Пустоцвет

Если можно было бы совершить нечто более ужасно абсурдное, чем встать в пять часов утра просто для того, чтобы не озадачить и не смутить никого из Шкурников, думаю, я бы сделала и это. Но в итоге я лишь шагала по пустой пахнущей ночной свежестью дороге, проходящей через жилой квартал, кутаясь в толстовку и разглядывая оранжево-розовые облака, выглядывающие из-за верхушек домов и деревьев. За лесом у окон моего дома этого никогда не было видно, но наши весенние рассветы были очень красивыми. Небо было наполовину абсолютно чистым — если напрячь зрение, можно было разглядеть маленькие звёздочки — и наполовину перетянуто ребристыми облаками-штрихами. После дивана в гостиной спина немного побаливала, и потому казалось, что это небо ложится мне на плечи, вдавливая в землю.   С каждым шагом решение уйти от них так рано казалось всё более и более глупым. Но почему-то возвращаться я совсем не хотела. Не хотела видеть, как Шкурники просыпаются, готовят завтрак, собираются на работу и на учёбу. Вся эта картинка, вырисовывавшаяся в моей голове, почему-то погружала в обречённые мысли о том, что у меня никогда не было и не будет так же, как у них. А ещё я вспоминала предыдущую весну. И от этих воспоминаний мне хотелось выть, как последняя побитая псина. Это всегда невероятно раздражало. Я так любила и в то же время нестерпимо ненавидела эту благополучную, цельную и счастливую семью. Этих людей, которых все любили и уважали. У которых всё было неприемлемо хорошо для той дыры, в которой мы жили.   Они жили дружно и в достатке, и я завидовала. Они жили в этом спокойном и чистом районе города, и я завидовала. У них всегда всё получалось так, как они того хотели, и я завидовала. Слишком сильно завидовала им, чтобы не чувствовать где-то на самой подкорке своей души отвращение к этому образу жизни.   В них всех не хватало какой-то трагичности. Этого выструганного жестокостью жизни шрама, который когда-то должен появиться на сердце у каждого. Слишком хорошие. Слишком счастливые. Слишком, слишком, слишком.   Небосвод разливался холодным рассветом. Тот медленно скользил рассеянными лучами по мокрой от росы траве, дорожке и по моей фигуре. Было тихо, слышалось только редкое пение птиц и бурление воды — это на каком-то из участков поливали рассаду из шланга. Был полный покой на душе, судорожно сотрясавшийся в замёрзшем теле.   Я медленно брела в школу, хотя знала, что приду бесполезно рано, возможно даже, что она ещё не откроется к моменту, как я окажусь у ворот. Но было так пусто в голове и на сердце, что ноги сами тащили меня куда-то вперёд. Не беспокоило ничего, и это было очень хорошо.   Только я, это утро и этот город. Лучшее и в то же время худшее сочетание в мире.   В телефоне горели цифры «6:43», идти было ещё долго. Под ними горели редкие уведомления от группы класса и пропущенные звонки: три от отца, четыре от Софьи. Не особо-то меня искали. Как же им плевать — пронеслась мысль в голове, растянувшая губы в слабую сардоническую улыбку. Телефон вновь бесполезно утонул в кармане джинсов.   Центральная часть города оживала заметно быстрее, чем знакомые окраины. Некоторые лавки и магазины потихоньку готовились к открытию, пожилые женщины с тележками брели по тротуарам в сторону нового рынка. Где-то совсем вдалеке мягко гремел трамвай. Наверное, это называлось «гармония». Я никогда не чувствовала такого спокойствия и уравновешенности, как сейчас, в пустом, спящем, столь ненавистном городе.   По пути ко мне прибился облезлый уличный кот. Я заметила его не сразу, лишь когда тощее тельце оказалось так близко к моим ногам, что я сквозь ткань штанов почувствовала прикосновение рыжей грубой шерсти. Он сперва столь же испуганно, как и я, отдёрнулся на другую часть тротуара, но не прекратил за мной идти. У кота не было одного глаза, а над вторым, янтарным в свете утреннего солнца, виднелась проплешина и давно затянувшийся шрам. Он был чем-то похож на Пашу.   Я улыбнулась своей нелепой мысли и потянулась к нему рукой. Кот отбежал ещё на пару метров в сторону, враждебно-вопросительно поглядывая на меня.   И вправду очень похож.   До самой школы он плёлся за мной, то опережая, то догоняя, но стоило только дойти до знакомых ворот, как рыжая тушка нырнула в кусты шиповника у забора и беспросветно исчезла. При виде учебного корпуса ощущение лёгкости начало постепенно отступать, за затылок словно кто-то взялся холодной и тяжёлой рукой, готовой в любой момент сжаться настолько сильно, чтобы проломить череп.   Скорее бы выпуститься и больше никогда не увидеть это здание. Не видеть отца, мачеху и всех, абсолютно всех людей, что меня окружали.   Охранник впустил меня почти с опаской, хотя прошло уже около десяти минут с того момента, как школа открылась.   Первым уроком была, как это ни смешно, литература. А значит, день уже не предвещал ничего хорошего. Было так непривычно ходить по ещё не нагретому солнцем и оттого слегка прохладному, немому помещению. Я никогда не видела коридоры такими одиноко пустыми, стены — такими некрасиво облезшими, себя — такой незаметной и лишней тут. Скрипящие кеды с каждым шагом нарушали установишийся покой, и от этого становилось некомфортно. Будто стены давили на меня. Это ощущалось физически.               Может быть, стоило подольше поспать сегодня?   Ха-ха. Очень остроумно.   Однако сегодня даже поднятие на пятый этаж оказалось на удивление лёгким. Не сбилось дыхание, не заболели внутренности, только немного и даже приятно загорелись мышцы ног.   Я почти без надежды на что-либо дёрнула ручку кабинета литературы, ожидая услышать только звук сопротивляющегося замка. Но та поддалась. Я немного опешила, увидев знакомый голимый розовый цвет стен, неровные ряды парт и вдохнув спертый воздух. Такой привычно пугающий интерьер.   Кабинет точно должен быть открыт?   Я ни разу не приходила к открытию и, если честно, никогда над этим не задумывалась. И почему-то именно сейчас этот вопрос показался мне невероятно важным.   Божемойбожемойбожемой. Если ты есть, умоляю...   Однако, стоило моим глазам зацепиться за парту, которую обычно приходилось занимать мне, ту самую, около учительского стола, ответ на так и не заданный вопрос был уже получен. На парте лежал мой рюкзак, что вчера так и остался пылиться под подоконником в зале ДК. А значит...   —Здравствуйте, Александра.   Он стоял возле шкафов в конце класса, держа в руках стопку тетрадей. Чёрные брюки, чистые ботинки, отражающие восходящий свет из окон, закатанные до локтей рукава серой рубашки.   Время семь утра. Он здесь живёт что ли?   Вся невесомость действительно исчезла моментально. Сердце скрутило вместе с желудком в единый комок тошнотворной паники. И вдруг стало очень тяжело даже просто стоять в дверях и смотреть на него, сминая губы в попытке что-то ответить.   Холодные глаза первое время блуждали то по полкам, то по тетрадям, что он держал в руках, но спустя пару мгновений всё же вперились в мою фигуру. Мужчина в ожидании вскинул брови, насильно вытягивая из меня хлипкое, полуживое:   —Здравствуйте.   Как же жалко. Как всё это жалко, вся я.   —Так и продолжите стоять на пороге?   Я опустила голову, глядя на порожек, упёршийся в мыски моих кед. Сделала деревянный шаг вперёд, ещё один, долго сомневаясь, стоит ли закрывать за собой дверь, и в итоге не закрывая. Нет, закрытый кабинет я бы попросту не выдержала. С ним. Один на один.   Плечи от накалившихся нервов тряхнуло.   Кравцов, кажется, отнёсся к моему решению с укоризной — это выдало вздёргивание подбородком и продолжительный взгляд. Следящий за каждым моим хрупким шагом в сторону парты. Можно было подумать, что этот несчастный помятый рюкзак сейчас набросится на меня — настолько опасливо я кралась. Но он не нападал, так и оставаясь лежать на месте. Я без особого интереса потянулась к нему, расстегнув молнию на щёлочку и проверяя содержимое. Будто Кравцов мог что-то стащить из моего нищенского полупустого рюкзака — это даже смешно.   —Ничего не хотите сказать?   Я и не оглядываясь чувствовала всю тяжесть и остроту буравящего мой затылок взгляда. Возможно, однажды он таки просверлит в моём черепе дыру. Сквозную.   —А Вы хотите что-то услышать?   Почему-то собственный ответ вызвал на лице глупую довольную ухмылку. Кравцов наверняка заметил её. Где-то там за спиной раздалось фырканье, а вслед за ним — шелест бумаги, которую положили на стол. Начиналась подготовка литератора к бою.               Откуда столько саркастичности сегодня?   Сама не знаю. Но в душе и впрямь переплетались извечный отвратительный ужас, пронизывающий всё тело до костей, и лёгкий налет задорства. Ядерная смесь.   От пола отразились тихие, медленные, но твёрдые и чёткие шаги. Словно этими ногами он без труда мог пробить ламинат. Или размозжить об пол мою голову. Я автоматически подсчитала — Кравцов сделал ровно одиннадцать широких шагов. Почему-то, заходя в класс, я посчитала это смехотворное расстояние достаточным, чтобы разделить нас. Сейчас стало ясно, что я ошиблась. И литератору совершенно ничего не стоило равнодушно перешагнуть все мои воздушные крепости. Как всегда. Он делал так постоянно, и, кажется, я уже начинала привыкать.   Он подошёл близко. Настолько, что холодный выдох прокатился у самого моего уха, заставляя плечи вновь взлететь, а челюсть сжаться.   —Для начала, лицо.   Я моргнула:   —Что?   —Я не хочу говорить с Вашей спиной, Цветаева. Поверните ко мне лицо.   А то обойти меня таким образом, чтобы и так стоять перед лицом, ты не мог.   Кретин.   Я с явно выраженным недовольством развернулась, почти утыкаясь носом в его воротник. И вновь — мята, прохладная свежесть дождя и весны.   Какого-то оргомного труда мне стоило поднять глаза, чтобы поймать выражение лица литератора хотя бы так, исподлобья. Это явно было некой психологической уловкой. Отвлекающим манёвром. Обманом. Потому что всякий раз, стоило Кравцову подойти, вся моя сосредоточенность, боевой дух и упрямство куда-то испарялись. И я не могла думать ни о чем, кроме его запаха (мне приходилось задерживать дыхание, чтобы он не проникал в самые недра лёгких), глаз, лица, этого носа, этих скул, этих губ, этого Кравцова.   Это пугало. Это чувствовалось неправильным, странным, отвратительно-притягательным. В такие моменты меня тошнило от себя самой больше, чем от него. И это было последней стадией.   Он точно понимал. По самодовольному лицу, по надменно приподнятому уголку тонких губ, по хитро искрящимся глазам, — по нему всему было видно, что он просто провоцировал подобную реакцию. От этого так сильно хотелось идти наперекор себе самой. И в то же время лишь сильнее становилось пугающее нечто, управляющее мною. Моими мимикой, жестами, мыслями.   —Так что... —в горле стало сухо, и больших сил стоило сглотнуть слюну, не раскашлявшись. —Что Вы хотите услышать?   Его взгляд сдвинулся. Совсем чуть-чуть, но этого хватило для запоздалого осознания того, как же долго он просто держал зрительный контакт. По затылку пробежались мурашки, и их векторы были равны векторам неспешно идущих глаз Кравцова. Словно он видел меня впервые или пытался запомнить каждую деталь. Незнамо зачем.   Наверное, вид у меня был довольно плачевный. Не то что у него. Впрочем, сегодня литератор казался не настолько... вычурным. Может, так влияли рукава рубашки, открывавшие еле видимые переплетения зеленовато-голубых вен. Или непривычно небрежная укладка, из-за которой лоб пересекали пряди волос. Сегодня он выглядел даже, как человек.   Снова захотелось откашляться.   —Причину, по которой я должен носить Ваши вещи через весь город. Боюсь, что я не Ваш курьер для подобных занятий.   Мои глаза скосились на валяющийся на парте рюкзак.   Началось в колхозе утро.   —Вы и не должны. Я не просила «носить мои вещи через весь город».   —То есть их вчера нужно было оставить в репетиционном зале?   Кравцов как будто передразнил мой хитрый прищур. Это было жутким и... забавным жестом.   Я на долю секунды совершенно растерялась. От осознания того, что стоящий передо мной человек — этот напыщенный, мерзкий ублюдок может забавлять.   —Возможно.   Мужчина на миг задумался о чём-то, никак не относящемся ко мне и этому кабинету. И, находясь в этой задумчивости, как будто приблизился сильнее, хоть и на считанные миллиметры, но даже они сейчас казались столь весомой разницей. Это было уже не просто неэтично. Это было табуированно. Потому что сейчас мы стояли чересчур рядом друг с другом. Он, мой преподаватель. Я, его ученица. Всё казалось неверным. И нелепым. Стоило сейчас хоть кому-то пройти мимо этого злосчастного кабинета и ненароком заглянуть в него — это был бы конец. К слову, скорее для Кравцова, нежели для меня. Мы вроде бы и не делали ничего провокационного, да и атмосфера явно располагала скорее к тому, что сейчас кто-то кому-то врежет. Утрированно, но это было так. И вопрос заключался лишь в том, у кого первого сорвётся кулак.   Виски ходили ходуном от давящего напряжения. Уши навострялись в сторону дверей, пытаясь опознать любой шум из коридора. Но время было около половины восьмого. Навряд ли бы кто-то сейчас пошёл по коридору. И я без понятия, успокаивало это или, напротив, напрягало лишь сильнее.   —Почему Вы вчера ушли?   —Вы сказали мне уйти.   Ответы вылетали изо рта, как пули. Быстро и чётко. Как никогда слаженно. Это вызвало маленькое внутреннее ликование. Особенно после того, как с каждым моим словом лицо Кравцова становилось всё серьёзнее и сложнее. Моё же — показательно наглее.   —Не устраивайте цирк.   —И не думала.   —На конструктивный диалог Вы не настроены, я полагаю?   Я даже, признаться, чуть не поперхнулась.   Конструктивный диалог.   Давно он выучил такие слова?   —Я не настроена? Мне кажется, как раз я единственная, кто стремился к нему с самого начала.   —Вот как?   —Да.   —Зачит, я к нему, по-вашему, не стремлюсь?   На этот раз я позволила себе усмешку. И практически увидела, как ударила ей литератора. Действительно ударила, в физическом смысле.   —Вы за всё это время не ответили ни на один мой вопрос, постоянно осыпаете меня претензиями и, уж простите, едва ли не угрозами. О каком конструктивизме вообще речь?   —Будьте осторожнее со словами.   В голосе мужчины сталь. И ничего больше. Ни единой эмоции. Ни намека на отблеск хоть какой-то внятной мысли в глазах. В них вообще только моё отражение — полуиспуганное, полуяростное.   —Что не так с моими словами?   —То, что я не Ваш сверстник, Цветаева. И хотел бы, чтобы Вы обращались ко мне, как к человеку старше, как и положено. Я не Ваша подружка, которая готова слушать нытьё и поток сознания, —холодный выдохи на щеках, колющие кожу, словно иголками.   —Вот, опять. Я об этом.   —О чём?   —О том, что Вы меня вечно осаждаете на ровном месте, —на мгновение я действительно забылась, перед кем стою и в каком положении. Слова вылетели сами: —Вы не то что на конструктивный, Вы ни на какой диалог не настроены. Так что, пожалуйста, определитесь, чего хотите от меня.   Он поднял брови. Прочертил по моему лицу круг колючими зрачками. Он не ожидал.   Да я, если честно, сама не ожидала.   Пришлось применить массу усилий, чтобы не дать трещину в маске непоколебимой уверенности.   —То есть Вы со своими желаниями уже определились?   Я непонимающе замолчала. Что он рассчитывает сейчас услышать? Мои, прошу прощения, «желания»?   Хотелось сейчас упасть. От поднятых наверх глаз кружилась голова, от долгого стояния подкашивались ноги. Пустой желудок скручивало болью. Одному богу известно, как я ещё не рухнула назад. Или же вперёд, прямо в руки самого Кравцова. Интересно, наколько бы он удивился такому развитию событий?               А тебе так и не терпится, да?   —Да, я определилась.   Ни черта я не знала. Ни того, чего он требовал, ни того, чего я сама хотела.   Кто бы мог подумать, что очередной выпад литератора в мою сторону выльется в диалог такого уклона. Впрочем, хорошенько оценив ситуацию, я поняла, что терять мне было уже нечего. Поэтому плечи выпрямились до хруста. Подбородок вздёрнулся выше. Так, словно я голова была вот-вот выбить им мужскую челюсть.   —Тогда чего Вы хотите?   Сердце бахнуло.   Кажется, впервые в жизни мне задали этот вопрос. На полном серьёзе. И как будто даже с намереньем изменить ситуацию.   Ну и бред.   —Не хочу ходить в хор.   —Вы же знаете, что это невозможно. У нас уговор, и Вы согласились на это условие.   Я ожидала. То есть, выражаясь точнее, ожидать иное было попросту немыслимо.   —В таком случае я хочу понять, зачем я Вам сдалась в этом хоре. Почему я? У Вас полно желающих, и очень талантливых. Которым это реально надо.   Мужчина покачал головой, пристально вглядевшись в мои глаза, и затем я почувствовала, как в лёгкие проник кислород. Словно впервые за долгое время. Это как подняться на землю из подвала, где ты был заперт около недели. Голова свежеет, и ноги невольно подрагивают. На деле же Кравцов отстранился. Сделал шаг назад и почти отвернулся от моего искренне удивлённого выражения.   —Вы уже задавали этот вопрос.   —Но не получила ответ.   —И не получите.   Я непонимающе моргнула. Литератор вновь отшагнул, как будто сказав всё, что хотел, хотя разговор совсем не был закончен. А затем я, зачем-то панически стараясь удержать его, схватилась за хлопковый воротник, притянув мужчину обратно. Серые радужки резко, почти враждебно, но заинтересованно замерли на моём лице. По левой руке прокатилось фантомное ощущение касания — совсем рядом с ней на парту опустилась чужая рука, удерживающая всевозможную дистанцию. Я сама была в ужасе от того, что творила.   В попытке не выдать неуверенность челюсти плотно сомкнулись.   —Ответьте. Или вместо меня примите в хор одного из тех, кто правда хочет там находиться, строиться у Вас по струнке и надрывать связки. Обычно так и делают руководители, которые стремятся к эффективности своей работы.   Я с запозданием заметила, что взгляд Кравцова замер ниже моих глаз. На губах. В горле моментально пересохло.   Чёрт.   Глубокий вдох сделал только хуже, вместо кислорода я вновь могла чувствовать только дождливую свежесть, мяту и жар. Не знаю, откуда он исходил: от моего лица или от грудной клетки Кравцова — что маловероятно, ведь от него постоянно веяло атлантическим холодом, — однако мне никогда не было так жарко, как в эту минуту. И я безоружно моргала, то задерживая дыхание, то дыша вдвое чаще обычного.   —Александра, могу я Вас попросить? —лицо мужчины приблизилось настолько, что я была готова поклясться, что ощутила, как острый кончик его носа коснулся мочки моего уха. Тихий твёрдый голос пустил по затылку мурашки. —Не указывайте мне, как я должен работать.   Рука, лежавшая на парте, опустилась на мою, терпеливо отцепляя мои пальцы от рубашки, которые — я даже не заметила — вцепились к него мёртвой хваткой. Кравцов резко отстранился, и меня будто выбросили в прохладу апрельского утра. Она врезалась в лицо. А через мгновение я услышала совсем близкие к кабинету шаги. Литератор задумчиво приглаживал воротник, глядя в окно, когда мимо по коридору бордой походкой прошёл директор. Сперва мельком взглянувший в эту сторону и скрывшийся из виду. Я даже не заметила звуков приближения. Скосила подозрительный взгляд на отстранённого литератора — так он услышал?   Однако шаги тут же затихли и опухшее весёлое лицо Коренкова снова показалось в проёме. О нет.   Кравцов обернулся без особого удивления:   —Здравствуйте.   —Доброе утро, Виктор Николаевич! И ты здравствуй, Саша, —кивнул мне, скрывающейся за кравцовским плечом. Я была готова провалиться под землю прямо сейчас. Уровень неприятности этого утра набирал обороты чересчур стремительно.   Еле смогла выдавить из себя тихое приветствие и не сморщиться. Директор подошел ближе, и мужчины пожали руки.   —Ну, как обстоят дела? Ни с кем проблемы не возникают? Хотя, думаю, у такого профессионала, как Вы, вряд ли могут быть трудности с детьми, несмотря на их несносность, —добродушно и лстиво хихикнул Коренков. Я почувствовала резкий спёрый запах его парфюма, и в эту же секунду захотелось настежь открыть все окна в помещении. От всего их семейства тошнило.   —Теперь проблем точно нет.   По неловкой паузе и замявшемуся директору стало ясно, что намёк был в мою сторону. Да-да, обсудите, не стесняйтесь.   Коренков закашлял, оправляя натянувшийся на животе костюм. Пиджаки ему совершенно не шли — в них он казался ещё толще, чем был на самом деле. Да и галстуки тоже выглядели ужасно — во-первых, они были уродливых расцветок (сегодня — салатовый в мелкий витой фиолетовый узор), во-вторых, затягивались на его огромной шее, как удавка.   —Что ж, рад, рад... —мужчина вновь встретился с моим насупившимся взором. Он вздёрнул бровями, словно о чём-то впомнил. —Ох, точно. Чуть не забыл. Саша, можно тебя на секунду? —он легко, будто даже не задумываясь обозначил подзывающий жест рукой. Ладонью вниз. Как собаке. —Не стану больше отвлекать Вас, Виктор Николаевич, спасибо.   —До свидания. Был рад встрече.   Ага, оно и видно — радость из ушей льётся.   Я, обходя замершего литератора, нехотя проследовала за директором в коридор. Последний остановился у соседнего кабинета и, останавливая меня, придержал ладонью за плечо. Вот как раз в этот момент я почувствовала, что меня сейчас вырвет.   Коренков тут же убрал руку и тихо заговорил:   —Всё хорошо?   —Прекрасно, —даже, пожалуй, переборщила с огрызающейся интонацией. Но угрызений совести не ощутила.   —Я про литературу... и Виктора Николаевича.   —Я тоже.   Мужчина окинул меня задумчивым взглядом, натирая галстук. Виновато улыбнулся.   —Ты же понимаешь, так не могло продолжаться. Не всё здесь зависит от меня, даже несмотря на должность.   —Неважно, что я понимаю, а что нет. Вы не выполнили моё условие. Единственное и не такое уж сложное. И теперь у меня из-за этого...   Проблемы. Почему-то я так и не смогла выговорить это слово.   Только показательно сложила руки на груди и отвернулась к окну. Ещё недавно небо было практически полностью чистым. Теперь солнце мелькало лишь из-за густых сероватых облаков, перетянувших весь горизонт.   —Извини, Саш. Правда, я виноват перед тобой, —передо мной сейчас оправдывался директор школы. Как комично. Вот бы этот момент увидела вся гимназия — посмеялись бы на славу. —Я сделал всё, что в моих силах, но... Виктор Николаевич, ты ведь теперь сама знаешь, что это за человек. Прошло и впрямь неожиданно много времени, прежде чем всё вылилось в осложнение.   Глаза закатились сами. Во мне вновь закипела злоба. Так происходило всякий раз, когда я общалась с Коренковым. Что бы ни обсуждалось, в каком бы общем состоянии я ни находилась, вся моя сущность превращалась в концентрированный клубок вселенской ярости из-за него. Это необъяснимо. Он просто бесил меня, как никто.   А ещё, после трёх минут, проведённых сегодня с ними двумя в кабинете, меня начал мучать один вопрос: почему складывается ощущение, что Кравцов здесь — более весомая фигура, чем Коренков? Их общение выглядит абсурдно. Словно литератор тут директор. Неужели Коренков настолько слабовольный, что дослужился до директора, но не может прижать обычного учителя. Они друзья? Родственники? Всё гораздо глубже, чем кажется? Или, наоборот, проще?   —Да, я уже всё поняла. Не утруждайтесь извинениями — уши вянут. Если это всё, чего Вы хотели, то я пошла. А то теперь нужно не в пример много впахивать.   —Может, я бы мог что-то сделать для тебя? Или для твоего дедушки? Как он сейчас? Ты же знаешь, у меня есть хорошие связи с врачами, если...   —Нет, —мой палец взлетел, утыкаясь в пиджак Коренкова. Он в один миг замолчал, глядя мне в лицо с какой-то кошмарной, скребущей жалостью. Отвратительно. Мерзкий отвратительный Коренков. Как же я его ненавидела. Всегда, с первого взгляда. —Семью мою не трогайте, даже не упоминайте, ясно? Там Вы и так уже достаточно постарались.   —Саша...   —Хорошего дня.   Каждый стремительный шаг по хлипкому ламинату наращивал боль в сердце. Может, потому что стремилась я в розовый, приторный, выворачивающий внутренности кабинет, к сворачивающему внутренности Кравцову. Снова. Сновасноваснова.   Это утро было ужасным. И день предстоял явно не хороший.  

* * *

  —Вот.   Внезапный голос над головой заставил обернуться почти испуганно. Как и с глухим шелестом ударившийся об стол конверт. Паша с отстранённым видом сел на стул напротив, и нас разделил стол и его отведённый в сторону взгляд. Я отложила книгу, ещё недавно занимавшую всё моё внимание, на стол, вопросительно кивая на конверт:   —Что это?   —Деньги.   Спасибо за наблюдение, мистер очевидность.   —Я поняла. С какого перепугу?   Вдалеке, возле ворот школы показалась шумная компания уходящих ребят. Парень мельком обратил на них внимание, не спеша одарить им меня. Благо, занимаемая нами беседка на территории школы была в значительном отдалении от всех наиболее проходимых мест, и потому странная передачка Паши ни у кого не могла вызвать лишних вопросов. Если только сейчас никто не следил за нами из окон спортзала, что маловероятно.   Отброс вдучмиво отряхнул рубашку от невидимых складок на ключицах. Я заметила, что в этот раз у него красовался совсем свежий стёс на подбородке.   —Ты же сказала, что тебе нужны деньги, —он наконец-то внимательно взглянул мне в глаза. И в них на удивление не было ни капли издёвки. Кроме привычной надменности в них вообще ничего не было.   Сперва я неверующе нахмурилась. А потом усмехнулась.   —Это шутка?   —Я вполне серьёзен.   Произнесённое вновь вызвало ухмылку, но судя по неотрывному тёмному взгляду и расслабленно-выжидающей позе смеяться было не над чем.   —Ты, кажется, чего-то не понял. Я «зарабатываю» деньги, а не вымогаю их.   —Вымогательство — дело насильственное, —Ох, даже не сомневаюсь, что он в таких делах сведущ. —Не припомню, чтобы у нас с тобой такое было.   —Я тоже. Как и не припомню, чтобы сделала что-то, за что ты должен был бы мне заплатить.   Мой взгляд ненароком обратился к главному входу в здание. Всё это время я ждала Алису, задержанную Лопуховой после урока. По истечении двадцати минут я обещала уйти, потому что спешила в музыкалку, а время неминуемо приближалось к этому моменту. Вот только я вовсе не рассчитывала встречать подругу в компании Паши. Отчего-то одна мысль об этом вызывала неприятный озноб — их пересечений я бы предпочла избежать. Да и пересечений с Пашей в принципе. Так что пришел он внезапно и невовремя — стоило бы поскорее согнать парня отсюда.   Я решительно отодинула от себя свёрток белой бумаги.   —Забирай и уходи.   Тот накрыл мою ладонь своей, останавливая. У него тёплая и грубая на кончиках пальцев кожа. А на тылной стороне при достаточном освещении заметны белые точки, вплетённые в шрамы. Очевидно, последствие его костноначистительного хобби.   —Я не возьму эти деньги за просто так. Откуда ты вообще их взял?   —Считай это авансом.   В напоре Паше было сил не занимать. И откуда сегодня в нём столько пижонства, при всём этом помятом виде?   Я недоумевающе изогнула бровь.   —Авансом за что?   —Закажу у тебя работу. Любую. Это ведь источник твоего «заработка»? —на губах парня мелькнула слабая улыбка. —Допустим... контрольная по английскому. Как там у тебя с анлийским?   Что за бред.   Я с сомнением глядела то на Пашу, то на конверт, и напряжение не оставляло. Он вёл себя подозрительно. И тогда, в столовой, и — более того — сейчас. Вообще то, что он разговаривал со мной, было немыслимой глупостью, которая не могла не вызывать подозрений. Никто и никогда не заводит знакомства просто так.   —Зачем тебе это?   —Я её пропустил. Дедлайны догорают, —откидываясь на спинку стула и сверяясь с чем-то в телефоне. Я потерянно моргнула.   —Что?.. Нет, я не о контрольной.   —Тогда о чём?   —О деньгах. Что, я в твоих глазах настолько нищая и жалкая, что нуждаюсь в конкретно твоих подачках? —внимание снова зацепилось за отглаженную рубашку (наверное, ей отсилы года два), чистые кроссовки, смартфон. Такой стоит навскидку не меньше семидесяти тысяч, и то — если перекупленный. Он не из богатой семьи, это точно. Но из достаточно обеспеченной. Возможно, на его фоне ободранная я и впрямь выгляжу едва ли не бездомной.   Есть ли у него возможность так запросто разбрасываться деньгами? А если и есть, в чем мотив кидать их в мою сторону? Его ли это вообще деньги?   Оборванец невозмутимо пожал плечами.   —Я заказываю тебе работу. Как тот же Ваня, как и все остальные. В этом есть что-то странное? Или тебе резко стало хватать денег? Тогда вопросов нет.   Это заставляет закатить глаза. Ещё раз с тревожным раздражением оглянуть белый прямоугольник, привлекающий и отталкивающий взгляд одновременно. И внутренне сдаться. До прихода Алисы оставалось порядка трёх минут.   Я вновь взяла в руки книгу, но не открыла. Заметила, как парень кинул безразличный взгляд на обложку. Вряд ли название «Циники» что-либо сказало ему.   —Ладно, допустим. У тебя эта работа на руках?   —Она есть на руках у Вани. Он отправит мне, а я тебе, —ко мне протянулась рука с раблокированным экраном телефона. —На, забей свой номер.   Выдержав паузу, я с фырканьем неохотно вбила цифры. Вряд ли это хитроумный и бессмысленный план по добыче моего номера — кому и на кой он нужен? Такое даже смешно предположить. Но если бы это было так (в какой-нибудь параллельной галактике), то план предсказуемый, но обезоруживающий.   Отдалённо хлопнули двери — Лузгина наконец вышла на улицу. И почему-то вышла не одна, рядом с ней в тупую позеркую раскачку шла мужская фигура. Влад Коробов. Фу. Они о чём-то говорили, когда девушка посмотрела в мою сторону и тут же озадаченно вскинула брови. Ускоряя шаг. Всё бы ничего, если бы этот идиот не пошёл чуть ли не рука об руку с ней.   Твою мать.   Я спешно окинула взглядом Пашу, который, казалось, и вовсе не замечал приближающихся людей. Только задумчиво осматривал меня, как под микроскопом. Будто свысока. Оценивающе. От этого становилось ещё более некомфортно. И нужно было избавиться от конверта как можно скорее.   —Я возьму не больше двух с половиной тысяч. Смотря, насколько сложная контрольная.   —Она сложная. Бери — здесь четыре.   Да ты смеёшься...   —Слишком много. И я не беру деньги заранее, —опять настойчиво переложила конверт ближе к Паше. И опять была прервана чужим касанием, отодвигающим деньги обратно. —Я серьёзно, забери.   —Нет.   —Я сказала: забери деньги, —почти шипя. Парня мой злой и упрямый тон, очевидно, не впечатлил. Он не пошевелил и пальцем. А голоса, переплетающиеся в разговоре, стали уже различимыми и очень близкими. —Вот блять, —я быстро, ощущая в сердце неприятное покалывание, кинула конверт вместе с книгой в рюкзак, быстро вставая. Алиса с Владом тут же оказались рядом с беседкой, только сейчас вынуждая Пашу поднять взгляд.   —Привет, —Лузгина обнажила зубы в сомневающейся, но хищной улыбке, обращённой к Паше. —А я думала, мы вдвоем пойдем, Аля.   —Да уж, я тоже.   Я вперилась претензионным взором в притихшего Коробова, остановившегося чуть в отдалении и надменно одарившего меня и Пашу своим вниманием. Слегка задерживаясь на последнем.   —Так даже лучше. Я Алиса, Алина подруга.   —Я знаю, —отброс несколько лениво пожал тонкую девичью руку с маникюром. Почти нехотя поднялся с лавки. —Паша.   Девушка с энтузиазмом оглядела меня почти хитро, будто спрашивая, спланировала ли я эту встречу, чтобы их познакомить. Пришлось отвести взгляд, чтобы сдержать норовившие закатиться глаза. Иначе, боюсь, они бы не смогли вернуться в законое положение.   Всё это мне ничуть не нравилось.   Влад отчего-то с недовольством подорвался, показательно подойдя к Алисе и закинув руку ей на шею. Очень собственнически. Тошнотворно уверенно. Та робко повела плечом, но не вырвалась. Она ещё не знала, в какую сторону стоит метнуться — уверена, прошёл бы сейчас мимо ещё один ее «хороший знакомый» — и она бы задумалась над тем, чтобы догнать и его. Коробов с вызовом поднырнул под направление взгляда Паши, словно пытаясь ткнуть его носом в сжимающуюся над Алисиной ключицей ладонь.   —Полагаю, нам уже пора.   «Нам»?   —Да, да, точно. Аль, ты же успеваешь ещё? —ответа девушка не дождалась, снова повернувшись к парням. —Можем все вместе пойти. Если, конечно, тебе по пути с нами и есть желание, Паш.   Я с возмущением метнула глаза в подругу, надеясь, что они проделают в её улыбчивом личике дыру. Ты серьёзно, Лузгина?   Паша встретился со мной насмешливо-раздражённым взором. Я была абсолютно убеждена: он не согласится. Влад скептично цокнул и оценивающе посмотрел на Лузгину. Кажется, эта идея прельщала ей одной.   —Почему бы и нет.   Вот же пиздец.   Полный пиздец.   —Отлично. Заодно получше познакомимся. А то Аля ничего мне не рассказывает, я даже и не знала особо, что вы общаетесь. Ну что, идемте? Так вот...   Девушка зашагала впереди всех, сильнее обычного покачивая бёдрами и о чём-то рассказывая. Я не могла слушать её приторно-приветливый голос, изредка прерываемый ответами то Коробова, то Паши. И если Влад как всегда не обращал на меня ни отблеска внимания, будто меня вовсе не существовало (похоже, что и Алису факт моего нахождения здесь не сильно-то волновал), то оборванец ещё несколько раз пристально приглядывался ко мне, шедшей позади, получая в ответ злобное фырканье и один раз шёпот: «Да пошёл ты» — одними губами. И едко улыбался.   Меня успокаивала только одна мысль — отлучиться я должна была на остановке через квартал, как мы договорились с подругой. И потерпеть этот наш цирк уродов оставалось недолго. Как и повторять про себя назойливую мысль: в эту минуту я ненавидела Лузгину.  

* * *

  —Чем глубже в лес... да?   Я с почти физическим трудом оторвала глаза от горизонта, к которому стремительно опускался огромный огненный шар, окрасивший небосвод апельсиновым.   —Ты меня преследуешь? —весело улыбнулась я, кивая на место рядом с собой и приглашая сесть. Паша ещё несколько секунд с явным недоверием косился сначала на меня, потом на лавочку, упиравшуюся ножками в песок, который то и дело омывался слабыми прибоями солёной пены. После чего вздохнул и, обойдя её, приземлился рядом. В следующий же миг по подовшам его кед прокатилась морская вода. И по моим босым ступням тоже.   —Возвращался из универа и увидел тебя в окна автобуса. Это ты сюда лавку перетащила?   —А ты как думаешь?   Парень тоже обратил глаза к пламенеющей границе между водой и небом. Сегодня море было почти спокойным. Я отпила из бутылки честерс, протягивая Паше. Он отпил следом, задумчиво повертев бутылку к руке: на отсвете солнца её стекло из тёмно-коричневого превращалось в янтарное.   —Откуда ты его взяла? Обычно же я покупаю.   Я легко отмахнулась, точно вариант ответа мог быть всего один, самый очевидный:   —Дедушка.   —Дедушка... —понимающе кивнул. Сделал ещё один глоток, отдавая. С нашей последней встречи дома у Шкурников прошла почти полная неделя. —Как он?   —Не лучше обычного.   Паша тихо произнес бесцветное «ясно». И чуть менее бесцветное:   —А ты как?   —Ну, завтра концерт. Не готовы ни хрена, —улыбаюсь, прикрывая глаза. Уже в который раз за неделю замечаю за собой непривычную расслабленность. Невесомость. Почти что радость — глупую и беспричинную. Наверное, это о себе дают знать заканчивающиеся нервные клетки. Или алкоголь.   Мы долго молчим, раглядывая пейзаж. Сегодня несколько прохладнее обычных вечеров, поэтому народу на пляже не видно вовсе. Последней в поле зрения попала пара стариков, выходившая из кафе «Мартин» наверху склона почти полчаса назад.   —Знаешь, Паш, я долго думала о твоём отчислении, —поворачиваюсь к Шкурнику, пытаясь вычислить эмоцию на его лице, но тот никак не меняется в выражении. Неспешно продолжаю: —Помнишь, в том году ты спросил, чего я хочу от свого будущего? И я сказала: «хочу уехать отсюда как можно скорее и никогда не вернуться».   —Да, было такое.   —А потом я задала тебе тот же вопрос.   —Да.   —И помнишь, что ты мне ответил?   Он вздохнул, словно ему требовалась пауза, чтобы вспомнить.   —Что не вижу смысла продумывать всё наперед.   —Потому что в любой момент в жизни может появиться обстоятельство или человек, которые заставят тебя передумать и полностью разрушить эти планы. Возможно, в самый последний момент, —мягко продолжила я. Паша улыбнулся.   —Ты записи моих цитат ведёшь или что?   —Так вот, я за последнее время много думала над этим.   Расслабленности в голосе не убавлялось, но к ней присоединялась невольная жёсткость, отчего тон тяжелел и, казалось, слегка мрачнел.   —Сейчас приближается конец апреля, через пару месяцев я уже выпущусь. У меня уже есть олимпиада как гарант досрочного поступления в хороший вуз. В любом, в общем-то, городе, в который я захочу. И ты, конечно, предполагаешь, что я скоро уеду — ведь это моя мечта. У тебя только конец первого курса. Ещё три впереди. Ты хорошо учишься и, если не лениться и отнестись ответственно, ты легко выйдешь на красный диплом и без труда окончишь университет. Устроишься на хорошую работу. Обеспечишь себе достойную жизнь. Поэтому идея отчисления в твоём случае звучит довольно абсурдно, ведь да? И поэтому я задумываюсь: не в том ли причина твоего отчисления, что мой выпуск и переезд уже не за горами?   Шкурник спокойно и твёрдо мотает головой:   —Причина не в тебе.   Я наблюдаю за слегка сдвинутыми бровями и напрягшимися желваками на чётком контуре челюсти. Тем не менее взглядом парень мне не отвечает. Я задумчиво приподнимаю уголки губ, поднося к ним ободок бутылки. Горький, отдающий вишней вкус пива прокатывается по языку.   —Как думаешь, чего в Яне больше: честности или такта?   —Что? —он озадаченно моргает. —Откуда мне знать?   —Я спрашиваю, что ты думаешь, а не что ты знаешь.   Паша раглядывает свои ладони, упершись локтями в колени. Очередная волна приливает чуть сильнее предыдущих, и по ткани над полосой подошвы его кед хлещет вода. Обувь слегка намокает, но парень не обращает на это внимание.   —Она скорее тактична, как по мне.   Я киваю.   —Мне тоже так кажется. Именно поэтому Яна вряд ли бы сказала мне напрямую, что причина во мне. И именно поэтому она оправдала это сложностью учёбы, ненадобностью для тебя высшего образования и всем прочим. Чтобы не расстроить меня тем, что я порчу твою сюдьбу своим, может и косвенным, но вмешательством. Ведь ты тоже боишься меня этим расстроить. Потому что я вряд ли должна быть именно тем человеком, ради которого ты готов переворотить всё своё стабильное будущее невесть для чего. И знаешь, такая версия звучит для меня наиболее убедительной.   Я понимаю, что очень хочу услышать ответ на свои слова — абсолютно не имеет значения, какой именно, — но Паша продолжает молча созерцать горизонт. Осознав, что повернуться ко мне он не соизволит, поднимаюсь на ноги, шлёпая по воде и вставая перед ним. Так, что тёмный взгляд сначала упирается в ремень моих брюк, а затем всё же поднимается к лицу.   —Если я делаю шаг в неизвестность, то тебе не нужно шагать вслед за мной.   —Я сам могу решить, что мне нужно.   Я улыбаюсь, но получается как-то горько.   —Подумай над этим ещё. И не один раз. Мы все знаем: не нужно.   На моё приободрительное похлопывание по плечу друг хмурится лишь сильнее, и сердце замыкает ощущением, что нечто похоже уже было когда-то. Под белоснежным светом старых больничных ламп. Под жужжание вентиляции, схожее с нынешним жужжанием далеко проезжающих машин. И под пересечением наших взглядов, точно таких же, как сейчас: моим затуманенно нежным и его — острым, почти презирающим. Презирающим за мою странную, ненужную лёгкость.   Плечи передёргивает от волны мурашек. Резко отнимаю руку от чужого рукава, выпрямляясь. Оглядывась назад — из под воды то и дело всплывают поросшие водорослями выцветшие буйки. И пылающий шар перестает являть собой ту совершенную геометрическую фигуру, восхищающую своей точностью, полнотой. Он уже почти скромно ныряет в пучину моря. Над нами пролетает крикливая свора чаек.   Я делаю ещё несколько шагов вглубь, оказываясь по голень в воде и слыша скрип лавочки за спиной. Паша поднимается, но не сходит с места.   —Пойдем домой. Скоро стемнеет.   Я откидываю голову, глотая остатки пива. Смесь песка и камней под ногами расползается, на ещё светлом небе тихонько мерцают звёзды. Я стою на границе земли, воды и неба одновременно. И это ощущается волшебно.   —Цветаева, ты там ещё рухни.   —Так иди сюда и поймай меня.   —Я реально тебе говорю, вылезай.   Внимательно вглядываюсь в немного расплывающееся перед глазами строгое лицо и едко ухмыляюсь:   —Что, водичка для тебя прохладная?   А затем подсобираю в коленях уже намокшие снизу брюки, под пристальным наблюдением медленно зачерпывая воду ногой и рывком окатывая ею парня. До него долетает только десяток капель, попадающих на футболку и ещё несколько — на отвернувшееся лицо. Я кричу «го-о-ол!» и не сдерживаю хохота, замечая, как щёлкает челюсть Шкурника. Вода действительно ледяная.   —Так, блять. Либо ты сейчас вылезешь, либо я своими руками тебя здесь утоплю.   Смех вырывается из груди пуще прежнего. Я стараюсь побежать, но выходит сделать только пару тяжелых шатающихся шагов. Бутылка норовит выскользнуть из дрожащих пальцев.   —А всего минуту назад боялся, что я упаду, —невпопад шаркаю ногами, почти сваливаясь на предусмотрительно выставленную руку парня. По мокрым ногам проскальзывает холодящий поток воздуха. Паша, всё ещё не отпуская, забрасывает на спину мой рюкзак и подхватывает брошенные на песке кроссовки. Невольно льну к теплу его руки, сжимающей плечо. Песчинки приятно покалывают пятки. В «Мартине» гаснет свет, и из его дверей выходит молодая женщина. Это мама одного моего бывшего одноклассника. Интересно, помнит ли она меня в лицо? Пару секунд повозишись с ключом, женщина глядит в нашу сторону. Слабо, будто недовольно мотает головой, уходя вдоль по улице и вскоре скрываясь за поворотом проезжей части. Мелькают фарами редкие машины, проносящиеся мимо. Где-то рядом с таким же побережьем в ближайшем населённом пункте завтра будет проходить концерт. —Интересно, сдадут ли мне нервы завтра?   Паша первое время молчит, как если бы ждал какого-то продолжения от меня, после чего подает голос:   —Почему они должны?   —Ну... я ведь не могу больше ни петь, ни играть. Не думая о маме и... обо всём произошедшем.   Шкурник поворачивается ко мне. Он не смотрит на меня с жалостью или с сочувствием. Может, разве что с пониманием. И в данную минуту это придаёт сил.   —Ты всегда брала смелость в кулак делала то, что нужно, несмотря на обстоятельства. И как бы там ни было, споёшь ты потрясающе, как и всегда, —я прищуриваюсь к мигающему асфальту под ногами, только что сменившему песок. Ноги пока не высохли, и от этого кажутся ещё более ватными. Идти прямо удаётся только благодаря посторонней поддержке. Криво улыбаюсь, пихая Пашу локтём.   —Льстец.   —Я говорю правду, —улыбается он в ответ не без хитринки. На прощальных отблесках света его глаза золотятся и завораживают. Как и еле видные веснушки. Как и слегка потрескавшиеся губы. Я думаю: почему именно я оказалась той, на кого он смотрит так? А ещё слышу мысль, тихую, скромную, звучащую на самой корке размякшего мозга, словно самая незначительная деталь: хочу поцеловать его.   И в этот момент уши разрезает звон разбивающегося стекла: под ногами крошится бутылка честерса, остатки её содержимого растекаются под ступнями. Шкурник отдёргивает меня в сторону от осколков. Я поднимаю лицо к нему, вновь не сдерживая глупую улыбку. И не менее глупую фразу:   —На счастье.   А я уже давно перестала верить в счастье.  

* * *

  Ровно с того момента, как нас высадили из старого вонючего автобуса — хотя нет, пожалуй, с того, как я открыла глаза этим утром, — всё шло наперекосяк. Сначала вахтерша потеряла ключи от предназначавшейся нашему хору раздевалки и искала их пятнадцать минут. Потом от рук Володи сломался аппарат с кофе: деньги тот безвовратно потерял, желаемого кофе не получил, так ещё и заработал истерику от той самой вахтерши и уничижительный взгляд от Кравцова. Литератор в целом сегодня был не то что на взводе, выглядел он довольно спокойным, но от него чувствовалось напряжение. Как и всю неделю до этого. За которую он успел довести меня до крайней точки кипения — даже вчерашний вечер, прошедший очень хорошо, не мог скрасить моё негодование. Поэтому образ улыбающегося Паши то и дело в сознании заменялся на образ просверливающего в моем черепе взглядом кратер Кравцова. В тот момент, когда гримерку таки смогли открыть, я курила в местном туалете, чуть не попавшись на глаза руководительнице какого-то другого хора. А когда вернулась, была обезоружена подозрительным укором серых глаз и одним простым вопросом: «где Ваше платье?».   Я выглянула за его плечо в приоткрытую женскую гримёрку: у всех в руках были выуженные из пакетов одинаковые тканевые свертки.   —Платье?   —Ваше концертное платье, Александра. Я двадцать минут назад отравлял вас за ними. Где оно?   Никогда не чувствовала себя настолько безмозглой. Признаться честно, я с самого утра не слушала ни единой фразы, произнесённой Кравцовым — да и вообще старалась даже не смотреть в его сторону. Этому удачно способствовало то, что в автобусе мы сидели в диаметрально разных углах салона. Он неодобрительно цокнул, очевидно, поняв это.   —За мной.   Я с запозданием покорно последовала за широкими шагами, запетлявшими по путаным коридорам чужого ДК. Кравцов сегодня был, пожалуй, в лучшем из его костюмов, что я видела. Этот был из приятной чёрной ткани, на свету переливавшейся растекающимися волнами, лацканы были графитовыми, пуговицы — словно перламутровыми. И на белоснежной рубашке вместо привычного галстука была затянута чёрная бабочка. С ней он гораздо сильнее походил на музыканта. Прекрасный костюм для выхода на сцену (даже мысленно укорить литератора за внешний вид на этот раз было не в чем).   Я на ходу оглянула себя в стены стеклянного шкафа, за которыми стояли чужие награды и фотографии. Ну конечно. Концертное платье. Даже не вспомнила, что оно имеет место и должно быть у меня. Я уже успела забыть, что они существуют, и, наверное, без раздумий вышла бы на сцену, как была — в кофте и юбке.   Однако, когда Кравцов завёл меня в подсобку, воспоминания нахлынули чуть ли не доброй ностальгией, будто я старый балетмейстер, давно не бывавший за кулисами родной сцены. Покрытые пылью стекла, наглухо зашторенные окна, откуда чуть заметно сочился прохладный морской воздух, развевавший затхлость и духоту помещения. Деревянные поручни с отломанными железными краешками, разодранный паркет на полу, почти полностью перекрытый валявшимся реквизитом во всеразличных чехлах и мятых мешках. Всё так по-убогому знакомо. Мужчина, быстро найдя среди старых полусгнивших коробок ту, что выделялась своей чистотой, открыл её, вглядываясь в содержимое.   Скулы с серьёзностью выразились под тенью оконной балки, и он, сосредоточенный, окинул меня, так и замершую возле балетного станка, долгим взглядом.   —Какой у Вас размер?   На секунду даже поперхнулась воздухом.   —Без понятия, —непроизвольно грубо кинула, тут же реанимируясь от острого выражения уже более умеренным: —Может, «M»-ка?   —А может и не «M»-ка.   Закатываю глаза, в то время как серость въедается в мои бёдра и талию, от чего тут же становится неприятно сухо во рту. Медленно, плавно. Словно мир моментами замирает. Литератор хмурится, порывшись в картоне ещё немного, и выуживает оттуда лёгкий бархат черной ткани, но мой взгляд лишь с ужасом цепляется за разрез на спине. Что за порнография…   —Я его не надену.   —Наденете, —тот уже поднялся на ноги, мерно приближаясь и зловеще нависая. Сквозь зубы цежу:   —Нет.   Мужчина останавливается напротив, приходится снова задрать голову, предварительно напряжённо пробегаясь глазами по перекинутой через его локоть одежде. Выглядит уставшим и задолбавшимся. Конечно, он так выглядит постоянно, однако сейчас так и представляется, что вот-вот Кравцов бессильно взмоет руками. Больше не могу, баста. Либо выносите её, либо придется выносить уже меня, вперед ногами.   Ох, хоть бы второй вариант.   В менее нервный момент, чем сейчас, эта мысль заставила бы меня улыбнуться.   —Вы задерживаете меня и всех прочих, Цветаева. В чём проблема? Не хотите здесь находиться? Я Вас не держу. Посмотрим, что будет, когда по моему предмету в школе Вы останетесь не аттестованы, —отвожу глаза, упираясь в мыски туфель. И правда, что я здесь забыла?   —Я…   Хочу уйти. Из этой подсобки, из твоего кабинета, с твоего концерта, из твоего долбанного хора. Из мира, в котором ты хоть как-то фигурируешь. Я никогда не собиралась быть нигде из этих мест. И каким-то образом оказалась в каждом будто неотъемлемой частицей. Как я вообще появилась здесь — во всём, что связано с тобой? Зачем ты, блять, именно ты меня сюда затащил?   Что самое страшное — я готова бежать со всех ног обратно, «к себе», закрываться от всего мира и отрицать, что мы когда-либо встречались. И прости-прощай, мудак.   Но я стою. Что меня здесь удерживает?   «Не разочаровывай меня, ладно? Иначе сильнее всех разочаруешься сама».   «Не указывайте мне, как я должен работать».   Сдавленно сжимаю губы в тонкую полоску, с ненавистью смотря на платье. Так и не произнесенное «…и не хотела» оседает противной плёнкой в горле.   Ненавижуненавижуненавижу.   Протягиваю руку локтем вперёд, получая ткань, и за этот же локоть Кравцов рывком тянет меня на лестницу. Без пауз, довольных взглядов и вздохов. Принял, как само собой разумеющееся. Ожидал, что я сдамся. Знал. Ему ведь все всегда сдавались. Я не исключение, как видно.   До начала концерта две минуты. Взбежав по лестнице всё так же за руку, мужчина захлопывает за мной дверь гримерки:   —Живее и на станок.   Ублюдок.   Натянув на себя этот произвол мира моды в спешке, едва не забыла про петли на верхних позвонках, в которые постарайся ещё втиснуть пуговицы, — спасло меня только оглядывание в зеркало напоследок. «XS» сел как влитой. Несмотря на внешнюю безусловную красоту платья, я всё беспокойно обводила взглядом еле перекрывавшие плечи рукава-буфы. Оттянула их пониже, тяжело вздохнув, и ещё пристальнее вперилась в спину. Белое пятно кожи открывалось вплоть по поясницы. Одно неправильное, размашистое движение, одна сбившаяся прядь удачно прикрывавших всё волос или оттяни подол пониже — и конец.   Нахрен делать разрезы на спине? Давайте вообще выступать в купальниках, чего мелочиться?   Вдруг из-за двери послышался долгожданный резкий шум и звонок в колокольчик. Я опаздывала.   Побочный вход в концертный зал еле нашёлся в полутьме коридора, пришлось постараться добежать до станка с задней стороны как можно незаметнее. Увидевший меня третий ряд непроизвольно охнул, протягивая руки с высоты человеческого роста.   Да вы издеваетесь…   Натужно подтягиваясь на руках, словно сдаю нормативы сальному физруку в пятом классе, а затем с трудом закидывая ноги поочередно, сдержанно выпрямилась, сделав вид, будто всё это время и стояла здесь. Счастье то, что поставили меня традиционно в задний ряд и не пришлось пропихиваться вперёд через ребят.   Под краткое объявление толстого синего костюма, выражавшего огромную благодарность сегодняшнему мероприятию, вышел и наш руководитель. Скользнул за рояль к углу сцены. В своём идеальном костюме — жаль, что на нем никаких вырезов не было. С моего ракурса лишь слегка проглядывалось плечо и фрагмент подбородка. Хор без дирижера. С певицей без желания петь, с астматиком, которому вечно не хватает воздуха, с людьми, не дотягивающими «и» в четвёртой строке третьей страницы едва не на полтакта. И всё это собирается вытянуть Кравцов, как всегда вытягивал. Просто потому что «лучший».   Здесь, на станке, до куда не дотягивается зрение публики, кровавые пятна на ступенях, мозоли в глотках, лужи из слёз и разочарований. На станок вблизи лучше не смотреть. Смотреть нужно издалека. На ровные опрятные платья, лица как под копирку, безмятежные выражения, за которыми кроются беспокойные эмоции. Я смотрю на этот станок изнутри, со стороны задворок своей памяти. Когда училась в музыкалке, я не замечала, что здесь так много крови и слёз.   Сердце само замедлило стук в три раза, подстраиваясь под литератора. Я почему-то уверена, что именно с этими интервалами бьётся его сердце. Словно у вот-вот-мертвеца.   Мужские руки мягко взметнулись над клавишами, и по залу тут же с замиранием прокатилась тишина. Первая нота. И мы начинаем как по щелчку.   Все хористы смотрят на темнеющие, едва видимые контуры лиц в актовом. И я рада, что мой обзор на Кравцова отсюда столь плох, ведь в любом случае тянет глядеть на него, как на репетициях. Следить за движениями кистей и угадывать следующее звучание, наблюдать за лицом, где появляется жизнь в эти моменты. Я его лица не вижу и с какого-то момента перестаю пытаться увидеть. Смотрю в дальнюю стену напротив, туда, где главный выход. Не на публику. Там у меня всегда свой немой зритель с потухшим взглядом, словно прожектором освещающим лицо. Посмотришь в прожектор — и ты пропал. Сбился с ритма. А после концерта к тебе подошел Кравцов, отвёл в тихое тёмное место, и больше тебя никто не видел.   Нужно петь чётко. Нужно считать в голове. Нужно уметь. Хотя в конечном счёте никто из нас здесь ничего не умеет. Когда-то в древности это назвали искусством. А мы лишь упорно пытаемся подбиться под плечо этого искусства, подменяя талант на выучку.   Отсчитываю секунды, когда мы разделяемся на разноголосую партию. Мы с Наташей тянем всё сопрано на себе. Я одна додерживаю треклятое «и» в четвёртой строке. Единственная моя важная роль здесь.   Всё идёт как задумано. Без единого огреха. А ведь как много криков было на репетициях. Лично я до сих пор отчётливо помню каждое оскорбление, вылетевшее из уст литератора за последний месяц. Был ли наш труд недооценён и излишен или бесполезен и недостаточен — все узнают после концерта, ведь окончательный вердикт остаётся за Виктором Николаевичем. Всё нами сделанное и не сделанное — исключительно его заслуга и вина. А мне почему-то не хочется, чтобы он сегодня был виноватым.   Последние ноты остаются за тенорами. В последнюю секунду кто-то из передних рядов сдвигается в сторону, и я с ужасом понимаю, что наконец-то вижу мужчину, зажимающего последние аккорды. Его мягкое и сосредоточенное выражение лица, волнами бродящие по клавиатуре руки, по-дурацки уложенные сейчас красивые волосы. Весь он неотразим. И не нужны были ни все эти платья, ни туфли, ни пиджаки, ни причёски, ни даже мы сами — всю сцену занимал только Кравцов. Когда он трепетно склонялся над инструментом, сжимал губы и осторожно дышал, как будто боялся спугнуть нужную ноту, угол сцены сиял ярче, чем середина.   Это так глупо, но я будто впервые в жизни слышала музыку в этот момент. Настоящую музыку. Самую искреннюю и живую.   И когда угасающе запищала последняя клавиша, сцена стала такой же скучной, какой была до него.   Звенящая тишина. И всплеск громких аплодисментов, от которых болит голова.   Подумать только — цирк с конями только ради одной песни на каком-то глупейшем концерте, который мы даже не останемся послушать до конца. Линейно спускаемся наземь под никак не кончающиеся хлопки из глубины помещения. И как странно это осознавать — раньше люди всегда хлопали мне в такие моменты. Но сейчас ни один хлопок не принадлежал нам, хористам. Каждый до единого звук оваций — Кравцова. И только Кравцова.   Виктор Ниолаевич контролирует проход сквозь кулисы, каждому что-то говоря с лёгким, расслабленным выражением. Наверное, в целом он доволен. Я перестаю дышать по мере приближения. Совершенно не слышу его шёпот, будто он слышен даже не в нашей вселенной — этот бархатный шепот трудно услышать через вал звуков. Оттого он и звучит персонально каждому. Так вот...   Три шага.   Путь мимо занимает всего три шага. Три секунды тишины.   Словно я не стояла сейчас на сцене. Словно я затесавшаяся в строй девчонка совсем не из его хора. В принципе, так и есть. Даже не посмотрела на него. А он, наверняка, на меня. Он промолчал. И, наверное, имел на это полное право. Молчание весь этот год — закономерное молчание все эти три секунды. И я не знаю отчего, но чувствую за это обиду. Хотя обижаться, в общем-то, не на что.   Зайти в гримёрную, которую определили женской части нашего коллектива, я смогла только после того, как оттуда вышла последняя. Наташа. Она уже накинула на плечи свой извечный плащ — излишняя мерзлявость пожирала почти все первые и вторые голоса в нашем коллективе — и удивлённо наткнулась на меня. Наверное, от меня сейчас неимоверно пасло четырьмя сигаретами, выкуренными подряд.   —О, Саша. Ты чего так поздно? Все уже переоделись.   Я махнула рукой, натягивая улыбку:   —Задержалась у кулис. Эти взбалмошные из местного хора — не протолкнёшься.   —А, —девушка понятливо закивала, протянув мне связку дешевых ключиков с выведенными поверх металла номерками. —Закроешь тогда, как закончишь? Кравцов просил.   —Ага.   Мы с Лосевой так неожиданно и быстро поладили, что то, как она приобняла меня на прощание, не показалось непривычным. Наташа всё ещё оставалось самой приятной и душевной в хоре — более того, закрелялась в своей позиции. А ещё обижалась, когда я начинала напевать «Сам ты Наташа», и все обещала найти какую-нибудь абсурдную песню про Сашу. Не найдя, клялась сочинить сама, да что похуже. Именно прилагательное «приятная» ей и подходило. С ней было весело. Мне нравились её короткие волосы, доходящие до ушей и воздушным куполом подпрыгивающие на голове, когда она шагала. Вряд ли мне бы пошла такая прическа.   Хоть с кем-то в этом адском кружке удалось поладить.   Спешить было бы надо, однако не удивлюсь, если ровный строй ребят во главе с литератором отчалит, так меня и не дождавшись.   В огромном зеркале в пол, подсветкой обрамленном по всему периметру, печально блеснуло концертное платье. Сейчас, при ближнем и более внимательном рассмотрении, оно и впрямь казалось привлекательным. Вельвет слабо проминался швами, приятным силуэтом по минимуму обрамляя фигуру, да и в целом выглядел удачно. Белый воротник на моём был слегка помят от долгого лежания в коробке и разлуки с утюгом, но заметным это не было. И несмотря на всю эту милую симпатичность, вырез и рукава покоя мне не давали. Было бы вернее сделать их длинными, образ стал бы строже, думаю, Кравцову так даже больше нравилось бы. Но эта ткань, не доходящая толком и до локтя, позорно оголяла мои белые палки-предплечья, при каждом движении задираясь лишь выше. И спина. Спинаспинаспина. Мысли замкнулись в хоровод вокруг этого оголённого пространства.   Тревожность сверлила мозг.   Еле справившись с тугой завязкой, импульсивно и плотно затянутой в предконцертной конвульсии, стянула верхнюю часть, засмотревшись на отражение плеч. Огромные рубцовые полосы, в этой полутьме лишь больше отдающие неприятным коричневым оттенком, были худшим в жизни воспоминанием и неисправимым клеймом. Из-за них приходилось носить длинный рукав в любую погоду и извечно беспокоиться, как бы кто не коснулся плеча, когда ткань кофты недостаточно плотная. Иначе начнется излишний ажиотаж. Что это? Откуда они у тебя? Тебе не больно?   Нет, мне не больно. Мне похуй.   Я знаю, что справа одна резь доходила вплоть до лопатки. Две полоски проходили по шее. И ещё с десяток намертво упокоился на плечах. И огромная дырка в животе, с трудом зашитая. Которая кровила целый гребаный месяц от любого лишнего поворота корпуса.   Блядская жизнь уродовала не только души, но и тела. Блядская жизнь оставляла в голове всё то, что никогда не хотелось там держать. И из раза в раз это леденящее железо врезалось в моё тело, будто шампур. А я не более, чем кусок мяса, который раздерут зубами за два укуса.   Тяжёлый вздох настолько слился со стуком и щелчком на заднем фоне, что я не сразу заметила. Не сразу осознала, что в зеркале отразился ещё один взгляд, прикованный ко мне. Замерший намного ниже глаз — в этот момент я была готова отдать своё идеальное зрение даром, лишь бы решить, что мне показалось. А не быть, мать твою, уверенной в том, кто там. И куда он смотрит.   Сердце упало в пятки с каким-то треском. Треском оборвавшегося троса, полетевшего следом бесполезным клочком ниток. Когда-то этот трос казался мне прочнее всего на свете.   —Блять.   Не уверена, кто из нас это сказал, но дверь захлопнулась одновременно с тем, как я рывком осела на пол. Сука. Нетнетнет, пожалуйста, нет.   Пожалуйста, пусть это был не он. Кто угодно, только не...   Но это был он.