наблюдая, как Яна осторожно вынимает тарелку, исходящую паром, и ставит на стол прямо передо мной. Потом кладет рядом и столовые приборы. Сама она берёт чашку, усаживаясь напротив. Яна почти не смотрит на меня в ответ, а когда смотрит, то складывается ощущение, что я тетрадная обложка. Скучная, бессодержательная, но в меру симпатичная, и взгляд на меня — просто для убеждения в том, что она взяла верную тетрадку. —Я имею в виду, что для него это оказалось сложным. Учёба тому, что он не очень-то хочет учить. И среди людей, которые его обгоняют, а он не хочет за ними бежать. —Но всё ведь было нормально, нет? —Да, было. С самого начала, —Яна пожимает плечами, отпивая из кружки и глазами указывая мне на тарелку. Приходится нехотя взять в руки вилку, вяло ковыряя рис. Порция маленькая, и по всему помещению разнёсся вкусный аромат приготовленной птицы, но в горло не лезет ни куска. Желудок ощутимо сминается внутри в комок. —У него всё было хорошо с языками и с успеваемостью, потому что это была перебежка между школой и университетом. Потом он с горем пополам закрыл зимнюю сессию. А сейчас уже близко летняя. И знаешь, он не выглядит так, будто собирается на неё идти. Понимаешь, Аль, ему это не нужно. —Не нужно что? Отрезанный маленький кусочек курицы обжигает язык, и зубы неохотно начинают жевать его. Это настолько вкусно, что к глотке, давно ничего столь вкусного не видавшей, подступает тошнота. —Образование, —подруга говорит об этом настолько отстраненно, будто речь идёт не о её родном брате. И словно всем давно уже известны эти факты. Иногда я поражаюсь одновременной близости и отчуждённости отношений между Яной и Пашей. Может, так и должны вести себя родственники? Может, чего-то здесь не понимаю исключительно я? —Образование нужно всем. —Нет, не всем. Для Паши его одиннадцать классов — потолок. Он от природы очень сообразительный и много чего знает. Но ему не нужен универ, бакалавриат, магистратура. Знаешь, почему он вообще не завалил экзамены в прошлом году и смог выпуститься и поступить? —светлые глаза вмиг стали очень выразительными. Стало понятно, что моего ответа не требуется, ведь она уже готова озвучить его: —Потому что это нужно тебе. Паша знает о твоём уме и стремлению к учёбе и он хотел этому соответствовать. Чтобы быть с тобой на равных. Нужно было мне... Как будто я хоть когда-то требовала подобного от Шкурника. Признаться, мне всегда было фактически без разницы, что с ним будет и как сложится его жизнь после школы. В какой-то момент нашего знакомства я даже считала, что Пашу отчислят раньше, чем он успеет получить в руки аттестат. Его никто и никогда не заставлял идти на высшее образование, даже собственные родители. Наверное, они просто отчаялись когда-то давно и уже не питали надежд на Пашу. Как будто забыли о нём и отдали все остатки сил куда более старательной и трудолюбивой дочери. И чтобы Шкурник вдруг решил учиться ради меня — это просто бред. Даже если правдивый бред. —А что теперь? Вдруг перестал стремиться? Яна напряжённо пожала плечами и отвернулась, оглядывая кухню. Очевидно, из вариантов ответа у неё в наличии были только догадки, которыми она не захотела делиться. Я тоже отвернулась, медленно прожёвывая крохотные частицы еды. А ведь правда: что теперь? Что вдруг изменилось, если взять за чистую монету всё, сказанное Яной? Если Паше нужен этот единый со мной «уровень», разве он не стал бы стараться сильнее? Только если Шкурник не отступил. А он никогда и ни от чего не отступал. Так может, пора бы ему начать? С чего бы это? С того, что он не сможет вечно таскаться за тобой, как верный пёс. Не надо держать людей у себя на поводке. Я никого и не держу. Мне этого не надо. Уверена? Можно подумать, не за тобой бедный мальчик бегает два года к ряду, а ты его ни во что не ставишь. Это ни хрена не правда. А что тогда правда? В голове поднялось, и на секунду словно даже заложило уши, как если бы из носа вот-вот начала идти кровь. Я прошипела тихое «сука», привлекая вопросительный взор подруги и топя собственное лицо в ладонях. Хватило одной-единственной секунды, чтобы я возненавидела себя за то, какая я отвратительная. Самый худший сраный человек в этом голимом мире. —Может, Паша ещё одумается, —тихо сказала Яна, видимо, стараясь сказать то, что успокоило бы меня. А я даже не понимала, что именно сейчас давило на меня с наибольшей силой. Действительно тот факт, Паша отчисляется? Так ли это вообще плохо? Это имеет хоть какое-то определённое значение? Я не чувствовала, какой из ответов на эти вопросы был бы верным. Я только знала, что мне хотелось видеть будущее, в котором у Паши всё хорошо, и для меня условием этого почему-то был университет. А сейчас — чёрт-те что творилось вокруг. Со всеми. И в особенности со мной. —Я, наверное, поеду. Всего миг тишины в дома порезал уши. Здесь так непривычно было слышать ту холодную тишину, которая относилась скорее к нашей с мамой квартире, чем к тёплому дому Шкурников. Но атмосфера этой тиши была совсем не той обречённой и безвыходной. Просо молчание. А затем — восстановившееся потрескивание дома, очень далекие голоса родителей ребят. И всё тот же дух семейности и понимания. —Что? —не расслышав, переспросила подруга. Пришлось повторить громче, вылезая из-за стола: —Я поеду. Она недоверчиво, а потом и опасливо уставилась на меня. Кинула короткий взгляд на настенные часы. —Сейчас? Ты можешь остаться на ночь. Никто не будет против. —Нет, всё в порядке. Яна мягко улыбнулась мне, как маленькому ребёнку. —Нет, —она решительно коснулась моей руки, которая уже потянулась с карман, чтобы проверить, не оставила ли я чего-нибудь в комнате Паши, и остановила не только руку, но и меня всю. —Я тебя не отпущу по такой темени одной, —от моего виновато-потерянного взора, ответившего ей, улыбка девушки, казалось, стала ещё благосклоннее и ласковее. Это даже обижало. —Вы со мной возитесь, как с грудным ребёнком. Я дойду. —Ты останешься. И почему-то силы сопротивляться напрочь пропали. Где-то в глубине души мне хотелось возмущаться тому, насколько Шкурники гиперболизируют некоторые вещи и ищут проблемы там, где их нет, но я вдруг поняла, что Яна почти никогда не ошибалась ни в чём. Она была права. И её столь редкая твёрдость в принятии этого решения абсолютно обезоруживала. Увидев мое секундное метание, а затем почти буквально поднятые вверх руки в знак сдачи, Яна погладила меня по руке, кивая. —Я принесу тебе вещи и постельное бельё. Располагайся. И я осталась в этом доме. Как год назад, когда умерла мама. В очередной период, когда меня преследовала бесконечная черная полоса, снова, снова и снова. И я совсем не понимала, как из неё выбраться.