Бандитский Петербург.

Короткая стрелка описывает второй штрафной круг. Он должен был вернуться два часа назад. Глаза не моргая испепеляют циферблат. Эта напряжная тревожная атмосфера пронизывает каждую молекулу воздуха. Гоголь встает с места, противно скрипя стулом, ходит по протоптанному маршруту вперед-назад и снова садится. Неестественную тишину разбавляют только учащенное дыхание и тиканье часов. Хотя, последнее наоборот, угнетает еще больше. Коле аж плакать хочется от своей беспомощности. Все-таки, он Феде не родитель, и за позднее возвращение «Блудным сыном» попрекать его не может. Но Гоголь по-настоящему волнуется. Можно было бы позвонить и решить все вопросы прям сейчас, но вдруг Достоевский рассердится? Еще хуже будет, если он занят… Ай, к черту установки, да здравствует свобода эмоций!.. Ага, недоступен.       Вот здесь нервы уже окончательно сдали. Коля швырнул мобильник на пол с такой силой, что аж соседи-тараканы наверняка вздрогнули. Парень с грохотом упал на пол, сжимая в кулаках корни волос, пытаясь выдернуть отвратные мысли из головы. Почему так плохо? Почему сердце больно колит, стоит подумать о плохом? Нет-нет-нет, отставить панику, Федька себя просто так в обиду не даст, это Гоголь уж точно знает. Но, а если его подловили где-то за углом и натолкали чем-то?! А дальше и вообще могли…       Твою ж дивизию, откуда этот ужас вообще в голове рождается, и почему именно такие картины в голове встают яснее всего?! Страх перехватывает дыхание. Коля снова лежит на полу. Он не чувствует тела, разум словно отделился. Соленые слезы сами вытекают из глаз и носа. Голос срывается в истошном крике и матерной брани, но он этого не слышит. В ушах стоит шум, который перекрывает все. Гоголь не может услышать себя. Он не слышит свой внутренний голос. Он окутан туманом паники.       Почему он так одержим?! Когда появилась эта гребаная зависимость? К легким неожиданно приливает поток кислорода, и парень аж подскакивает. Он ходит туда-сюда и продолжает яростно ругаться. Сотка снова оказалась в руках, и ой как зря. Гоголь пытается набрать, но ответа так и не следует. На этот раз, электронный великомученик отлетает в стену, и уже ломается вдребезги. От этого у Коляна еще больше накипает, и он уже совсем в выражениях не стесняется. От таких резких скачков начинает кружиться голова. Гоголь теряется в пространстве. Гнев рушит координацию. Ощущение подавленности накатывает по новой. Гоголь смотрит в одну точку и понимает, что вообще никак посодействовать не может. Он беспомощен, как слепой котёнок. Ну все, приплыли. Все эмоции как-то на нет сами собой сходят. Это безысходность. А зачем паниковать и ругаться, если ничего не поможет? Парень снова ложится на ледяной пол. Слезы сами текут. Вся эта прошедшая буря, конечно, утихла, но последствия яро отражаются в виде головной боли. Ему плохо. Немощность съедает.       Вся соль в том, что он даже в полицию позвонить не может, трое суток еще не прошло. «Ну, загулял ваш Феденька, мы что сделаем?» — скажут в лучшем случае. — Да и правда, вдруг пошел в клуб какой-нибудь, напился… — От тоски уже сам с собой говорит. Гоголь резко одернулся. Нет, Федя не такой. Ему, реинкарнации всего руслита девятнадцатых веков, людские грешные пирушки ни к чему. Да и наверняка предупредил бы. Хотя… Коля метался в своих помыслах от плохих до ужасных. Ему аж дурно стало от этого. Часовая стрелка доходила до трех. Можно, и даже нужно было бы пойти, укутаться в ватное одеяло и заснуть, но Гоголь сердцем чувствовал, что тут что-то нечисто. Он еще пару раз измерил площадь комнаты своими шагами, обреченно вздохнул и направился в противоположную сторону от кровати — к двери. Куртка была наспех накинута на плечи и даже не застегнута. На всякий случай парень прихватил с собой денег, фонарь и перочинный ножичек. Вспомнив все номера экстренных служб, он все-таки вышел из подъезда. Создавалось ощущение, что он преступление непростительное совершает. Нет, Гоголю не стыдно конечно, но… Это как будто не совсем правильно.

***

      Было принято самое разумное решение: отправиться на место работы, и обязательно тем путем, каким ходит Достоевский. Наверное, Гоголь был похож на сумасшедшего, когда с фонарем звал какого-то Федю, но на это, откровенно говоря, было уже плевать. Страх от этой жуткой тишины с каждой минутой накатывал по новой. Секунду, что это за шум? Лучше бы страх был от тишины, ей-богу… Гоголь своими ушами слышал, как кого-то избивают. И даже не столько избивают, сколько там целая драка завязывается. А что, собственно говоря, делать? Парень растерялся. Если он ввяжется, то ему еще похлеще влетит, чем «виновнику торжества». Да и несмотря на отличную физическую подготовку, он никогда не дрался. Наверное, стоило бы вызвать полицию, но пока те приедут, уже все разбегутся.       Гоголь аккуратно подкрался к стене ближнего дома. Когда он выглянул, чтобы посмотреть на происходящее, внутри все сжалось. На горизонте вырисовывалась знакомая фиолетовая макушка. Слышались страшные звуки, похожие на рычание монстров. Ноги подкосились. Почему он не двигается? Нужно же что-то делать, там же такой близкий для него человек! С каждым восклицанием становилось все хуже, будто Гоголя самого там душат. Дрожащая рука схватилась за нож, и на этом все. Он просто ждет. Ждет, и с каждой секундой ненавидит себя все больше. Это все он виновник дальнейших последствий.       Вскоре, какая-то бабулька шуганула всех. Гоголь сидел еще несколько минут, как в трансе, но отдаляющийся топот дал передышку. Он, все еще дрожа, вылез из укрытия и медленно пошел на место происшествия. В глазах двоится. Когда Коля увидел лежащую, как подстреленный медведь, тушу, захотелось отключиться. Тревога разрезала пространство между ним и пострадавшим, не давая пройти дальше. — Федя... — Дрожащий голос вот-вот сорвется. Тело попыталось приподняться, но тут же рухнуло на землю. Гоголь уже не смог держаться. Он, заливаясь слезами, кинулся к Достоевскому. Перевернув его, парень убрал слипшиеся пряди с лица и обомлел. Под глазом уже проявляется синяк, губы разбиты в кровь, нос однозначно сломан. Но больше всего испугало не это. На шее, четко возле аорты, синела огромная гематома. У Коли самого дыхание перехватило, когда он представил, что тут творилось. Пытаясь не смотреть на окровавленное и бледнеющее лицо Достоевского, он грязными руками судорожно начал набирать скорую. На удивление, они примчались довольно быстро. Федора поместили на носилки, и Гоголю аж полегчало, когда его простыней накрывать не стали. Он тоже быстро запрыгнул в «белую карету», попутно выпивая успокоительное от фельдшера. — Так как, вы говорите, все было? — Ну, я понял, что его уже давно нет, и пошел искать, а потом увидел драку, и когда они уже разошлись... — А почему не вмешались? — как нож в спину. — Я... — Гоголь потупил глаза в пол, — Я испугался. Следователь, из приехавшей совместно со скорой полицией, стала допрашивать Колю как единственного свидетеля, и, конечно же, подозреваемого. — Кто может подтвердить ваше алиби? — Нет, вы не подумайте... У меня ведь и мотивов никаких не было! Федя — моя последняя надежда. Мы очень близкие друзья. — Да знаю я вас, таких друзей... — Женщина что-то чиркнула в блокноте и уставилась на Колю. — Каждый день их отлавливаем. А вот если мой сын посмотрит, и тоже таким стать захочет? Ч т о. Гоголь в астрал вылетел от такого резкого поворота. На лице его разом проявились смущение, злость и недоумение. Подумать такого про Гоголя с Достоевским?! Мама дорогая, да это ж... Клевета чистой воды!!! Ну и что, что Федька только с ним общается?! Ну и что, что живут они вместе?! Ну и что, что стоило Достоевскому пропасть со всех радаров, как Гоголь места себе не находит? Ну и что, что Коля налюбоваться не может его личиком, а ночью не уснет никак из-за переполняющих чувств—.. Так.