Когда вся вода просеивается

На следующий день Кэйя спал допоздна. Ненависть к себе и голод боролись внутри Дилюка в течение десяти часов, прежде чем его собачий мозг, наконец, взял верх и он не начал лаять на Кэйю, пока тот не проснулся. Он ел, потому что его тело не позволяло ему не есть, но он хотел уйти. Он хотел избавить Кэйю от себя, может быть, навсегда. Он мог бы жить в Снежной. Погода там была ужасная, но, по крайней мере, холод будет напоминать ему о Кэйе. Архонты, как же он жалок. Кэйя, казалось, был в таком же дурном настроении, хотя и по другим причинам. Он ходил по гостиной вокруг пятен крови в течение часа, затем пристально посмотрел через плечо горничной, которая вошла, чтобы убраться. Иногда он делал прерывистые движения в сторону Дилюка, но Дилюк решительно встал на другом конце комнаты возле двери — компромисс между его желанием быть подальше от Кэйи и необходимостью продолжать защищать его даже спустя все эти годы — и отказался признать его прикосновение. Будь то человек или животное, Дилюк преуспевал в ясности и целеустремленности. Ему нравились цели и последствия, даже если они были ужасными. Он мог работать над первым и жить со вторым. До чего же он ненавидел эту двусмысленность. Он ненавидел то, что часть его думала, что он должен навсегда остаться собакой — даже если это означало отказ от всех других целей, которым он посвятил себя, — потому что тогда Кэйя был бы счастлив. Он знал, что не выбрал бы этот путь, но он бы очень хотел. Он хотел быть настоящим псом, чем-то, что никогда бы не причинило вреда Кэйе, потому что оно не было фундаментально сломано. Это было драматично, понимал он отстраненно, даже для него. Он хотел пойти на пробежку. Розария снова зашла через несколько часов после служанки. Она и Кэйя склонили головы, чтобы обсудить зацепки. Дилюк подумывал о том, чтобы подслушивать, но ему уже было все равно, и он был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться. Он выскользнул из двери и бросился бежать. Он был за пределами Спрингвела, когда понял, что бежал слишком долго. Он перешел на шаг и нашел лужу, чтобы напиться, а затем продолжил бежать. У него не было конкретного назначения. Он мог думать только о том, чтобы уйти, уйти, уйти отсюда. Почти так же, как в ту ночь, когда он ушел, когда потребность уйти пересилила все остальное, и он был в Фонтейне, неделю спустя, к тому времени, когда он понял, что натворил. Он бы ничего не выиграл, оставшись, и в то время он был уверен, что потерял бы больше. Но в основном он просто не мог ни о чем думать. Два месяца спустя, на границе между Сумеру и Фонтейном, он понял, что Кэйя может делать с Мондштадтом все, что захочет, без Дилюка. К тому времени Мондштадт был слишком далеко, чтобы чувствовать себя реальным, и он не мог вспомнить, почему его это волновало. Ему потребовалось три года, чтобы снова вспомнить. И сейчас он был здесь. Он был здесь, и он все сделал неправильно, с самого начала — где бы ни было начало. Он уловил запах на ветру и повернулся к нему, следуя за его источником: деревом, под которым он похоронил Глаз Порчи. Он выкопал его и понюхал, настроение еще больше испортилось от запаха грязи и небесной крови, затем поднял его и побежал обратно к Мондштадту. Звуки спора приветствовали его возвращение в квартиру Кэйеи. Он сунул нос в дверь, обнаружил, что она закрыта. Стучал по нему одной лапой, пока Кэйя не открыл ее, выглядя растрепанным и измученным. — О, спасибо, черт возьми, — горячо сказал он, опускаясь и обнимая Дилюка, прежде чем Дилюк смог понять, что происходит. — Ты думаешь, что ты такой умный, — пробормотал Кэйя в его мех. — Вот так уходить и возвращаться целый день спустя… — Он чуть не вызвал кавалерию, — сухо сказала Розария. — Я говорила тебе, что он вернется. Что у него во рту? — Что? — спросил Кэйя. Это было не похоже на него — быть таким рассеянным. Он и правда так волновался? Все тело Дилюка болело. — Могу я посмотреть? — он вынул его изо рта Дилюка и осмотрел. Выражение его лица медленно изменилось: узнавание, а затем шок. — Где ты это взял? Как, черт возьми, Дилюк должен был отреагировать на это? Он пролаял для пробы. — Что это? — Розария склонилась над плечом Кэйи. — Это… еще один Глаз Порчи? — Это принадлежало моему отцу, — Кэйя казался ошеломленным. — Дилюк забрал его с собой, когда уходил. Как ты это получил? Ты… — он нахмурился, качая головой. — Это не имеет смысла. Ты собака Дилюка? Он тебя обучал? — Он любил собак? — спросила Розария. Дилюк чувствовал, что это не самый актуальный вопрос. Он не знал, смеяться или плакать. Кэйя долго не отвечал. Выражение его лица было пугающе пустым. — Розария, — сказал он отстраненно. — Ты должна уйти. Ты была здесь весь день. — Ты уверен? — Конечно, — кивнул Кэйя, улыбаясь с пустым очарованием. Розария выглядела неубежденной. — Я вернусь завтра, — сказала она наконец. — Не делай глупостей, — казалось, что это последнее было предназначено Дилюку. Она погладила его по голове, прежде чем уйти. После ее ухода дом казался смертельно тихим, если бы не тихое, неровное дыхание Кэйи. Дилюк не мог сказать, о чем он думал; его взгляд был непроницаемым, как будто весь его интеллект отключился в целях самообороны. Он медленно двигался, вставая и исчезая в спальне. Дилюк беспомощно последовал за ним, наблюдая, как он роется в ящике в темноте. — Где оно? — пробормотал Кэйя, как-то скучно и безумно одновременно. — Я знаю, что положил это сюда, я не мог потерять его… Он нашел то, что искал — это был предмет, спрятанный в коричневый бархатный мешочек, — и с мягким стуком сел на кровать, скрыв лицо в ладонях. Дилюк подошел ближе, наполовину любопытный, наполовину головокружительно уверенный, что это было. Но от Кэйи пахло страхом и отчаянием, и он, казалось, не мог найти в себе смелости открыть мешочек. Дилюк может пожалеть об этом позже. Теперь он положил голову на колени Кэйи и тихо заскулил. — Это было бы так на него похоже, — пробормотал Кэйя, в основном самому себе. Он положил руку на шею Дилюка сбоку и, сделав глубокий вдох, открыл сумку. Его Глаз Бога все еще светился таким же красным и ярким цветом, как и в тот день, когда он его получил. Пламя внутри него выглядело живым, выглядело так, будто могло прожечь все между ним и своей целью. Он бы, если бы Дилюк не оставил это позади, убедился, что тепло больше не принадлежит ему, чтобы охранять и владеть. Если бы Дилюк не… — Черт, — просипел Кэйя. — Слава архонтам, он все еще жив, но тогда почему ты… Он поднял Глаз Порчи с того места, где бросил его на подушки. Дилюк мог бы представить, что в этот момент он почувствовал бы больше гнева, наблюдая, как Кэйя обладает всей силой, которая у него когда-либо была. Он этого не сделал. Он чувствовал себя нереальным и странным, погруженным в сон, который продолжался ночь за ночью, как бы Дилюк ни старался проснуться. Двойное сердцебиение стучало в ушах Дилюка. Он протянул одну лапу, коснувшись Глаза Бога в руке Кэйи. Трансформация охватила его. Там был огонь, очень много огня, больше, чем он знал, как с этим жить, врываясь внутрь и наполняя его обратно. Цель выкристаллизовалась в яркую, солнечно-красную ясность. Он моргнул, глядя на Кэйю человеческими глазами. На секунду он почувствовал такое облегчение, что не мог дышать. Он мог думать только о Кэйе, и, наконец, и снова согреться. Затем он разобрал выражение беззащитного шока на лице Кэйи, ужасно знакомое, хотя Дилюк видел его только один раз, и подумал: дерьмо. Он все еще стоял на коленях у ног Кэйи. Нахлынули человеческие эмоции: смущение, дезориентация. Его нос больше не работал должным образом. Все его конечности были не в том месте. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы подняться на ноги. По крайней мере, на нем все еще была одежда — запачканная и пыльная, но одежда. Маленькие милости. — Ты, — медленно выговорил Кэйя, тихо и смертоносно. — Ты был собакой. — Я могу объяснить, — быстро сказал он. — Но… — Но что, Дилюк? Несмотря на все усилия своего отца, Дилюку было нелегко извиняться большую часть своей жизни. Однако прямо сейчас это казалось самой простой вещью в мире. — Мне жаль, — сказал он. — Мне жаль, Кэйя. Выражение лица Кэйи дрогнуло: удивление, уязвимость, пустота. — Для чего? — спросил он, старательно равнодушный. — Ты специально умудрился превратиться в животное? — Ну, нет, — признался Дилюк. Он хотел, чтобы Кэйя разозлился. Гнев был бы лучше, чем жестокая апатия, в которую он отступал, защита, которую он создал, когда его загоняли в угол без выхода. Дилюк видел, как он делал это раньше — сдавался, когда не мог убежать, и убеждал себя, что ему все равно, что произойдет. Он был достаточно умен, чтобы заставить это работать. Дилюк тогда ненавидел это. Теперь он ненавидел это. — Даже если так, я обманул тебя. — Не льсти себе, — усмехнулся Кэйя. — Если бы я был внимателен, я бы понял это гораздо раньше. — Нет, — указал Дилюк. — Ты не думал, что есть на что обратить внимание. — Что ж, должно быть, приятно сознавать, что даже я иногда совершаю ужасные ошибки, — прошипел Кэйя. — Кажется, довольно часто, когда дело касается тебя. Как будто это должно было сработать, честно. Дилюк собирался игнорировать, что это сработало бы примерно три недели назад. Он должен был сосредоточиться. — Да, — все равно сказал он, потому что он был ошибкой, даже если это было не так, как думал Кэйя. — Совершаешь. Кэйя напрягся. Дилюк задавался вопросом, что происходит у него в голове. Было невозможно сказать, когда он слишком быстро просматривал реакции, чтобы Дилюк понял, чего он хотел. — Начни с самого начала, — приказал Кэйя. — Почему ты был собакой? Дилюк покраснел. — Там была ведьма, — неохотно объяснил он, и рассказал, что та сделала. — Я понимаю, — решительно кивнул Кэйя. — Ну, преступница она или нет, ее нужно поймать. Мы не можем допустить, чтобы ведьма бегала вокруг, превращая заблудших путешественников в животных. — Если это поможет… — Дилюк полностью осознавал, что это не поможет. — Я думаю, я ей просто не понравился. Кэйя покачал головой, глядя на Глаз Порчи, который все еще сжимал. — Ты должен забрать это обратно, — резко сказал он. — В конце концов, это твое. Ты знаешь, как этим пользоваться. Дилюк покачал головой. — Я больше не хочу им пользоваться, — он указал на свой Глаз Бога. — Могу я забрать его? — Можешь ли ты…? Он твой. — Ты заботился о нем все эти годы, — просто сказал Дилюк. Он поколебался, затем добавил. — Как будто ты заботился обо мне. Плечи Кэйи поникли. — Забери его, — сказал он. — Бери его и уходи. Дилюк еще мгновение смотрел на него. Он выглядел побежденным, усталым и очень, очень одиноким. Дилюк хотел посидеть с ним, дать ему что-то взамен за последние недели. Но он уже злоупотребил его гостеприимством. Он открыл рот, чтобы снова извиниться, передумал и ушел. Он ударил наугад, не имея в виду пункт назначения. Возможно, люди узнали его. Дилюк не мог найти в себе силы позаботиться, поговорить с ними. Все его мысли были погребены под грузом вины, такой вины, что он не мог поверить, что сможет достаточно извиниться. Если Кэйя никогда не простит его, Дилюку просто придется найти способ жить с этим. Он и без того дал себе достаточно времени попытаться сбежать. Кэйя заслуживал того, чтобы злиться так же сильно, как и Дилюк. Прошло много времени, прежде чем он поднял глаза и понял, что приближается утро. Вдалеке виднелся пейзаж винокурни. У него не было много вариантов. Он медленными шагами продолжил путь к ней. Аделинда невыносимо суетилась над ним. Дилюк перестал обращать на это внимание, позволив её беспокойству захлестнуть его. Она управляла винодельней в его отсутствие и заслуживала от него лучшего; ему больше нечего было дать. Он устал, ненавидел себя и обнаружил, что довольно эгоистично желает, чтобы он родился в месте, где он не стал бы таким бесконечным разочарованием для окружающих его людей. В любом случае, Аделинда была невосприимчива к его жалости к себе и, кроме того, безжалостно практична. Она отправила его спать и сказала, что приготовит еду, когда он проснется. В его комнате было чисто, простыни не были слишком затхлыми. Он не думал, что сможет заснуть в таком состоянии, но… Он был дома. Это был не тот дом, который он покинул, но он принадлежал ему настолько, насколько это вообще возможно. Сон утащил его в небытие. Он не видел снов.