Скажи мне «да»…

      Разлепить веки — столь простое действие казалось сейчас непосильной задачей. Они словно склеились, и как бы Тарталья не пытался себя заставить, ему не удавалось открыть глаз. При этом грудь сдавило тревогой. Хотелось вскочить с кровати, и, движимым какой-то странной силой, рвануть в спешке в неизвестном направлении. Но его придавила невидимая плита, приковав к кровати. Да так, что даже пальцами пошевелить было трудно.        Пару раз, кажется, Тарталье все же удалось распахнуть ресницы и через пелену взглянуть на окружающее его пространство. Но его взгляд был настолько затуманен, что эти секунды бодрствования казались ему обычным сном. Он очень скоро вновь падал в объятия тьмы, из хватки которой потом еще долго не мог выбраться. Для Лин Гаунмина же, что все эти дни просидел подле своего ученика, попытки парня вырваться из небытия выглядели куда страннее. Он наблюдал лишь, как тот резко распахивал глаза, а после просто неподвижно лежал на кровати, даже не двигая глазными яблоками. Взгляд его был до того стеклянным, что казалось, перед ним лежит мертвец. Только горячее тело и мерно вздымающая грудная клетка все еще являлись доказательством того, что Тарталья жив.        Никто не мог сказать, когда он очнётся.        И очнется ли вообще.         Но спустя долгие две недели, он все же сумел найти в себе силы пробудиться от сна.        Лежа на кровати, Тарталья ощущал разливающееся тепло по телу. Оно казалось до того родным и правильным…  наслаждение, какое он испытывал в те секунды были сродни с теми, что ощущает умирающий от жажды человек, что наконец нашел колодец, полный воды. Когда потрескавшуюся от засухи землю наполняет ручеек, течение которого осторожное, тихое, будто тот боится разрушить канаву, созданную специально для него. Но Аякс чувствовал, что эта осторожность временная. Ему давали возможность привыкнуть к силе, что пока лишь теплилась в его теле. Щекотала и дразнила своим присутствием, но не удовлетворяла сполна, ведь была ничтожна мала. Насытиться ею нуждающийся не мог.       Подняться с кровати удалось не сразу. Первые минуты конечности отказывались слушаться; поднять руку не получалось, та не могла выдержать даже собственного веса. На мгновение, Тарталья даже запаниковал, не придется ли ему заново учиться ходить и писать… тело было ватным, и как бы он не старался, не мог пошевелить и кончиком пальца. И все же, в гнетущей тишине комнаты, прилагая огромные усилия, спустя некоторое время парень сумел сесть на край кровати. Такое простое действие, на какое никто не обращает внимания в повседневной жизни, далось ему с трудом, потому, приняв наконец сидячее положение, он ощутил странное чувство победы. И все же, сердце бешено колотилось в груди, страх ледяными щупальцами скручивал все его конечности пробираясь выше.  Самые ужасные мысли крутились в голове и он из последних сил подавлял в себе желание позвать хоть одну живую душу. Он знал, что выглядел сейчас крайне плохо, ужас, какой он испытывал, наверняка отражался на его лице. Холодный пот, бегающие глаза, наполненные немой мольбой. Тарталья выглядел жалко. Но он больше не хотел представать в подобном виде перед кем-либо.        Не после того, что он сделал и через что прошел.        Не после того, как переступил через принципы, наплевал на ближних, показав все свое равнодушие к их будущему.        И не после того, как пообещал себе любой ценой вернуть силы и части души.        Он больше не имел права себя жалеть и показывать свою слабость. Он лишился этой возможности уже давно, но только сейчас осознание легло на него тяжелой глыбой. Поджав губы, Аякс еще пару секунд сидел не шевелясь. И собравшись с силами, медленно начал подниматься на ватные ноги. Тупое упрямство отражалось в его глазах, пока он старался подавлять в себе все волнения, что могли затуманить разум.        Его взгляд, судорожно осматривая комнату, совершенно случайно метнулся в сторону окошка. В таком положении едва ли его волновал внешний мир, однако, заметив вдали фигуру Баи и Скарамуччи, Тарталья чуть нахмурился, задержав свое внимание на странной парочке. Эти двое мило беседовали о чем-то и на вечно недовольном лице темноволосого даже показалась ухмылка, пока осколок души активно жестикулировал, громко смеясь. В этой картине не было ничего подозрительного, но парню отчего-то стало не по себе. Ему совершенно не нравился такой дуэт. Что-то в нем казалось неестественным и неправильным. Будто кто-то из них рано или поздно должен был отгрызть голову второму.        Решив, что это не его дело, Тарталья отвернулся от окна и продолжил свой тяжелый путь до лестницы. После пересадки золотого ядра он думал, что над ним будет носиться местный лекарь, однако очнулся он в хижине у Лин Гаунмина. Вероятно, никто из учеников и наставников даже не догадывался о том, что произошло в тот вечер на чердаке в этом самом домишке…        Приблизившись на дрожащих ногах к лестнице, молодой человек на мгновение замер, глядя на крутой спуск. Но половина пути была уже пройдена и возвращаться назад он не собирался, даже несмотря на то, что это препятствие казалось непреодолимым в его-то положении. Вцепившись двумя руками в перила, он медленно начал спускаться и уже через две ступени пожалел об этом. Голова закружилась, в глазах заплясали разноцветные пятна, а после все начало меркнуть. Чтобы не свалиться с лестницы, Тарталье пришлось присесть на одну из ступеней, дожидаясь, когда взгляд прояснится…        Лин Гаунмин вошел в дом, держа корзину с травами. Его как всегда сопровождал верный последователь, чье лицо, порядком надоевшее Аяксу, не выражало уже той радости, какую молодой человек наблюдал всего тридцать минут назад. Закрыв дверь и пройдя вглубь хижины, они застали Тарталью уже сидящего за столом подле шахматной доски. Та лежала там с самого утра с не доигранной партией. И судя по растерянности, что мелькнула в глазах у Баи, вовсе не он играл с наставником…        — Очнулся. — С облегчением выдохнул мужчина, отставляя корзину в сторону. — Как себя чувствуешь?        — А как себя чувствовали остальные?        — Многие учились заново ходить. — Честно ответил наставник, окидывая его оценивающим взглядом. — Увы твое золотое ядро подходило не каждому, тело могло начать отторгать инородное нечто. Но при правильном подходе и тренировках, оно со временем привыкало к этой силе.        — Если не считать слабость… я чувствую себя довольно хорошо. — Тарталья подобрал одну из шахматных фигурок и покрутил ее перед глазами, с нечитаемым выражением о чем-то раздумывая.       — Значит твое тело приняло ядро.        — Но почему? — Молодой человек испытывающие взглянул на Лин Гаунмина.        — Об этом позаботился Доктор. — Вмешался Баи, — С самого рождения тебя окружали амулеты и прочие вещи, сделанные учениками, что некогда носили в себе твое золотое ядро. Все эти вещи были пропитаны энергией, чтобы ты с малого возраста, пропуская ци через себя, привыкал к ней. Мы отдавали эти безделушки Доктору, а он уже дарил их твоей матери.        Лин Гаунмин одарил Баи неодобрительным взглядом. А тот лишь плечами пожал:       — Вы сами сказали, что мы должны быть друг с другом честными. На этом строится доверие.          Ответом ему был тяжелый вздох мужчины, что покачав головой, присел за  стол напротив Тартальи. Его задумчивый взгляд все еще был прикован к молодому человеку, в то время как сам Аякс, игнорируя слова Баи, все еще с интересом изучал шахматную доску перед ним.        — Баи, оставишь нас? — Голос Лин Гаунмина звучал мягко, но было очевидно, что под этой просьбой был замаскирован приказ, нарушить который нельзя. И какое бы недовольство не отразилось в лице осколка, тот развернулся и, не говоря и слова, покинул их.        В хижине воцарилось гнетущее молчание. Тарталья чувствовал, что наставник хочет серьезно поговорить с ним, и от этого на душе было неспокойно. Но внешне он оставался совершенно бесстрастным, едва ли какая-то деталь могла бы выдать его волнение.        — Тарталья, я хотел бы знать, почему ты задержался в тот вечер. — Вот так, рубанув с плеча, начал мужчина. Он не стал ходить вокруг да около, не стал подбирать слов, чтобы смягчить этот допрос...        Аякс сжал зубы. Очевидно, говорить об этом после такого тяжелого пробуждения он не был готов. Поднятая тема, словно брошенный булыжник, ударила, выбивая воздух из легких. Но причина его ступора заключалась не только в том, что он понятия не имел как оправдаться… Тарталью сейчас больше волновало то, что его могли подозревать в предательстве. Он не хотел терять доверия и поддержки со стороны Лин Гаунмина. Он не хотел его разочаровывать.        Пауза затянулась…        — Нам нужно говорить друг другу только правду. Это залог доверия, верно? — Начал Тарталья, все еще вертя в руках шахматную фигурку. Голубые глаза встретились с зелеными; учитель сдержанно кивнул, сверля его нечитаемым взглядом. Он как будто пытался найти ответы на свой вопрос в его движениях и мимике. И Аякс сейчас явно тревожился. Как бы тот не пытался скрыть этого, внимательный взгляд мужчины, что прожил уже не одну сотню лет, легко считывал волнение даже в паузах, проскальзывающих в его речи.        И понимая это, Тарталья чувствовал себя как на допросе. Не хватало ослепляющей лампы, направленной в его сторону. Ему нужно было найти достойный ответ…  такой, чтобы суметь убедить даже Лин Гаунмина.        А лучший способ солгать — сказать слегка измененную правду. И умолчать некоторые детали.        — Мне нужно кое в чем вам признаться, учитель. И я… думаю вы будете иметь полное право вышвырнуть меня из школы, после того, как выслушаете меня.       Тарталья притупил взор, всем своим видом говоря о том, как тяжело ему сейчас говорить. Лин Гаунмин не стал его торопить: он терпеливо ждал, позволяя ученику собраться с мыслями. И ему в самом деле нужно было это время, ведь та история, которую он хотел рассказать, ему категорически не нравилась. Он не хотел бы делиться ею с ним никогда в жизни. И если бы не эта ситуация, он бы, вероятно, унес бы ее в могилу. Ведь уважение к напротив сидящему было настолько сильно, что упасть в грязь в его глазах было по-настоящему страшно.        — Помните ту ночь в поезде? Я никого не спас, вернулся один… — Он осекся, как будто не в силах выдавить из себя слова. — На самом деле у меня была возможность помочь людям. Я не знаю, что на меня нашло, но я поступил как самый мерзкий ублюдок. Как одна из тех тварей, которых сам ненавижу всей душой.        Тарталья зарылся пятерней в своих волосах, низко склонив голову. Он не смел сейчас поднимать глаз на Лин Гаунмина.        — Я… был зол и разочарован. В моей жизни полный кавардак и, наверное, я хотел вымести все эмоции на ком-то… испортить… тоже кому-то жизнь, чтобы мне самому было легче. И это ужасно, я понимаю. Сейчас, вспоминая обо всем, мне правда становится тошно от самого себя.  В тот день я встретил двух аристократов. Они собрали испуганных пассажиров в одном вагоне и на потеху бросили им колбу с грязной кровью. Они заверили, что сохранят жизнь только новообращенным, и после этого началась потасовка, обезумевшие от страха люди кидались друг на друга, пытаясь испить этой дряни и стать подобными тем тварям, что отняли жизни их близким… я… ничего не сделал. Я просто смотрел на всю эту бойню. Хотя мог остановить их, мог вмешаться. Учитель, я правда не увидел ничего человеческого в этой озверевшей толпе. И когда некоторые из них начали обращаться и кидаться на остальных… я убил их всех, как обычных тварей. Тварей, каких и должны истреблять заклинатели.        Парень замолк на некоторое время, отвернувшись в сторону окна. Должно быть, Лин Гаунмин подумал, что тот кончил свой рассказ.       — Тарталья…        — Нет, это еще не все. — Довольно резко прервал его Аякс, — Самое главное… я мог спасти в ту ночь хотя бы одну жизнь. Одну невинную жизнь, которая все время, что люди друг другу царапали глаза и рвали глотки, пряталась, не предпринимая никаких попыток протянуть ладонь к той колбе. Я мог помочь ребенку.        Тарталья посмотрел прямо в чужие глаза. Лин Гаунмин мог видеть всю боль, какая таилась где-то там в глубине, за упрямством и всеми попытками спрятать чувства за сжатыми губами. Эту боль невозможно было отыграть.        — Я не убил его. — Наверное, в попытке хоть немного оправдать себя перед мужчиной, поспешил заверить он, — но я подоткнул к нему одну из колб, чтобы он собственными руками отравил себе жизнь. А после, я оставил его там.        И что было хуже? Убить его или оставить в вагоне, полном трупов, чтобы мальчик превратился в монстра? Обречь его на такую жизнь, бросив в почву семена ненависти и вечной боли, какая будет следовать за ним всегда?        Кончив свою исповедь, Тарталья сжал челюсть, поставив наконец фигурку, которую он без конца вертел в руках, на шахматную доску. В доме некоторое время стояла тишина, слышно было лишь щебет птиц за окном. Никто не спешил прерывать это затянувшееся молчание, они просто смотрели друг на друга, не проронив и слова. Всем своим видом Аякс как будто говорил Лин Гаунмину: «Смотри. Смотри какой я мерзкий.»        — В тот вечер ты уходил к этому мальчику?        Услышав этот вопрос, Тарталья вдруг ощутил горечь. На мгновение он позабыл для чего именно рассказал всю эту историю… позабыл, что хотел рассказать страшную правду, чтобы скрыть за ней другую, более мерзкую ужасающую истину. И то облегчение, какое он испытал всего пару секунд назад, поделившись всеми этими событиями, моментально исчезло. И его вновь придавило. Еще сильнее, чем прежде. Но он кивнул. Через силу, игнорируя неприятное послевкусия от ситуации…        — Путь исправления начинается с осознания. — Голос Лин Гаунмина прозвучал очень тихо, понимающе. И Тарталья, наверное, мог бы испытать облегчение, если бы не понимал, что схитрил. Очень подло на его взгляд.          Рассказать человеку правду — значит открыться ему, довериться. Это часто сближает людей. И если Лин Гаунмин почувствует хоть какую-то призрачную связь между ними, то Тарталья навряд ли сможет ее разглядеть. И все потому, что не может полностью быть честным с этим человеком, как бы того не желал. Если бы он появился в его жизни чуть раньше, если бы вовремя вытянул из грязи…        — Мы все живые существа и все имеем сердце. Но сердцу свойственно черстветь со временем, если то помещено в условия, где нет места любви, состраданию и доброте. Однако… истинно добрый сильный человек, испытав боль, никогда не превратится в того, кто причиняет ее другим. Он будет оберегать людей от страданий. — Лин Гаунмин тяжело вздохнул, — Эти слова я услышал от твоей матери когда-то. В момент, когда они были особенно нужны. И теперь хочу, чтобы услышал их и ты. Тарталья, оступиться может каждый, но никогда не поздно взять себя в руки.        Аякса печально усмехнулся. Но он ничего не ответил на это, лишь задумчиво пальцами провел по углу стола.        — Учитель, когда я могу начать тренироваться?         Кажется, Лин Гаунмин хотел продолжить поднятую тему, хотел доказать Тарталье, что одна допущенная ошибка — еще не конец света. Но попытка парня увести  разговор в другое русло явно сказала ему, что не стоит пока давить. Он смиренно сцепил руки в замок.        — С сегодняшнего дня. Начнешь с малого. И с каждым днем, в зависимости от результатов, будем повышать сложность. Тебе нельзя сразу приступать к изнурительным тренировкам, твои меридианы должны нормально сформироваться и окрепнуть.        — Вы каким-то образом перекрыли поток ци, не так ли? Чтобы он не навредил мне.       — Верно. Наложил несколько печатей. Но тебе не нужно переживать, я буду снимать их по очереди, когда ты будешь готов.        — Разве на это не уходят годы у людей?       — Ты не человек. Твое тело приспособится быстрее. Но это не значит, что ты сможешь бездельничать. Если хочешь ощутимого результата, наоборот, придется работать куда больше.        Тарталья не стал задавать лишних вопросов. Он прекрасно знал, что имел ввиду наставник, сказав, что он не является человеком. Считай, его душу вырастили в пробирке… а после она заняла место настоящего ребенка в утробе матери, поглотив душу, что еще не успела увидеть на свет. Он в самом деле давно уже не человек…        — Ближайшую неделю тренировать тебя будет Баи. Мне нужно отлучиться и решить некоторые дела. И я надеюсь, вы не поубиваете друг друга за время моего отсутствия.        Тарталья не смог побороть в себе желание скривиться, он посмотрел на учителя с таким видом, будто тот ему подложил воистину что-то убогое.        — Не смотри так, ты даже представить себе не можешь какой он хороший боец. Вместо того, чтобы кривиться, следи за каждым его движением и учись. Ты должен не отталкивать его, а принять. Каким бы вредным Баи не казался, он твоя часть. Если вы сумеете поладить, уверен, из вас выйдет хорошая команда.        Тарталья, хоть и без удовольствия, но согласно кивнул. И вдруг переменился в лице: все наигранное отвращение исчезло, он стал серьезным.        — Учитель.        Лин Гаунмин поднял на него взгляд, встретившись с голубыми пронзительными глазами.        — Сильный и добрый человек, даже сломавшись, никогда не причинит боли другим… но я причиню. Причиню боль одному конкретному существу. Сделаю все, чтобы ему было как можно тяжелее.        — Тарталья, выбирая путь ненависти и отмщения, ты копаешь две могилы.       — Я не уверен, что это ненависть. Убивать его я… правда не хочу. Но если предстанет возможность, я сделаю все, чтобы сбросить его в самую пучину ада. И даже если мне самому придется упасть туда следом… пускай дождется меня у самых врат. — Последние слова он процедил с особым холодом, едва заметно усмехнувшись.        Лин Гаунмин хотел что-то ответить, но внезапно в дверь постучали. Стук был тихим и робким, не было сомнений: их покой потревожил один из юных учеников.        Мужчине пришлось подняться со своего места, чтобы пройти к двери, но его взгляд в последний момент зацепился за шахматную доску. Намеренно ли это сделал Тарталья или нет, но его действие привело к взаимному цугцвангу. Любой ход мог привести к катастрофе, причем с двух сторон. Лин Гаунмин был в проигрышном положении, но если бы у него была возможность пропустить ход, в таком же положении оказался и сам противник.         Мужчина едва заметно нахмурил брови, но уже через мгновение с непроницаемым лицом двинулся к выходу. Ожидание не оправдалось: стоило двери распахнуться, как на пороге показался молодой человек в дорогих одеждах. Он не был похож на обычного ученика или наставника… на пороге стоял молодой глава школы. И вид его был обеспокоенным.        Тарталья без капли стыда разглядывал этого человека. Ему от силы было лет двадцать пять, быть может двадцать шесть, не более. Совсем молодой, но на плечах уже такая ответственность…        Впрочем, глядя на него, Аякс теперь хорошо понимал причину, по которой заклинатели стали такими слабыми… если место главы занимали подобные люди, не мудрено, что те обмельчали за эти столетия. Он выглядел до того наивным и растерянным щенком, что хотелось его только потрепать за ухом и попросить посидеть в сторонке, дабы не мешал под ногами…        — Учитель, прошу прощения за беспокойство, но мне нужно с вами поговорить. — Его взволнованные глаза метнулись вглубь комнаты, и, наткнувшись на фигуру Тартальи, он почему-то замер со странным выражением. Непонятно чего в нем было больше: удивления или благоговения… — Я… извините, если помешал.        Лин Гуанмин поднял ладонь, прерывая поток его извинений.       — Все хорошо, мы как раз закончили. — С этими словами он обернулся к Тарталье. — Тебе нужно больше двигаться сейчас, сходи прогуляйся, Баи подхватит тебя.        Компания осколка не приносила удовольствия, но делать было нечего. Тарталья попытался подняться на ватные ноги. Краем глаза, он увидел, как глава обеспокоено сделал шаг навстречу,  желая как-то помочь, но Лин Гаунмин выставил перед ним ладонь, не позволив этого. Когда озадаченный взгляд молодого человека метнулся к наставнику, тот покачал головой, как будто говоря, что это ни к чему. И в самом деле, Тарталья выпрямился и, превозмогая себя, двинулся к выходу, стараясь держаться как можно увереннее. Глава, следящий за ним все это время, сделал шаг назад, пропуская его с уважением, после чего тут же вошел в хижину.        — Наставник Мэн, мне пришли известия…        На этом деверь захлопнулась и парень, оставшись на улице один, не услышал больше ни одного слова. Слегка нахмурив брови, Тарталья уперся рукой о стену, чувствуя, как его мутит. Но собраться с силами ему не позволили: откуда не возьмись, за спиной у него появился Баи, что громко усмехнулся, застав его в таком положении.        — Что такое, ножки подкашиваются?        — Нет, тебя увидел — блевать захотелось.        — Интересно, учитывая, что я выгляжу буквально как твое отражение, не считая волос. — окинув того взглядом, осколок души шагнул вперед, гладко ухмыльнувшись, — Тебе помочь, принцесса?        — Нахер сходи и там кому-то помоги. — Выплюнув эти слова, Тарталья выпрямился и, не глядя на парня, двинулся в только ему известную сторону.       Но убежать от неприятной компании он, конечно же не мог… и Баи, наблюдая за его попытками, с весельем пошел следом, явно получая удовольствие от безвыходного положения своего вынужденного компаньона.        — Ты оброс. Под меня косишь?        Аякс не повелся на очевидную провокацию. Проигнорировав чужие слова, он внезапно спросил:       — Этот парень, что зашел к наставнику?..       — Глава.        — Не слишком ли он молод?        — Его отец погиб два года назад. Место главы передалось ему по наследству. — Баи усмехнулся, — Он сам рад этому не был, но поделать ничего не мог.        — Полагаю, по-настоящему управляет всем этим местом Лин Гаунмин, став кем-то вроде советника?        — М… я бы так не сказал. Учитель имеет здесь некую власть, было бы глупо это отрицать. Его уважают, к его мнению всегда прислушиваются. Однако, по большей части, здесь всем руководит старейшина Ли. Старик, что в ближайшие годы уже ступит в царство мертвых. Но каким то старым маразматиком он не был, думаю, этому месту полезны люди старой закалки. Они не дают школе окончательно развалиться и испортиться.        — Потому что хуже уже некуда?        Баи улыбнулся краешком губ, многозначительно взглянув на Тарталью.        — Я считаю, что хуже уже некуда. Но наставник говорит, что яма куда глубже, чем кажется. Заклинатели пока не достигли своего дна. Боги, куда ты так усердно ковыляешь?       — Хочу увидеть Син Цю.        Баи, не замедлил шаг, но лицо его как-то странно изменилось.       — Нам в другую сторону.        — Но хижина лекаря там.        — Нам в другую сторону. — Уже более настойчиво повторил Баи.        Тарталья остановился, раздраженно вздохнув. Но не успел он ничего сказать, как надоедливый компаньон уже развернулся и пошел в сторону небольшого строения, стоящего отдельно от остальных зданий. Некоторое время он просто смотрел на его медленно удаляющуюся спину. И со стороны было похоже, что он размышляет идти ли ему следом или нет, но на самом деле, Аякс старался отдышаться и прийти в себя. Перед глазами все еще периодически темнело, даже при всем своем желании, он не мог поспеть за Баи. Но показывать свое ужасное самочувствие не хотел.        Когда зрение восстановилось, Тарталья медленно пошел в сторону здания. Хоть оно и стояло несколько на отшибе, выглядело оно очень опрятно и красиво. Как будто за ним трепетно ухаживали, невзирая ни на что. Но чем ближе к зданию он подходил, тем сильнее поднималось беспокойство в груди. Смутная тревога, причиной которой было нечто глубоко внутри него самого.       Воспоминания.        Тарталья не раз уже видел это место. Когда-то он сюда приходил очень часто и проводил много времени в этих стенах… подле табличек с именами погибших его товарищей. Осознав, куда именно его хотел привести Баи, он замер прямо у порога, не осмеливаясь переступить его. Все стало ясно как день. Он не увидит больше Син Цю, не поговорит с ним и не попросит прощения за то, что заставил ждать в тот день.       Люди могли сколько угодно убеждать его в том, что он не виноват в его смерти, что так распорядилась судьба или сами Боги. Но Тарталья знал правду и переубедить его было невозможно. Он возложил тяжкий груз вины на плечи и с ним же ляжет в могилу…        — Чего замер? — С издевкой поинтересовался Баи, облокотившись о дверной проем и сложив руки на груди. — Совесть зайти не позволяет?        Аякс был до того ошеломлен, что даже эта абсурдная тупая провокация со стороны осколка души пролетела мимо ушей. Он стоял как истукан, не в силах отвести взгляда от Баи, на лице которого читалось все презрение, какое он испытывал к нему.        — Я… я был уверен, что…       — Что его спасли? — Перебил его дух меча, взглянув куда-то в другую сторону. Как будто его устраивал абсолютно любой пейзаж, даже самый серый и унылый… лишь бы Тарталью не видеть, — Его в самом деле могли спасти. Шанс был. Если бы ты, баран упертый, не покинул школу. Надеюсь, хорошо погулял?        Тарталья сжал челюсть. Он не хотел верить в это. Всего пару минут назад он был убежден в том, что увидит Син Цю, может, слабого, может, даже прикованного к постели, но живого… должно быть, такую уверенность вселило спокойствие Лин Гаунмана, который не обмолвился и словом о нем. Словно ничего не произошло.        — Почти сразу, как наставник покинул тебя, состояние Син Цю ухудшилось: золотое ядро стало нестабильным, ци начало разрушать его меридианы с особой агрессией. Его тело не способно было выдержать той мощи, какая обрушилась на него. Поставить печати, пока ядро в таком состоянии — невозможно, наставник был бессилен. Единственным, кто мог на тот момент хотя бы немного стабилизировать энергию внутри Син Цю, был Чун Юнь. Но его помощь была полезной всего полтора часа… далее, своей энергией он мог только поддержать золотое ядро. Можешь считать, Чун Юню пришлось сидеть над трупом своего брата, чтобы для тебя, ублюдка, сохранить силу, за которой ты так гонишься. — Баи отлип от дверного проема и встал ровно, глядя теперь на Тарталью свысока, — Ты убил его. А мы, как идиоты, ради тебя из последних сил пытались сохранить то, чего ты не достоин.        Аякс поднял на него нечитаемый взгляд. Брови не сошлись к переносице, на лице его не дрогнул ни один мускул… шок исчез и на смену ему пришло только ледяное спокойствие, какому удивлен был даже сам Аякс. Но Баи это воспринял за равнодушие. Его лицо исказилось злостью и он всего за пару шагов преодолел расстояние между ними, оказавшись прямо перед лицом парня. И, схватив его за грудки, хорошенько его встряхнул.        — Мог бы хотя бы сделать вид, что тебе не плевать!        Тарталья, едва удержавшись на слабых ногах, с раздражением сдвинул брови к переносице. Плевать? Ему плевать? Вина тяжелым грузом придавила его плечи, он будет с ней жить всю свою оставшуюся жизнь и с ней же уйдет в могилу. Как можно было обвинять его в равнодушии? Когда он стоял на этой земле, чуть ли не горя от стыда лишь за то, что дышит?!        — Когда переживаешь утрату, не обязательно вымещать всю свою боль, страх и вину на других людях! Засунь обвинения себе в зад. — Он был очень слаб. В драке Тарталья бы не продержался и минуты, но несмотря на это, он даже не попытался отойти в сторону. Вместо этого он задрал подбородок, через зубы выплевывая слова. — Я виноват. И я это признаю. Но и ты здесь не святой. Если бы не вы с Лин Гуанином, Син Цю был бы жив. Поэтому, не смей перекладывать на меня все это дерьмо, ты меня понял?! Будь мужчиной и прими это.        Не дожидаясь какого-либо ответа, Аякс грубо скинул с себя чужие руки, буквально оторвав их от себя, после чего развернулся и заковылял прочь. В висках стучало, голова разболелась еще сильнее… он не мог оставаться с этим идиотом больше. У Баи была интересная особенность — он мог вывести его из себя за считанные секунды и ухудшить состояние в десять раз, всего один раз открыв свой рот.        — Не смей! Не смей даже рот открывать в сторону Лин Гаунмина! Единственное, в чем он повинен, так это в том, что ради такого эгоистичного и лицемерного придурка рисковал жизнью других учеников. Он повинен в том, что возложил на тебя слишком большие надежды, когда ты являлся лишь жалким червем, не достойным и одного его взгляда! И знаешь, да, эта вина всегда будет с ним. Этот грех всегда будет душить его.        — Надо было остановить его, когда еще была возможность. — Холодно бросил Тарталья. Он лишь слегка повернул в его сторону голову, но Баи очень хорошо увидел этот взгляд, прожигающий тебя изнутри.         Слова Аякса подействовали странным образом на осколок души. Он замер со сложным выражением, больше не предпринимая попыток догнать его или ударить…        — С таким отношением, Тарталья, все близкие тебе люди передохнут вокруг тебя. — Безэмоционально пробормотал осколок души, невидящим взглядом уставившись на его спину.        Аякс хотел пропустить все мимо ушей и продолжить свой путь, но почему-то не удержался и все же полностью развернулся к нему лицом.        Они стояли не так далеко от тренировочного поля, где еще совсем недавно было много учеников. Где слышен был звон метала и глухие удары палок. Сейчас же мимо этого поля проходили редкие фигуры оставшихся заклинателей. Школа погрузилась в гнетущую тишину: не было слышно смеха и радостных возгласов младших, никто из старших не старался утихомирить чересчур бойких и шаловливых ребят. Это место стало мертвым… и внезапно, вслушавшись в эту тишину, Тарталья понял, что эти слова были адресованы как будто не только ему.        Они предназначались им двоим.        Баи в самом деле не имел права обвинять Тарталью. И он прекрасно это знал. Потому все его чувства плескались внутри, не имея возможности полностью вылиться наружу. Ему было не с кем поговорить о случившемся, некому было высказаться и выплеснуть боль, обжигающую плоть. Он был совсем один. И Аяксу на мгновение даже стало жаль его… ведь он видел нечто знакомое в чужих глазах. Презрение к самому себе.        Но Тарталья не собирался превращаться в носовой платок. Проглотив все ругательства, он решил просто уйти, не удостоив его и словом. Для Баи, пожалуй, это было худшим наказанием. Остаться одному, не получив и капли внимания. Ни от наставника, ни от собственного осколка души. Не сумев никому рассказать о своих чувствах, что так грызут его, он будет вынужден сидеть со своими мыслями один на один.        Но это касалось и самого Тартальи. Наказывая его подобным образом, он наказывал и себя, полностью обрекая на одинокие тяжелые дни.        — Ах да, я ведь тебе новость хотел сообщить. Касаемо ситуации с вампирами. — Как бы в невзначай бросил Баи, все еще не двигаясь со своего места. — Полагаю, можешь оставить призрачные надежды увидеть своих друзей. Положение значительно ухудшилось. И с каждым днем все будет катиться в задницу еще больше. Наши обнаружили аномалию. И это не единичный случай. Мондштадт превратится в руины, точно как и другие города и страны. Рад был сообщить тебе об этом.        Сказав это, Баи руку вскинул, как бы прощаясь с Тартальей, после чего развернулся и пошел в противоположную сторону. Он явно дал понять, то не собирается рассказывать никаких подробностей… как и сам Аякс, он оставил паршивца со своими мыслями в одиночестве.