Бандитский Петербург.

Белые стены давили. Нет, они душили. Такие невзрачные и убогие, незаслуженно забирали все внимание на себя. Так они еще и в глазах двоились, отчего только хуже делалось. Все вокруг плыло, взгляду буквально не за что зацепиться. Атмосфера витала какая-то страшная и гнетущая. Запахи больно резали нос и отдавались не самыми приятными воспоминаниями об этом ужасном месте. Носу, как и всей дыхательной системе, было, кстати, правда больно. Глотку ему вообще как будто вскрыли… Минуточку. Достоевский привстал. И, к его собственному ужасу, перед самым лицом четко предстала громоздкая капельница, непонятные пикающие приборы и зеленая койка, на которой он, непосредственно, и лежал. До одурманенного мозга с большим трудом, но дошло, что это за место. Федор потянулся рукой к лицу и сразу же нащупал бинты, окутывающие область шеи, носа и головы. Он даже боялся представить, как сейчас выглядит, ведь в этой комнате оказываются явно не после модного показа.       В голове начали всплывать неясные фрагменты прошедшего вечерочка. И вечерочка, судя по всему, очень дружественного, ведь Федору прямо-таки захотелось приласкать его вчерашних собеседников. То ли наркоз так действует, то ли ему вчера вместе с горлом мозг передавили, но Достоевскому срочно захотелось поделиться со следователем всеми своими воспоминаниями.       И ему наверняка после этой потасовки досталась сила управления вселенной, потому что в палату вошел доктор. — Ой, с добрым утречком! Как спалось? Ты три дня в коме пролежал! Выспался-то, спящая красавица? А то знаю я вас, студентов: полчасика в маршрутке и бегом на пары! Достоевский попытался что-то пробубнить, но вышел невнятный набор звуков. Его невнятная речь оборвалась неожиданным кашлем. — Ага… Ну, понятно все с тобой. Ладно, отдыхай, а то к тебе уже белобрысик какой-то ломится, — Врач оглядел парня и покачал головой. — Вот же ж наглые пошли, не родственники даже — а уже в реанимацию! В душе разлилось приятное тепло. Теперь понятно, кто его окликнул в самом конце той драки. Колька.       Федор сам себе улыбнулся. Ему очень уж светло сделалось, когда он представил, как и кто о нем позаботился. И, наверное, если бы не Гоголь, то лежал бы он уже в сырой земельке.       Почему-то захотелось его увидеть. Успокоить, что все хорошо. Взять за руки, поглядеть в эти большие добродушные глазки, полные слез. Усмехнуться над его излишним беспокойством, но в тоже время понять, что ты небезразличен.       Но, как говорится, недолго музыка играла, недолго фраер пировал. Все эти приятные чувства резко сменились болью, причем физической. У Достоевского резко заболело в носу, ну, или по крайней мере в том месте, где он должен был находится. Парень попытался притронуться к нему, но уже как-то и позабыл, что там у него гипс. От этого стало еще паршивее на душе. Так хотелось увидеть Гоголя. Но, судя по словам врача, это произойдет ой как нескоро. Думать об этом было невыносимо, да и боль как-то перекочевала в головную, поэтому было самое разумное решение — заснуть. Да, самое то после трехдневной комы.

***

Гоголь себе места уже неделю не находит. Число его прогулов за этот период возросло раза в два. Удивительно, как его белые косы еще не поседели от таких переживаний.       Коля — натура крайне чувственная. Вот кто-кто, а он-то самый большой любитель из мухи слона поделать. Каждый миллиметрик проблемки в квадрат возводит, если не в куб, и из «2+2» у него квадратное уравнение, решенное через теорему Виета получается. Прям алгебра какая-то, а не жизнь. Ну, что правда, то правда. Даже сейчас он успел себя двести раз понакручивать и понапридумывать всякого. И даже во все стороны успел. Сначала — про Достоевского и его не самое лучшее состояние, затем — про допросы следователя и обвинение, которое ему, собственно, даже и не выдвинули за неимением достаточных доказательств и слов пострадавшего. Наверное, Гоголь бы прям ночевал в этом маленьком холле, врачи его чуть ли не за шкирку волоча выгоняли. Ах, какие же они жестокие! Ну неужели не понимают, что он сейчас нужен Феде!.. Нужен же ведь?..        Коля даже представить боялся, что эти спасители-убийцы делают с его мальчиком!.. Так, отлично, теперь он еще больше похож на озабоченную мать. От таких противоречивых чувств голова закружилась, и Гоголю пришлось сесть на диванчик. Однако, стресс от этого не уменьшился, и у парня сначала задрожали руки. После этого, невыносимая тряска перенеслась на ноги. Возникало чувство какой-то легкой тревоги, нездорового азарта от ощущения, что он не знает, что будет дальше. Но эти ощущения сразу пропадали и сменялись здоровой обеспокоенностью и осознанием, что может произойти. Гоголь даже не знал, что из этого хуже. Живот ужасно крутило. Он взялся за голову. Хотелось плакать. Просто взять и разреветься, как ребенку, которому не купили игрушку. Нет, плохое сравнение. Плач ребенка использован в корыстных целях, а вот Гоголь правда ловит паничку. Он чувствует себя брошенным. Что же с ним будет, если… Это даже представить страшно. Кажется, что вот только подумает, только на миллиметрик эта жуткая мысль промелькнет в голове, и все действительно случится наяву.       Парень зарылся пальцами в белокурые волосы. Ему не хотелось поднимать взгляд и осознавать, что это — реальность. Что события могут произойти самые ужаснейшие, и что он их точно не переживет. Гоголь уткнулся в свои колени, и был сейчас похож на запуганного щенка.       На его плечо легла чья-то теплая рука. Коля дрогнул, но голову поднимать даже не думал. Он боялся услышать.       Услышать хоть малейший вздох, всхлип или стон. Уловить что-то похожее на «соболезную». Он не хотел возвращаться в эту жестокую, холодную явь. А зачем, когда есть свой мирок, в котором все хорошо? — Вам дать воды? — Мужчина решил первый нарушить эту молчанку. Все, деваться некуда. Гоголю кажется, что ему бросили вызов. Доктор как будто бы нарочно доканывает и наседает. Он же видит, как все плохо! Так зачем?.. — Что с ним? — парень тяжело поднимает глаза. В голосе слышится дрожь. Ему невыносимо тяжело.       Какой же он молодец. Гоголь мысленно делает пометку, что смог переступить эту грань. От очередной подводящей, так сказать, черты, он не ушел. Не возникло необходимости искать отговорки, вилять и плутать. Все получилось. Он не бежит от проблем.       И кажется, что Кольке все равно на то, что получит в ответ. Но, если и возвращаться в реальность, то целиком. Секундная уверенность сменяется ужасом тягучего ожидания. — Федор очнулся. И все?! Сейчас у Гоголя не просто камень с души упал, а настоящий обвал произошел. Ой, кажется, он тоже стал его частью. Парень обнаружил свое тело на полу рядом с диванчиком. Тело, слава богу, пока что подчинялось мозгу. Над ним теперь стоял врач и тряс за плечи, но в его глазах тоже сверкал какой-то огонь счастья. — У нас реанимации кончатся, если вы все так падать будете. — Доктор, я не сплю?! — Гоголь, как будто это не он только что в обморок шандарахнулся, снова подскочил к мужчине. — Да, все хорошо. Я поздравляю вас. Все плыло и косилось, но Колю это не останавливало. Он зажал доктора в крепкие объятия и… заплакал.       Слезы катились по счастливому лицу. Он успел несколько раз поблагодарить и врачей, и Вселенную. Даже занятия поклялся не прогуливать, лишь бы с Федей все хорошо было. Все это выходило через огромный всплеск долго копившихся и моментально испарившихся эмоций.       Как странно, что люди боятся и слезинку проронить от страха, но как только что-то хорошее случается — сразу в слезы. Все в себя копят, вот и срываются.       На Гоголя уже стали оборачиваться люди, но ему было как-то все равно. И даже если бы их мнение что-то значило, парень все равно не остановится. Эмоции сами били через край. Врач подал Гоголю стакан воды, чтобы тот хоть немного пришел в себя. — Спасибо, Боже! И… И вам спасибо, доктор!.. — Коля с искренним счастьем и вздохами обращался к ним обоим. Он сделал глубокий вдох и прочесал пальцами волосы. На его лице сама вырисовывалась улыбка неподдельной радости. — Сейчас он только отходит и чувствует себя все еще неважно. Приходите через недельку-другую, его уже должны будут в стационар перевести.