Бандитский Петербург.

Ветер развивает распущенные волосы и путает их. Ноги сами несутся по асфальту, неуклюже обгоняют возмущенных прохожих. Попутно они заносят в магазин и останавливаются в растерянности. Набрав охапку рыжих апельсинов — главных проводников болеющих — снова выметается на улицу. Погода как будто знает о предстоящем счастье, поэтому подстраивается под самую любимую. Хлопья снега нежно опускаются на непокрытую голову и наспех застегнутую куртку. Морозец кусает уши и щеки, заигрывает. Глаза блестят, зубы сами оголяются и выстраиваются в ровненькую улыбку счастья.       Гоголь похож на собаку. На дождавшегося Хатико. И вот он мчится к больнице чуть ли не на четырех конечностях. Будь у Кольки хвост, он бы бешено им вилял сейчас. Кажется, что он прибежит в больницу и выполнит любую команду своего хозяина. И присядет, и привстанет, и лапку даст. Только бы он больше никуда не ушел.       На своих длинных ногах он мигом долетает до пункта назначения. Немного мешкается у входа, подскакивает к регистратуре, и… А что дальше? Неловко. Черт, он ведь даже не додумался записаться или хотя бы позвонить, узнать, во сколько часы приема… Полная женщина исподлобья смотрит на парня. Снег на его голове предательски тает. Растворяется по-партизански. Крупные капли на куртке девственно чистыми ручейками стекают на пол и тут же становятся единым целым с мутной лужей от ботинок. Гоголь топчется на месте, не знает, куда податься. Сердце от такой долгой пробежки громко стучит, от прерывистого дыхания хочется язык на бок высунуть.       Наконец глаза находят себе опору, и то, только после надменного тетиного «чавой хотели, маладой человек?» — А? А я это… Я к больному пришел. Триста пятнадцатая палата вроде… Ээ, как попасть я туда могу? Женщина ничего не отвечает. Своими скрюченными пальцами она перелистывает пожелтевший журнал и еще раз окидывает взглядом неординарную внешность парня. Сейчас подумает еще чего-нибудь… — Часы приема начнутся через десять минут. Подождите пока, вас скоро проводят. Господи, думает Гоголь. Слава Богу. Как же ему всегда везет в таких ситуациях!.. Если многого от жизни не требовать — вполне можно везунчиком быть. И, наверное, сидя за этой стойкой человек помоложе, он бы плюнул на эти десять минут и разрешил Кольке подняться. Видит же, как волнуется, чёрт. А старушенция эта… Ух, сразу чувствуется, недобрая у нее аура! А может, именно из-за нее больные сюда попадают и не возвращаются?..       Пребывая в своих философских мистических размышлениях насчёт несчастной дамы, которая Гоголю начала казаться чуть ли не дьяволом воплоти, он и не заметил, как время прошло. А еще он не заметил, как к нему подошел тот же самый врач, с которым состоялся диалог ранее. Да, действительно, тот же самый: легкая небритость, очки, белоснежный халат и улыбка, как в рекламе «колгейта». Ах, а вдруг он с этой регистраторшей в сговоре?! — Здравствуйте! Вы меня слышите? Вам что, опять поплохело? Водички подать?.. Эй, чего вы на меня так смотрите?! — мужчина тряс за плечи, чуть присев на корточки. У Гоголя возникло странное чувство дежавю. — А?.. А… А!.. — Какой у нас с вами информативный диалог получается. Парень потряс головой, вставляя мозги на место. — Николай, вас проводить к вашему… Эм… — Доктор замялся. — Да! Конечно… К Федьке моему, хаха!..

***

Он прислушивается к ритму своего дыхания, пульса и шагов. На удивление, вся троица совпадает. Или он просто пытается их подстроить. Прям как свои мысли насчет Достоевского.       Плавными движениями, чтобы ни в коем случае не сбиться, иначе все падет крахом, Гоголь медленно перетекает на второй этаж, просачивается из лифта на площадку, ползет по кремовому кафелю. Режим невидимости активен. Сейчас парню присущи все качества слизняка, и внешность в том числе: Коля буквально позеленел от волнения.       Шаги нужно замедлить, а дыхание учащается. Черт, черт. Вот он уже остановился у двери, но сердце остановить не получается. Ужас, как нечестно!       Дверь отворяется, и Гоголь, как тень, на которую упал луч света, растворяется. Выходит из-под контроля. Все три фактора сбились и перемешались между собой. Теперь бурный поток эмоций не контролируется. — Федюш?.. — дрожащие руки приоткрывают дверь. Из палаты слышно попикивание приборов. Гоголь решается зайти. Перед ним лежит распластанный Достоевский в больничной рубахе. Его нос перемотан, под глазом алеет опухший синяк. Губы неровно зашиты, но даже эти швы не смогут скрыть последствий. Фиолетовые крашеные волосы вымылись в грязный и заметно отросли. Федор находится в таком виде, в котором сам бы никогда не представился обществу, и тем более Гоголю. Однако, его мнение здесь никому нахер не нужно, и Гоголь видит его, каким хочет. Слава Богу, что вообще видит. — Коль, ты не вовремя. Не вовремя. Ага. Вот так вот, да? Он тебе апельсины таскает, а ты «не вовремя». Ах, сейчас он развернется, уйдет и больше не вернется!.. Вот сейчас, и… И Гоголь со всей дури бежит к Достоевскому в объятия. Да, Федька бунтует и пытается вырваться, но опять же, твое мнение не учитывается!!! — Коль, ты меня чуть букетом не снес… — продолжает он свою шарманку. Парень еще не понял. Не услышал. Он не чувствует, как на его плече буквально захлёбываются слезами.       Легкомысленные ромашки свисают за спиной. Также ее обхватывают две бледных, еще отдающих морозом руки. Перед туловищем сидит парнишка-блондин с растрепанными космами и плачет. Достоевский все еще в недоумении. — …Кто-то умер?.. — первое, что приходит в голову, когда закатывается такая истерика. — Федька, ты… — красные глаза на секунду отрываются от плеча и смотрят как-то непривычно сердито. — ты чуть не умер!.. — Ну не умер же… — самый глупейший ответ, способный страдающего разгневать еще больше.       По башке прилетает стеблями цветов. «Хорошо, хоть не розы» — успевает подумать Фёдор. В голову пришла мысль, что сцена, в которой он оказался, неприлично похожа на сюжет российской мелодрамы, или, чего похуже, фанфика несмышленого малолетнего человечка. Но, на удивление, этот сюжет не вызывает отвращения и презрения, как бывало с прочитанными по большой ошибке легкими романами. Достоевский мысленно винит себя за это. Как же так, он, любитель высокой литературы, вот так попал в клишированную историю!..       Однако, все мы грешники. Парень вжимается тоже в плечо. Немного неловко. Он ведь, по-сути, раньше не обнимался особо. Только по… Ээ, праздникам? Да даже на них не обнимался. Надо подумать… А впрочем, знаете, пропустим этот момент..!       У Феди действительно не было потребности в тактильности. Но сейчас… Нет, он не полюбил ее резко. Просто… Просто он знает, что Гоголь любит все это, и так захотелось ответить ему, показать, как он его… Любит. л ю б и т. Это слово отдалось в голове противными насмешками. Как это так, сам Федор Михайлович, когда-то заперший свои чувства в темном чулане и отказавшийся от них напрочь. Федор Достоевский, так долго учившийся не грубить взрослым, переживать переходный возраст и не выходить из полумертвого состояния. Федька, который спал на сончасу и ел самые противные каши. Нельзя выделяться. Нельзя чувствовать.       И вот, когда эти установки застопорились в голове, камнем перебили все ручьи и он превознесся выше самого Создателя, его голова выкидывает такое?! А, плевать. Нет, ну серьезно. Зачем все эти переживания?.. Думали, тут будет душераздирающее описание осознанности своих чувств? Не-а, Достоевский уже давно выше этого. Он всегда был выше этого. Он не привык что-то решать и куда-то вмешиваться. Все это — для простолюдинов, которые серьезно думают, что способны повлиять на Судьбу-матушку. Если так надо — значит так надо. Шикарный девиз по жизни, однако.       Парень на секунду отрывается и заглядывает в заплаканные глаза. Заглядывает с трудом, потому что один из собственных все еще под повязкой, а второй не восстановился полностью. Достоевский кладет здоровую руку на плечо Гоголю. — Эм… Прости… Меня… — выдает он хрипло. — Обычно же это говорят, когда чувствуют вину?.. Сейчас действительно неловко. Извиняться всегда трудно, и после раскаяния, как правило, еще хуже становится. Но все эти людские социальные потребности все еще настигают Его-Величество-Хладнокровие, поэтому выбора не остается. — Ты… Что… — Гоголь внимательно вглядывается в лицо напротив и приближается. — Ты покраснел! — Что?! Ты, блин, идиотина! — Да нет, ну серьезно, ты посмотри! Ха-ха, покраснел!.. А я думал, у тебя трупный цвет кожи! Ну-ка, погляди сюда, — Колька достает телефончик, который еле-еле удалось починить, ведь чуть ранее он поцеловался со стеной. — Такую редкость надо запечатлеть! — Убери. Коля, твою дивизию. Достал ты меня уже… — Говорит мягко и без упрека. Так непривычно. — Я тебя тоже люблю. — Фу, не говори так больше. Слишком частое клише.