Не любитель я цветов.

— Если бы ты знал, что завтра тебя не станет, каким было бы последнее твоё желание? Субедар сначала громко и раскатисто смеётся. Ему никогда не был ясен смысл таких гипотетических вопросов, ответ на которые никогда ни на что не повлияет. И все же весело бывает поразмышлять о том, с чем в жизни столкнёшься не скоро. — Думаю, я пожелаю ужин. Да, шикар-рный ужин, горячая вкусная еда и выпивка, много выпивки и еды. А потом, раз уж не суждено было бы мне проснуться, я бы хотел без лишних мыслей уснуть в тёплой постели, начисто позабыв, что жизнь моя оборвётся. - заключает он, скрестив руки на груди, будучи явно довольным собой и своим последним желанием. — Что же до тебя? Если бы ты знал? Ветер, несущий запах затхлости и старины, забирается беспардонно под оттопыренный ворот белой рубашки. Красная церковь - место, где мыслям не дано уединиться. Тут тесно, земля пропитана гнилой иллюзией счастья. И даже шелест собственной одежды выбивает из колеи. Творец молчит, будто бы не слышал вопроса и вовсе, улыбается под маской, пожевывает губы и размышляет. Благо, его глаз выживший видеть не может, как не может видеть и мысль, сверкающую в них падающей звездой. И им торопиться некуда. Сейчас времени для разговоров более чем достаточно, ведь бывший военный остался наедине с палачом своих товарищей. Да, хотел бы он запустить в излучающую самодовольство фигуру что-нибудь тяжёлое, но под рукой не было ничего, что удовлетворило бы сейчас кровожадные намерения Субедара, и потому он смирно сидит на одной из лавочек в здании церкви, прижимает рану на боку, глядит на болезненно худой силуэт рядом с собой. Джек, кажется, совсем погряз в собственных мыслях. Высмеял бы его наёмник, услышав потаённое предсмертное желание? Оно лежит, погребенное давно в детстве, словно секретик под стеклом и слоем грязи, лежит и не тревожит душу до поры до времени. А теперь верхнюю часть защиты вероломно раскопали, обнажив режущий пальцы краями, полупрозрачный осколок. — И молчит. А я ведь вполне могу устроить тебе проводы в последний путь, знаешь? Ты меня уже порядком задолбал своей этой моралью. Читаешь мне нотации, словно я дитя малое. Почему я вообще? В поместье полно неидеальных людей! Восклицание утопло в сдавленном болезненном стоне, и после очередного спазма Наиб всё-таки заткнулся, глядя себе под ноги. — Ты выглядишь разумнее, когда вообще не раскрываешь рта. - со вздохом сожаления бормочет охотник, подставив ладони под острый подбородок. «Тебе больше идёт быть бездыханным, будто так оно и должно быть.» Джек искренне ненавидел чувство озарения. Блуждание в тумане на ощупь завсегда куда более завораживающее, чем твёрдая поступь по прямой тропе, и когда рассеивается влага, он чувствует себя таким беспомощным и разбитым, что впору бы самому нагнать тумана. А всё ж в голове не стереть прояснявшийся на мгновение путь. Он более не любопытен, и от прохождения его не будет никакой первородной радости, никакой гордости собой. — Ты хоть прочёл ту книгу? Темноволосый выпрямляется, с хрустом расправляя плечи. С такого ракурса и видна-то только испачканная и измятая накидка. Быть может, подстрелили Наиба ещё несколько лет назад, а в поместье он пришёл по инерции, да только не осталось от него ничего? — Нет. — Хорошо. В таком случае занеси её сегодня мне в комнату. Ты ведь не боишься сунуть нос в крыло охотников? Джек и сам прекрасно знал ответ, и все же нужно было задать этот провокационный вопрос, чтобы у выжившего не осталось времени подумать, хочет ли он вообще что-то нести. Не дожидаясь ответа, художник встаёт со своего места, неспешно ступая куда-то вглубь карты, правую руку спрятав в кармане. Пожалуй, это все, что ему нужно было знать. ✁_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ Потолки в крыле охотников намного выше, чем во всем остальном здании, что ожидаемо, и все же Наиб чувствовал себя среди нависающих стен и дверей страшно крохотным. Он лишь ступил за дверь, а по ощущениями попал в абсолютно иной мир, сказку про великанов из далёкого детства, про страшных и неизведанных божеств, имена которых матушка его произносила с почтением и даже ужасом. Сейчас Субедар сам очутился в одной из её фантастических историй, и по спине бегут мурашки, стоит подумать ему, что это колыбельная. «Прости, мама.» Костяшки пальцев краснеют от неоднократных соприкосновений с грубой древесиной двери. Отчего так шумит пульс в ушах, что даже стука не слышно? Постучал ли Наиб вообще? Мысли о собственной дезориентации пугают, и следующий удар по двери разбивает кулак непальца в кровь. Ну теперь-то слышно? Медная табличка с гравировкой «Jack» заскрипела и повисла на одном краю, покачиваясь на единственном уцелевшем крепеже. А боль проясняет разум. Наконец, ему открывают. Джек в халате индиго и выглаженных брюках приглашает внутрь учтивым движением руки, закрывая за Наибом дверь. На нем маска. Снимает ли он её вообще? Военный не знает, да и знать не хочет. Разглядывает увешанные картинами стены, со смешанными чувствами узнавая на одной из них себя, но вот в нос врезается запах. Неужели это… — Прошу простить за странный приём, и всё-таки прошу отужинать со мной. Небольшой стол, устланный тоненькой белой кружевной скатертью, был накрыт почти по-королевски: на фарфоровых тарелках скворчали поджаренные в собственном жиру, румяные немецкие колбаски, рядом - камбала, в пиале плавали солёные опята, картошка с луком и маслом тоже имелась и стояла прямо посреди всей композиции, окружённая приборами, бокалами и бутылками. На углу красовалась картинка с самыми разными видами хлеба, утиный паштет был тут же, соседствуя с бренди. Субедар потерял дар речи. Либо охотник ещё больше не в себе, нежели обычно, либо его, наёмника, дни действительно сочтены. Книгу перенимают у него ловкие пальцы художника, и они же позже ложатся на крепкие плечи, они же подталкивают к стулу и на него усаживают. — Да ты спятил! Я такого не видел на столе с прошлого рождества. И все же голубоглазый не смог сдержать улыбки, пусть и очень старался. Аромат, наполнивший, казалось, всю комнату от пола и до потолка, проникал в ноздри, кружил голову, сбивал с толку и усыплял бдительность, но сейчас Наиб на территории врага, ему нужно было сосредоточиться. — Я немного попотел, чтобы раздобыть всё это. Не откажешь? И правда, как тут отказать. Наёмник не отвечает, тянется к приборам. Нёбо обжигает пар, а ждать-то не хочется, хочется уже исполнить давнее желание, ощутить хоть на миг, каково это: жить в достатке, не отказывать себе в своих желаниях. И что с того, что Субедар тот, кем является? Неужто это достойно порицания после всего, что он сделал? Расшитая цветками жёлтой лилии салфеточка ложится на сверкающие от жира губы. Наслаждение прокатывается вместе с кусочками пищи к корню языка, оттуда теплом распространяется по шее и груди, оседая где-то над диафрагмой мелодичным дребезжанием отпущенной струны. Джек не ел - сидел напротив, смиренно ожидая, когда понадобится наполнить бокал счастливого бойца, и ждать долго не пришлось; спустя буквально три минуты тот обратил свой взгляд к бутылке бренди. С весёлым журчанием стакан наполняет янтарная жидкость. «Если я выпью, то мне конец. Мне конец, мама.» Рука гуркха ощутимо трясётся, с ней трясётся и поднятый бокал, плещется в нем алкоголь. Всё приятное послевкусие куда-то улетучивается. Охотник по-прежнему молчит, изучая глазами поменявшегося в лице молодого человека, и губы трогает улыбка, когда бренди одним жгучим глотком заливают в горло, когда с громким стуком на стол ставят бокал и пододвигают его к бутылке. — Как будет угодно. - наконец шепчет художник, подливая ещё. Мраком окутывала кроны деревьев подступающая ночь. Впервые за долгое время ночь чистая, безоблачная, похожая на юную красавицу-вдову в траурных одеяниях. Её ложе унизано торчащими во все стороны ветвями, почти облысевшими, но она не боится боли, прижимая к груди и стволы с жесткой корой, и распушившие свои прутья кусты, и хладный металл ограды, и всех, кто сегодня может слышать её колыбельную. Слышно, как за окном она заливается тенелюбивой птицей, как шуршит по листве озорным ветром, как мерно и тихо бренчит шаткими воротами. Серебристые лунные лучи нашли себе пристанище на донышке пустой бутылки, растекаясь по толстому стеклу. — Не комната, а блядское цветочное царство. - бормочет себе под нос Наиб, откинувшись на спинку стула. Перед глазами плыли многочисленные узоры на обоях, рельефы на картинах, да даже вышивка на салфетке туда же! — Ты че, баба какая, в окружении цветов жить? То-то ты с ума сошёл. Выживший рассмеялся собственной шутке, сползая ниже, но был пойман хозяином комнаты. — Э-эй, руки! Я сам могу! Но пьяные возгласы мало интересовали Джека. Без труда брыкающегося наёмника переносят на постель, снимают с его ног тяжелые сапоги и укладывают, укрыв одеялом. — Твою мать, я не буду здесь спать. Ишь чего удумал… В ответ темноволосый лишь кивает на дверь, присаживаясь на стул рядом с кроватью. Субедар силится встать - напрасно. Сытый и пьяный, всё, как он желал, он уже не способен поднять с чуть прохладной простыни даже палец. Оставалось лишь смотреть на стены и покорно ожидать, когда сон соизволит унять нарастающую тревогу. — Кто вообще придумал разрисовать обои сраными цветочками? Тем более такими. — Какими? - вдруг отзывается Потрошитель, вздёрнув под маской бровь. — Такими. Что это? Кувшинки и клевер? Даже обыкновенные розы смотрелись бы лучше, чем эта мешанина. — Разве? А мне вот нравится. - пожал мужчина плечами, вновь изучая привычный узор взглядом. — Тебе баб продажных резать тоже нравится. Многое говорит о вкусах, знаешь. - пренебрежительно кидает наёмник, смыкая отяжелевшие веки. — А ещё мне нравится французская литература, живопись и тосты с маслом. На это выжившему уже нечего было ответить, хотя разделить любовь Джека он мог только к тостам, и с радостью бы высказался насчёт других двух пунктов, но вот слова в голову совершенно не лезли. Засыпать в опасном месте уж точно нельзя, но так хотелось… Сладостные сновидения являются ближе к утру, но Наиб проснулся раньше. Намного раньше. Чуткость, выработанная годами на поле боевых действий, не подвела и теперь. Тощая фигура, освещаемая луной, ссутулилась, сидя за письменным столом. В полутьме комнаты сверкали в такт тихому, но страшному, холодному скрежету искры: Джек точил лезвия. Сердце голубоглазого сжалось и обвалилось по ощущениям не то что в пятки, а вовсе на первый этаж здания. В раскалывающейся от боли после целой бутылки бренди голове проносились сотни мыслей в секунду. Среди них были и живописные кровавые картины последствий этой ночи, и варианты для побега. Окно. Оно на щеколде, но её можно быстро открыть и выпрыгнуть. Далеко ли Наиб сумеет убежать? Неважно. Сейчас это совершенно неважно. Затаив на мгновение дыхание, наёмник резко подскакивает с кровати, игнорируя страшное головокружение, за этим последовавшее, и хватается за щеколду, дёргает… …и к ужасу своему обнаруживает, что она ржавая. Дёргает ещё раз. И ещё. И ещё! Ну же! Он не оборачивается, не видит, что охотник уже встал со своего места и тянет к нему длинные когтистые лапы. Он продолжает отчаянно дёргать за щеколду, и вот она поддаётся. Треск ткани, звон стекла и грохот деревянных рам о стены, глухой стук где-то внизу. В руке Джека остаётся только кусок чёрной рубахи.